— О, не говорите мне, не мучайте меня хоть теперь! — прервала Наташа, горько плача, — мне всё уже сказало сердце, и давно сказало! Неужели вы думаете, что я не понимаю, что прежняя любовь его вся прошла… Здесь, в этой комнате, одна… когда он оставлял, забывал меня… я всё это пережила… всё передумала… Что ж мне и делать было! Я тебя не виню, Алеша… Что вы меня обманываете? Неужели ж вы думаете, что я не пробовала сама себя обманывать!.. О, сколько раз, сколько раз! Разве я не вслушивалась в каждый звук его голоса? Разве я не научилась читать по его лицу, по его глазам?.. Всё, всё погибло, всё схоронено… О, я несчастная!

«Обращаю ваше внимание на нелегитимный характер президентских выборов 1996 года и, в частности, победы на них во втором туре Ельцина Б. Н. Об этом позже, в период своих президентских полномочий заявил президент РФ Медведев Д. А.», — сказано в обращении.

Алеша плакал перед ней на коленях.

— Да, да, это я виноват! Всё от меня!.. — повторял он среди рыданий.

Ну, это давно ни для кого не секрет. Например, в ходе встречи с лидерами незарегистрированных политических партий, прошедшей зимой 2012 года в резиденции Горки, тогдашний президент Медведев прямо заявил присутствующим о проигрыше Ельциным выборов 1996 года. Он сказал: «Вряд ли у кого есть сомнения, кто победил на выборах президента 1996 года. Это не был Борис Николаевич Ельцин». Не секрет и то, что накануне президентских выборов 1996 года был сформирован пул банкиров, предоставивших финансовые ресурсы в распоряжение штаба действовавшего президента Бориса Ельцина. Вместе с использованием административного ресурса это позволило обеспечить решающее преимущество его кандидатуры при освещении предвыборной гонки в СМИ.

— Нет, не вини себя, Алеша… тут есть другие… враги наши. Это они… они!

— Но позвольте же наконец, — начал князь с некоторым нетерпением, — на каком основании приписываете вы мне все эти… преступления? Ведь это одни только ваши догадки, ничем не доказанные…

— Доказательств! — вскричала Наташа, быстро приподымаясь с кресел, — вам доказательств, коварный вы человек! Вы не могли, не могли действовать иначе, когда приходили сюда с вашим предложением! Вам надо было успокоить вашего сына, усыпить его угрызения, чтоб он свободнее и спокойнее отдался весь Кате; без этого он всё бы вспоминал обо мне, не поддавался бы вам, а вам наскучило дожидаться. Что, разве это неправда?

Писатель Эдуард Лимонов утверждает, что на выборах 1996-го Ельцина поддержало всего 6 процентов населения. По его словам, ельцинской командой была проведена работа по фальсификации выборов, при этом высокопоставленные чиновники сейчас не стесняются и открыто рассказывают о «большом надувательстве» — так эти выборы назвали в СМИ. «Он (Борис Ельцин. — И. М.) выглядел, как бомж, как алкаш. Да и был алкоголиком, что тут скрывать — все эти дирижирования оркестром, когда абсолютно пьяный Ельцин «руководил» немецким ансамблем, его визит в Исландию, где он даже не смог выйти из самолета… Это было отвратительное впечатление. За него было стыдно. Поэтому я считаю, что компетентные органы могут дать оценку тем выборам, на которых Ельцин продемонстрировал полное пренебрежение к правам и свободам граждан России».

Световой меч вернулся в руку Торлиза всего за полсекунды до того, как дроиды пристрелялись. Но для джедая этого мгновения хватило с лихвой. Меч в руке Торлиза потерял очертания, извиваясь, как нападающий мактир, когда джедай отбивал бластерные выстрелы обратно в дроидов. После пары залпов в запретной зоне лежало уже три искореженных СТАПа с дроидами.

— Признаюсь, — отвечал князь с саркастической улыбкой, — если б я хотел вас обмануть, я бы действительно так рассчитал; вы очень… остроумны, но ведь это надобно доказать и тогда уже оскорблять людей такими упреками…

Убирая меч, Торлиз развернулся и побежал, следуя за мальчиком, который был на полпути к особняку. Джедай сделал всё, что мог, чтобы предупредить всех, кто находился внутри завода, об опасности. Теперь пришло время к ним присоединиться.

— Доказать! А ваше всё прежнее поведение, когда вы отбивали его от меня? Тот, который научает сына пренебрегать и играть такими обязанностями из-за светских выгод, из-за денег, — развращает его! Что вы говорили давеча о лестнице и о дурной квартире? Не вы ли отняли у него жалованье, которое прежде давали ему, чтоб принудить нас разойтись через нужду и голод? Через вас и эта квартира, и эта лестница, а вы же его теперь попрекаете, двуличный вы человек! И откуда у вас вдруг явился тогда, в тот вечер, такой жар, такие новые, вам не свойственные убеждения? И для чего я вам так понадобилась? Я ходила здесь эти четыре дня; я всё обдумала, всё взвесила, каждое слово ваше, выражение вашего лица и убедилась, что всё это было напускное, шутка, комедия, оскорбительная, низкая и недостойная… Я ведь знаю вас, давно знаю! Каждый раз, когда Алеша приезжал от вас, я по лицу его угадывала всё, что вы ему говорили, внушали; все влияния ваши на него изучила! Нет, вам не обмануть меня! Может быть, у вас есть и еще какие-нибудь расчеты, может быть, я и не самое главное теперь высказала; но всё равно! Вы меня обманывали — это главное! Это вам и надо было сказать прямо в лицо!..

Сегодня «царю Борису» ставят памятники и открывают центры его имени. Скандальная история с Ельцин-центром очень соответствует стилю правления самого Бориса Николаевича. Огромное, помпезное здание, на которое истрачены огромные средства, и это в стране, где большинство, особенно в регионах, живет очень бедно. Роскошь на фоне нищеты — как раз стиль девяностых, ельцинский стиль. Многие именно это ему и ставят в вину. Иные — за буквально изнасилование страны на выборах 1996 года на деньги семибанкирщины, всех этих Гусинских, Смоленских, Березовских.

И Торлиз очень надеялся, что окажется там раньше дроидов.

— Только-то? Это все доказательства? Но подумайте, исступленная вы женщина: этой выходкой (как вы называете мое предложение во вторник) я слишком себя связывал. Это было бы слишком легкомысленно для меня.



— Чем, чем вы себя связывали? Что значит в ваших глазах обмануть меня? Да и что такое обида какой-то девушке! Ведь она несчастная беглянка, отверженная отцом, беззащитная, замаравшая себя, безнравственная! Стоит ли с ней церемониться, коли эта шутка может принесть хоть какую-нибудь, хоть самую маленькую выгоду!

Однако в череде грехов Ельцина указывают на один, самый тяжелый. Ради того, чтобы получить власть в России, Борис Николаевич пожертвовал СССР. Под рюмку водки в Беловежской Пуще подмахнул документы, определившие трагическую судьбу огромной страны. Все россказни о том, что иначе была бы гражданская война, — чушь. Она и так была — в Закавказье, в Приднестровье и в Средней Азии… В Донбассе она идет сейчас, в Казахстане, видимо, еще будет. Война случается от нерешенных проблем. Проблема русских в 1991-м решена не была, не решена и сейчас. Русские — самый большой разделенный народ в мире, и виноват в этом Ельцин. Только он мог, если бы захотел, остановить распад большого, мощного государства. Его подельники по «убийству» СССР — Шушкевич и Кравчук — даже не пикнули бы, если бы Ельцин только заговорил о том, чтобы защитить права русских, остающихся в этих республиках. Да и если бы обозначили новые границы с Крымом и Донбассом в составе России, тоже никто бы не возразил. Это была воля центра, ее олицетворяла Москва. Но он не сделал ничего. Торопился воцариться в Кремле единолично. И воцарился — на беду русским людям.

— В какое же положение вы сами ставите себя, Наталья Николаевна, подумайте! Вы непременно настаиваете, что с моей стороны было вам оскорбление. Но ведь это оскорбление так важно, так унизительно, что я не понимаю, как можно даже предположить его, тем более настаивать на нем. Нужно быть уж слишком ко всему приученной, чтоб так легко допускать это, извините меня. Я вправе упрекать вас, потому что вы вооружаете против меня сына: если он не восстал теперь на меня за вас, то сердце его против меня…

***

— Нет, отец, нет, — вскричал Алеша, — если я не восстал на тебя, то верю, что ты не мог оскорбить, да и не могу я поверить, чтоб можно было так оскорблять!



— Слышите? — вскричал князь.

Следует строить не центры его памяти, а, напротив, провести радикальный пересмотр его наследия. Заклеймить, припечатать бывшего партаппаратчика как жадного до власти политического неудачника. Ведь либеральный реванш, который пытались и пытаются организовать в России, нуждается в культовых личностях, которые будут символизировать и легитимировать приход к власти, сохраняя преемственность.

— Наташа, во всем виноват я, не обвиняй его. Это грешно и ужасно!

– Надеюсь, Вы поймете, насколько это неожиданно, – коммандер Роштон говорил, передавая инфопланшет обратно специалисту. – Мы рассчитывали, что материалов хватит на полные четыре недели. На самом деле, при достигнутой производительности, пополнение запасов потребуется уже через две.

— Слышишь, Ваня? Он уж против меня! — вскричала Наташа.

– Я не удивлен, – отозвался Дориана. – \"Творения спаарти\" оправдывают репутацию уникального производства.

— Довольно! — сказал князь, — надо кончить эту тяжелую сцену. Этот слепой и яростный порыв ревности вне всяких границ рисует ваш характер совершенно в новом для меня виде. Я предупрежден. Мы поторопились, действительно поторопились. Вы даже и не замечаете, как оскорбили меня; для вас это ничего. Поторопились… поторопились… конечно, слово мое должно быть свято, но… я отец и желаю счастья моему сыну…

— Вы отказываетесь от своего слова, — вскричала Наташа вне себя, — вы обрадовались случаю! Но знайте, что я сама, еще два дня тому, здесь, одна, решилась освободить его от его слова, а теперь подтверждаю при всех. Я отказываюсь!

– Вы можете гордиться тем, что обладаете таким ценным ресурсом, лорд Бинали, – согласился Роштон, обращаясь к лорду. – Бинали не отвечал. Дориана отметил, что лорд был особенно молчалив в последнее время, пока его завод штамповал всё новые и новые цилиндры для клонирования. Роштон или не заметил молчания собеседника, или был к этому равнодушен.

— То есть, может быть, вы хотите воскресить в нем все прежние беспокойства, чувство долга, всю «тоску по своим обязанностям» (как вы сами давеча выразились), для того чтоб этим снова привязать его к себе по-старому. Ведь это выходит по вашей же теории; я потому так и говорю; но довольно; решит время. Я буду ждать минуты более спокойной, чтоб объясниться с вами. Надеюсь, мы не прерываем отношений наших окончательно. Надеюсь тоже, вы научитесь лучше ценить меня. Я еще сегодня хотел было вам сообщить мой проект насчет ваших родных, из которого бы вы увидали… но довольно! Иван Петрович! — прибавил он, подходя ко мне, — теперь более чем когда-нибудь мне будет драгоценно познакомиться с вами ближе, не говоря уже о давнишнем желании моем. Надеюсь, вы поймете меня. На днях я буду у вас; вы позволите?

Я поклонился. Мне самому казалось, что теперь я уже не мог избежать его знакомства. Он пожал мне руку, молча поклонился Наташе и вышел с видом оскорбленного достоинства.

– Не знаю, упоминал ли господин Дориана, что эти цилиндры являются более совершенной моделью в сравнении с теми, что использовались на Камино, – продолжал коммандер, медленно поворачивая голову и оглядывая гудящую, как улей, производственную зону. – Это основная проблема изолированных миров: трудно сохранять технологическое превосходство. Эти устройства смогут производить клонов в десять раз быстрее, чем каминоанские. Мы запустим пару миллионов таких цилиндров, и сепаратистам останется лишь попрощаться со своей драгоценной армией дроидов.

Глава IV

Несколько минут мы все не говорили ни слова. Наташа сидела задумавшись, грустная и убитая. Вся ее энергия вдруг ее оставила. Она смотрела прямо перед собой, ничего не видя, как бы забывшись и держа руку Алеши в своей руке. Тот тихо доплакивал свое горе, изредка взглядывая на нее с боязливым любопытством.

Внезапно Роштон нахмурил брови:

Наконец он робко начал утешать ее, умолял не сердиться, винил себя; видно было, что ему очень хотелось оправдать отца и что это особенно у него лежало на сердце; он несколько раз заговаривал об этом, но не смел ясно высказаться, боясь снова возбудить гнев Наташи. Он клялся ей во всегдашней, неизменной любви и с жаром оправдывался в своей привязанности к Кате; беспрерывно повторял, что он любит Катю только как сестру, как милую, добрую сестру, которую не может оставить совсем, что это было бы даже грубо и жестоко с его стороны, и всё уверял, что если Наташа узнает Катю, то они обе тотчас же подружатся, так что никогда не разойдутся, и тогда уже никаких не будет недоразумений. Эта мысль ему особенно нравилась. Бедняжка не лгал нисколько. Он не понимал опасений Наташи, да и вообще не понял хорошо, что она давеча говорила его отцу. Понял только, что они поссорились, и это-то особенно лежало камнем на его сердце.

– Что с ними происходит?

— Ты меня винишь за отца? — спросила Наташа.

– С кем? – не понял Дориана. Он проследил взгляд коммандера до платформы управления. Пять обслуживавших её крансоков дрожали как бракованные репульсорные лифты, они мерцали от разноцветных вспышек, исходящих из-под прозрачного покрова.

— Могу ль я винить, — отвечал он с горьким чувством, — когда сам всему причиной и во всем виноват? Это я довел тебя до такого гнева, а ты в гневе и его обвинила, потому что хотела меня оправдать; ты меня всегда оправдываешь, а я не стою того. Надо было сыскать виноватого, вот ты и подумала, что он. А он, право, право, не виноват! — воскликнул Алеша, одушевляясь. — И с тем ли он приезжал сюда! Того ли ожидал!

Но, видя, что Наташа смотрит на него с тоской и упреком, тотчас оробел.

– Что-то не так, – объявил Бинали, освобождаясь от угрюмости.

— Ну не буду, не буду, прости меня, — сказал он. — Я всему причиною!

— Да, Алеша, — продолжала она с тяжким чувством. — Теперь он прошел между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь. Ты всегда в меня верил больше, чем во всех; теперь же он влил в твое сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину твоего сердца. Черная кошка пробежала между нами.

Обойдя Роштона, он бросился к платформе и взбежал на нее, перепрыгивая через ступеньки.

— Не говори так, Наташа. Зачем ты говоришь: «черная кошка»? — Он огорчился выражением.

Когда Дориана и Роштон догнали лорда, он уже склонился над ближайшим крансоком. Глаза Бинали внимательно изучали меняющиеся узоры на хитиновом панцире. Оказавшись ближе, Дориана мог видеть, что возникающие комбинации были более разнообразные и сложные, чем он думал.

— Он фальшивою добротою, ложным великодушием привлек тебя к себе, — продолжала Наташа, — и теперь всё больше и больше будет восстановлять тебя против меня.

— Клянусь тебе, что нет! — вскричал Алеша еще с большим жаром. — Он был раздражен, когда сказал, что «поторопились», — ты увидишь сама, завтра же, на днях, он спохватится, и если он до того рассердился, что в самом деле не захочет нашего брака, то я, клянусь тебе, его не послушаюсь. У меня, может быть, достанет на это силы… И знаешь, кто нам поможет, — вскричал он вдруг с восторгом от своей идеи, — Катя нам поможет! И ты увидишь, ты увидишь, что за прекрасное это созданье! Ты увидишь, хочет ли она быть твоей соперницей и разлучить нас! И как ты несправедлива была давеча, когда говорила, что я из таких, которые могут разлюбить на другой день после свадьбы! Как это мне горько было слышать! Нет, я не такой, и если я часто ездил к Кате…

– Они чем-то расстроены, – пробормотал Бинали. – Нарушение какого-то запрета…

— Полно, Алеша, будь у ней, когда хочешь. Я не про то давеча говорила. Ты не понял всего. Будь счастлив с кем хочешь. Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать…

– Вы можете читать их знаки? – уточнил Роштон. – Не знал, что они способны…

– Заткнитесь, – оборвал его Дориана. Роштон в недоумении уставился на чиновника.

– Трава, – коротко продолжил Бинали. – Кто-то или что-то находится на южной полосе травы.

– И это всё? – в голосе Роштона слышалось презрение. – Наверное, какой-нибудь глупый ребенок из города.

Вошла Мавра.

– Нет, – настаивал Бинали. – В этой части Картао все строго соблюдают правило. Либо это кто-то из ваших людей… – лорд сделал паузу и пристально посмотрел на Дориану. -…либо сепаратисты, – закончил Дориана за него, доставая комлинк. – Коммандер: боевая тревога!

— Что ж, подавать чай, что ли? Шутка ли, два часа самовар кипит; одиннадцать часов.

– Это смешно! – Роштон продолжал гнуть свою линию, но тоже вытащил комлинк и начал вводить код. – Как они могли?..

Она спросила грубо и сердито; видно было, что она очень не в духе и сердилась на Наташу. Дело в том, что она все эти дни, со вторника, была в таком восторге, что ее барышня (которую она очень любила) выходит замуж, что уже успела разгласить это по всему дому, в околодке, в лавочке, дворнику. Она хвалилась и с торжеством рассказывала, что князь важный человек, генерал и ужасно богатый, сам приезжал просить согласия ее барышни, и она, Мавра, собственными ушами это слышала, и вдруг, теперь, всё пошло прахом. Князь уехал рассерженный, и чаю не подавали, и, уж разумеется, всему виновата барышня. Мавра слышала, как она говорила с ним непочтительно.

– Ответа нет, – сказал Дориана, переключая частоту. – Коммандер?

— Что ж… подай, — отвечала Наташа.

— Ну, а закуску-то подавать, что ли?

– Связь нарушена, – догадался Роштон, скептицизм в его голосе немедленно исчез.

— Ну, и закуску, — Наташа смешалась.

– Что нам делать? – Бинали явно нервничал: он оглядывался вокруг, как будто ожидал, что на него из дренажных решеток сейчас же выпрыгнет армия дроидов.

— Готовили, готовили! — продолжала Мавра, — со вчерашнего дня без ног. За вином на Невский бегала, а тут… — И она вышла, сердито хлопнув дверью.

Наташа покраснела и как-то странно взглянула на меня. Между тем подали чай, тут же и закуску; была дичь, какая-то рыба, две бутылки превосходного вина от Елисеева. «К чему ж это все наготовили?» — подумал я.

– Нам нужно подготовиться к встрече сепаратистов, – спокойным голосом проговорил Роштон. Он достал бластер, прицелился в потолок и спустил курок.

— Это я, видишь, Ваня, вот какая, — сказала Наташа, подходя к столу и конфузясь даже передо мной. — Ведь предчувствовала, что всё это сегодня так выйдет, как вышло, а все-таки думала, что авось, может быть, и не так кончится. Алеша приедет, начнет мириться, мы помиримся; все мои подозрения окажутся несправедливыми, меня разуверят, и… на всякий случай я и приготовила закуску. Что ж, думала, мы заговоримся, засидимся…

Бедная Наташа! Она так покраснела, говоря это. Алеша пришел в восторг.

Даже среди множества звуков работающего завода легко было услышать приметное жужжание бластерного выстрела, установленного в режим оглушения.

— Вот видишь, Наташа! — вскричал он. — Сама ты себе не верила; два часа тому назад еще не верила своим подозрениям! Нет, это надо всё поправить; я виноват, я всему причиной, я всё и поправлю. Наташа, позволь мне сейчас же к отцу! Мне надо его видеть; он обижен, он оскорблен; его надо утешить, я ему выскажу всё, всё от себя, только от одного себя; ты тут не будешь замешана. И я всё улажу… Не сердись на меня, что я так хочу к нему и что тебя хочу оставить. Совсем не то: мне жаль его; он оправдается перед тобой; увидишь… Завтра, чем свет, я у тебя, и весь день у тебя, к Кате не поеду…

Наташа его не останавливала, даже сама посоветовала ехать. Она ужасно боялась, что Алеша будет теперь нарочно, через силу, просиживать у нее целые дни и наскучит ею. Она просила только, чтоб он от ее имени ничего не говорил, и старалась повеселее улыбнуться ему на прощание. Он уже хотел было выйти, но вдруг подошел к ней, взял ее за обе руки и сел подле нее. Он смотрел на нее с невыразимою нежностью.

Роштон выстрелил три раза, подождал, затем нажал курок ещё два раза.

— Наташа, друг мой, ангел мой, не сердись на меня, и не будем никогда ссориться. И дай мне слово, что будешь всегда во всем верить мне, а я тебе. Вот что, мой ангел, я тебе расскажу теперь: были мы раз с тобой в ссоре, не помню за что; я был виноват. Мы не говорили друг с другом. Мне не хотелось просить прощения первому, а было мне ужасно грустно. Я ходил по городу, слонялся везде, заходил к приятелям, а в сердце было так тяжело, так тяжело… И пришло мне тогда на ум: что если б ты, например, от чего-нибудь заболела и умерла. И когда я вообразил себе это, на меня вдруг нашло такое отчаяние, точно я в самом деле навеки потерял тебя. Мысли всё шли тяжелее, ужаснее. И вот мало-помалу я стал воображать себе, что пришел будто я к тебе на могилу, упал на нее без памяти, обнял ее и замер в тоске. Вообразил я себе, как бы я целовал эту могилу, звал бы тебя из нее, хоть на одну минуту, и молил бы у бога чуда, чтоб ты хоть на одно мгновение воскресла бы передо мною; представилось мне, как бы я бросился обнимать тебя, прижал бы к себе, целовал и, кажется, умер бы тут от блаженства, что хоть одно мгновение мог еще раз, как прежде, обнять тебя. И когда я воображал себе это, мне вдруг подумалось: вот я на одно мгновение буду просить тебя у бога, а между тем была же ты со мною шесть месяцев и в эти шесть месяцев сколько раз мы поссорились, сколько дней мы не говорили друг с другом! Целые дни мы были в ссоре и пренебрегали нашим счастьем, а тут только на одну минуту вызываю тебя из могилы и за эту минуту готов заплатить всею жизнью!.. Как вообразил я это всё, я не мог выдержать и бросился к тебе скорей, прибежал сюда, а ты уж ждала меня, и, когда мы обнялись после ссоры, помню, я так крепко прижал тебя к груди, как будто и в самом деле лишаюсь тебя. Наташа! не будем никогда ссориться! Это так мне всегда тяжело! И можно ли, господи! подумать, чтоб я мог оставить тебя!

Дориана напряг слух. Из соседнего помещения донеслись слабые звуки ответного сигнала.

Наташа плакала. Они крепко обнялись друг с другом, и Алеша еще раз поклялся ей, что никогда ее не оставит. Затем он полетел к отцу. Он был в твердой уверенности, что всё уладит, всё устроит.

– Предупреждение разослано, – сказал Роштон, пряча комлинк. Бластер остался в руке. – Идемте, мой штаб находится в соседнем сборочном цехе.

— Всё кончено! Всё пропало! — сказала Наташа, судорожно сжав мою руку. — Он меня любит и никогда не разлюбит; но он и Катю любит и через несколько времени будет любить ее больше меня. А эта ехидна князь не будет дремать, и тогда…

— Наташа! Я сам верю, что князь поступает не чисто, но…

Клон-лейтенант и старший мастер ждали троицу в штабе. Военный вытянулся по стойке смирно, а гражданский, явно нервничая, почти комично переминался с ноги на ногу.

— Ты не веришь всему, что я ему высказала! Я заметила это по твоему лицу. Но погоди, сам увидишь, права была я или нет? Я ведь еще только вообще говорила, а бог знает, что у него еще в мыслях! Это ужасный человек! Я ходила эти четыре дня здесь по комнате и догадалась обо всем. Ему именно надо было освободить, облегчить сердце Алеши от его грусти, мешавшей ему жить, от обязанностей любви ко мне. Он выдумал это сватовство и для того еще, чтоб втереться между нами своим влиянием и очаровать Алешу благородством и великодушием. Это правда, правда, Ваня! Алеша именно такого характера. Он бы успокоился на мой счет; тревога бы у него прошла за меня. Он бы думал: что ведь теперь уж она жена моя, навеки со мной, и невольно бы обратил больше внимания на Катю. Князь, видно, изучил эту Катю и угадал, что она пара ему, что она может его сильней увлечь, чем я. Ох, Ваня! На тебя вся моя надежда теперь: он для чего-то хочет с тобой сойтись, знакомиться. Не отвергай этого и старайся, голубчик, ради бога поскорее попасть к графине. Познакомься с этой Катей, разгляди ее лучше и скажи мне: что она такое? Мне надо, чтоб там был твой взгляд. Никто так меня не понимает, как ты, и ты поймешь, что мне надо. Разгляди еще, в какой степени они дружны, что между ними, об чем они говорят; Катю, Катю, главное рассмотри… Докажи мне еще это раз, милый, возлюбленный мой Ваня, докажи мне еще раз свою дружбу! На тебя, только на тебя теперь и надежда моя!..

– Докладывайте, – приказал Роштон, бросив взгляд на схему расположения своих бойцов.

…………………………………………..

– Один C-9979 завис над заводом, – отрапортовал лейтенант. – Примерно двадцать СТАПов обеспечивают воздушную поддержку; три разбились к югу от завода. Один корабль управления, принадлежащий Торговой федерации, замечен на горизонте. Других транспортных средств не обнаружено.

Когда я воротился домой, был уже первый час ночи. Нелли отворила мне с заспанным лицом. Она улыбнулась и светло посмотрела на меня. Бедняжка очень досадовала на себя, что заснула. Ей всё хотелось меня дождаться. Она сказала, что меня кто-то приходил спрашивать, сидел с ней и оставил на столе записку. Записка была от Маслобоева. Он звал меня к себе завтра, в первом часу. Мне хотелось расспросить Нелли, но я отложил до завтра, настаивая, чтоб она непременно шла спать; бедняжка и без того устала, ожидая меня, и заснула только за полчаса до моего прихода.

– Насколько это плохо? – почти прошептал Бинали.

– Достаточно плохо, – ответил Роштон. – Один C-9979 может нести до одиннадцати транспортеров MTT по сто двенадцать боевых дроидов в каждом и сто четырнадцать боевых танков AAT. Кроме того, в корабле управления может быть ещё пара резервных C-9979 на случай, если им покажется, что события развиваются медленно.

Глава V

Бинали заметно побледнел:

– То есть у них может быть более трех тысяч боевых дроидов? И еще куча танков?

Наутро Нелли рассказала мне про вчерашнее посещение довольно странные вещи. Впрочем, уж и то было странно, что Маслобоев вздумал в этот вечер прийти: он наверно знал, что я не буду дома; я сам предуведомил его об этом при последнем нашем свидании и очень хорошо это помнил. Нелли рассказывала, что сначала она было не хотела отпирать, потому что боялась: было уж восемь часов вечера. Но он упросил ее через запертую дверь, уверяя, что если он не оставит мне теперь записку, то завтра мне почему-то будет очень худо. Когда она его впустила, он тотчас же написал записку, подошел к ней и уселся подле нее на диване. «Я встала и не хотела с ним говорить, — рассказывала Нелли, — я его очень боялась; он начал говорить про Бубнову, как она теперь сердится, что она уж не смеет меня теперь взять, и начал вас хвалить; сказал, что он с вами большой друг и вас маленьким мальчиком знал. Тут я стала с ним говорить. Он вынул конфеты и просил, чтоб и я взяла; я не хотела; он стал меня уверять тогда, что он добрый человек, умеет петь песни и плясать; вскочил и начал плясать. Мне стало смешно. Потом сказал, что посидит еще немножко, — дождусь Ваню, авось воротится, — и очень просил меня, чтоб я не боялась и села подле него. Я села; но говорить с ним ничего не хотела. Тогда он сказал мне, что знал мамашу и дедушку и… тут я стала говорить. И он долго сидел».

– Вообще-то, если добавить команду AAT, речь идет, скорее, о пяти тысячах дроидов, – пробормотал Дориана.

— А об чем же вы говорили?

– Пять тысяч дроидов! – завопил Бинали. – А всё, что есть у вас – девятьсот человек?

— О мамаше… о Бубновой… о дедушке. Он сидел часа два.

Роштон натянуто улыбнулся:

Нелли как будто не хотелось рассказывать, об чем они говорили. Я не расспрашивал, надеясь узнать всё от Маслобоева. Мне показалось только, что Маслобоев нарочно заходил без меня, чтоб застать Нелли одну. «Для чего ему это?» — подумал я.

– У меня девять сотен солдат-клонов, – поправил он лорда. – Это большая разница. Лейтенант, наблюдатели на позициях?

– Все входы под наблюдением, – подтвердил клон. – Где бы они ни приземлились, мы об этом узнаем.

Она показала мне три конфетки, которые он ей дал. Это были леденцы в зеленых и красных бумажках, прескверные и, вероятно, купленные в овощной лавочке. Нелли засмеялась, показывая мне их.

– К счастью, у них не такой большой выбор, – сказал себе под нос Роштон, вновь поглядев на план местности. Только у восточных и западных ворот снаружи есть площадки, подходящие для посадки C-9979.

— Что ж ты их не ела? — спросил я.

Конечно, с Ельцина все началось. Все герои, точнее, антигерои, их политические силуэты, символы его эпохи — ельцинское наследие в том или ином виде. Именно ему суждено стать фигурой, бросающей тяжелую тень на государство Путина. Так кем же он был и как закатилась его звезда?

— Не хочу, — отвечала она серьезно, нахмурив брови. — Я и не брала у него; он сам на диване оставил…

– Да, сэр, – согласился лейтенант. – Бойцы занимают позиции, контролирующие оба входа.

В этот день мне предстояло много ходьбы. Я стал прощаться с Нелли.

— Скучно тебе одной? — спросил я ее, уходя.

Будущий первый президент Российской Федерации Борис Ельцин родился 1 февраля 1931 года в уральском селе Бутка. Семья Ельциных, как написано в характеристике, которую прислал чекистам в Казань сельсовет, арендовала землю в количестве пяти гектаров. «До революции хозяйство отца его было кулацкое, имел водяную мельницу и ветряную, имел молотильную машину, имел постоянных батраков, посева имел до 12 га, имел жатку-самовязку, имел лошадей до пяти штук, коров до четырех штук…» Имел, имел, имел… Тем и был виноват — много работал, много брал на себя. А советская власть любила скромных, незаметных, не-высовывавшихся. Сильных, умных, ярких людей она не любила и не щадила. В тридцатом году семью выселили. Деда лишили гражданских прав. Обложили индивидуальным сельхозналогом. Словом, приставили штык к горлу, как умели это делать. И дед ушел в бега… Впрочем, сам Ельцин потом сильных, умных и ярких людей сам любить не будет, а окружит себя хитрыми, изворотливыми и циничными, совсем не такими, какими он восторгается в своей книге.

– Что значит \"позиции\"? – поинтересовался Бинали.

— И скучно и не скучно. Скучно потому, что вас долго нет.

И она с такою любовью взглянула на меня, сказав это. Всё это утро она смотрела на меня таким же нежным взглядом и казалась такою веселенькою, такою ласковою, и в то же время что-то стыдливое, даже робкое было в ней, как будто она боялась чем-нибудь досадить мне, потерять мою привязанность и… и слишком высказаться, точно стыдясь этого.

– Формируют несколько линий обороны от ворот внутрь завода, – разъяснил Роштон. – А что с северным и южным входами? Мы ведь не оставим их без защиты?

— А чем же не скучно-то? Ведь ты сказала, что тебе «и скучно и не скучно»? — спросил я, невольно улыбаясь ей, так становилась она мне мила и дорога.

«Детство было очень тяжелое, — вспоминал Борис Николаевич. — Еды не было. Страшные неурожаи. Всех позагоняли в колхоз — тогда было поголовное раскулачивание. К тому же кругом орудовали банды, почти каждый день перестрелки, убийства, воровство. Мы жили бедновато. Домик небольшой, корова. Была лошадь, но и она вскоре пала. Так что пахать было не на чем. Как и все — вступили в колхоз… В 1935 году, когда уже и корова сдохла и стало совсем невмоготу, дед, ему было уже около шестидесяти, начал ходить по домам — класть печки. Он, кроме того, что пахарем был, умел еще и столярничать, плотничать. Отец тогда решил все-таки податься куда-нибудь на стройку, чтобы спасти семью. Это был так называемый период индустриализации. Он знал, что рядом, в Пермской области, на строительство Березниковского калийного комбината требуются строители — туда и поехали. Сами запряглись в телегу, побросали последние вещички, что были, — и на станцию, до которой шагать 32 километра…»

– Минутку! – снова вмешался Бинали. – Оборонительные линии внутри завода? Вы не можете устраивать здесь сражение!

— Уж я сама знаю чем, — отвечала она, усмехнувшись, и чего-то опять застыдилась. Мы говорили на пороге, у растворенной двери. Нелли стояла передо мной, потупив глазки, одной рукой схватившись за мое плечо, а другою пощипывая мне рукав сюртука.

– Ну, мы определенно не можем сражаться снаружи, – заявил Роштон. – Без воздушной поддержки – никогда.

— Что ж это, секрет? — спросил я.

Слезы наворачиваются от рассказа, наспех состряпанного «Огоньком» под чутким руководством Юмашева! Послезавтра выборы, а так и хочется поставить подпись за Ельцина: ну не может такой человек оказаться жестоким самодуром и политическим авантюристом. Читаем дальше.

— Нет… ничего… я — я вашу книжку без вас читать начала, — проговорила она вполголоса и, подняв на меня нежный, проницающий взгляд, вся закраснелась.

– Тогда вы вообще не будете воевать, – ровным голосом возразил Бинали. – Здесь находится хрупкое и не подлежащее замене оборудование.

— А, вот как! Что ж, нравится тебе? — я был в замешательстве автора, которого похвалили в глаза, но я бы бог знает что дал, если б мог в эту минуту поцеловать ее. Но как-то нельзя было поцеловать. Нелли помолчала.

«Школа. Своей активностью, напористостью я выделялся среди ребят, и так получилось, что с первого класса меня избирали старостой класса. С учебой всегда было все в порядке — одни пятерки, а вот с поведением — тут похвалиться мне труднее, не один раз я был на грани того, что со школой придется распрощаться. Все годы был заводила, что-нибудь да придумывал». В лояльных Ельцину публикациях также отмечают хорошую успеваемость первого президента в школе. Однако в статье Юрия Борисенка и Вадима Эрлихмана утверждается, что Ельцин «не блистал хорошими оценками». Итак, после окончания седьмого класса Ельцин выступил против классной руководительницы, которая била детей и заставляла их работать у себя дома. За это был исключен из школы с «волчьим билетом», но, обратившись в горком партии, сумел добиться возможности продолжить учебу в другой школе.

— Зачем, зачем он умер?^* — спросила она с видом глубочайшей грусти, мельком взглянув на меня и вдруг опять опустив глаза,

Роштон фыркнул:

— Кто это?

— Да вот этот, молодой, в чахотке… в книжке-то?

– Хотите просто сдать комплекс сепаратистам?

Ельцина можно было бы назвать довольно симпатичным, если бы не руки. На левой руке у него не хватало двух пальцев и фаланги третьего. По версии Ельцина, он потерял их во время взрыва гранаты, которую пытался разобрать.

— Что ж делать, так надо было, Нелли.

– Если у меня только два варианта, то – да, – холодно ответил Бинали. – Кажется, Вы не понимаете, что значит этот завод для Картао и всего сектора…

— Совсем не надо, — отвечала она почти шепотом, но как-то вдруг, отрывисто, чуть не сердито, надув губки и еще упорнее уставившись глазами в пол.

«Война, все ребята стремились на фронт, но нас, естественно не пускали. Делали пистолеты, ружья, даже пушку. Решили найти гранаты и разобрать их, чтобы изучить и понять, что там внутри. Я взялся проникнуть в церковь (там находился склад военный). Ночью пролез через три полосы колючей проволоки и, пока часовой находился на другой стороне, пропилил решетку в окне, забрался внутрь, взял две гранаты РГД-33 с запалами и, к счастью, благополучно (часовой стрелял бы без предупреждения) выбрался обратно. Уехали километров за шестьдесят в лес, решили гранаты разобрать. Ребят все же догадался уговорить отойти метров за сто: бил молотком, стоя на коленях, а гранату положил на камень. Взрыв… и пальцев нет. Ребят не тронуло. Пока добрался до города, несколько раз терял сознание. В больнице под расписку отца (началась гангрена) сделали операцию, пальцы отрезали, в школе я появился с перевязанной рукой».

Прошла еще минута.

– Погодите минутку, – прервал лорда лейтенант, чуть склонив в сторону шлем. – Они восстановили связь. Передают сообщение по всем открытым каналам.

— А она… ну, вот и они-то… девушка и старичок, — шептала она, продолжая как-то усиленнее пощипывать меня за рукав, — что ж, они будут жить вместе? И не будут бедные?^*

— Нет, Нелли, она уедет далеко; выйдет замуж за помещика, а он один останется, — отвечал я с крайним сожалением, действительно сожалея, что не могу ей сказать чего-нибудь утешительнее.

Роштон уже вынул комлинк: -…убликанские войска, – в динамике звучал привычно вкрадчивый неймодианский голос. – Вы окружены превосходящими силами. Сдавайтесь или нам придется вас уничтожить.

Вероятно, этот рассказ надо понимать как аллегорию. Уж слишком много странностей: трудно перепилить решетку, пока часовой обходит церковь, гранаты не хранятся с запалами, взорвавшаяся в руках граната отрывает не только два пальца, а кое-что еще. Скорее всего, этот рассказ обращен к мышлению читателя, к его инстинктам. Ельцин демонстрирует себя человеком тяжелым, если не сказать свирепым — вдумайтесь: вполне взрослый парень лупит по гранате молотком! Какого результата он мог ожидать? Нет, Борис Николаевич апеллирует к сознанию, показывая, что он не собирается отступать — ему легче всего воспользоваться молотком. Что будет под молотком — Верховный Совет, человеческий череп или страна — для Ельцина не имеет никакого значения. Он просто появится на телеэкранах в следующий раз с перевязанной рукой. Эти выводы, сделанные из, казалось, второстепенного эпизода книги, надиктованной Юмашеву, косвенно подтверждает и сам Ельцин.

— Ну, вот… Вот! Вот как это! У, какие!.. Я и читать теперь не хочу!

И она сердито оттолкнула мою руку, быстро отвернулась от меня, ушла к столу и стала лицом к углу, глазами в землю. Она вся покраснела и неровно дышала, точно от какого-то ужасного огорчения.

– Я это уже слышал, – отозвался Роштон, жестами отдавая приказ лейтенанту. Тот кивнул и отвернулся, Дориана мог слышать через шлем клона его тихий голос, быстро раздававший команды. – Но я вас уважу. Что вам нужно?

— Полно, Нелли, ты рассердилась! — начал я, подходя к ней, — ведь это всё неправда, что написано, — выдумка; ну, чего ж тут сердиться! Чувствительная ты девочка!

— Я не сержусь, — проговорила она робко, подняв на меня такой светлый, такой любящий взгляд; потом вдруг схватила мою руку, прижала к моей груди лицо и отчего-то заплакала.

– Нам нужны \"Творения спаарти\", – сообщил неймодианец. – Вы все должны выйти через западные ворота и сложить оружие.

Но в ту же минуту и засмеялась, — и плакала и смеялась — всё вместе. Мне тоже было и смешно и как-то… сладко. Но она ни за что не хотела поднять ко мне голову, и когда я стал было отрывать ее личико от моего плеча, она всё крепче приникала к нему и всё сильнее и сильнее смеялась.

Роштон переключил комлинк:

Наконец кончилась эта чувствительная сцена. Мы простились; я спешил. Нелли, вся разрумянившаяся и всё еще как будто пристыженная и с сияющими, как звездочки, глазками, выбежала за мной на самую лестницу и просила воротиться скорее. Я обещал, что непременно ворочусь к обеду и как можно пораньше.

– Западные ворота, – информировал он лейтенанта.

Сначала я пошел к старикам. Оба они хворали. Анна Андреевна была совсем больная; Николай Сергеич сидел у себя в кабинете. Он слышал, что я пришел, но я знал, что по обыкновению своему он выйдет не раньше, как через четверть часа, чтоб дать нам наговориться. Я не хотел очень расстраивать Анну Андреевну и потому смягчал по возможности мой рассказ о вчерашнем вечере, но высказал правду; к удивлению моему, старушка хоть и огорчилась, но как-то без удивления приняла известие о возможности разрыва.

– Подтверждаю, – последовал ответ. – C-9979 идет на посадку между лесом и заводом. Мы перебрасываем бойцов на позиции.

— Ну, батюшка, так я и думала, — сказала она. — Вы ушли тогда, а я долго продумала и надумалась, что не бывать этому. Не заслужили мы у господа бога, да и человек-то такой подлый; можно ль от него добра ожидать. Шутка ль, десять тысяч с нас задаром берет, знает ведь, что задаром, и все-таки берет. Последний кусок хлеба отнимает; продадут Ихменевку. А Наташечка справедлива и умна, что им не поверила. Да знаете ль вы еще, батюшка, — продолжала она, понизив голос, — мой-то, мой-то! Совсем напротив этой свадьбы идет. Проговариваться стал: не хочу, говорит! Я сначала думала, что он блажит; нет, взаправду. Что ж тогда с ней-то будет, с голубушкой? Ведь он ее тогда совсем проклянет. Ну, а тот-то, Алеша-то, он-то что?

Роштон кивнул:

И долго еще она меня расспрашивала и по обыкновению своему охала и сетовала с каждым моим ответом.

– Начинаем.

Когда коммандер собирался уйти, Бинали удержал его.

Вообще я заметил, что она в последнее время как-то совсем потерялась. Всякое известие потрясало ее. Скорбь об Наташе убивала ее сердце и здоровье. Вошел старик, в халате, в туфлях; он жаловался на лихорадку, но с нежностью посмотрел на жену и всё время, как я у них был, ухаживал за ней, как нянька, смотрел ей в глаза, даже робел перед нею. Во взглядах его было столько нежности. Он был испуган ее болезнью; чувствовал, что лишится всего в жизни, если и ее потеряет.

– Я не позволю Вам воевать на заводе,- предупредил лорд. – Если потребуется, я собственноручно открою им ворота.

Я просидел у них с час. Прощаясь, он вышел за мною до передней и заговорил о Нелли. У него была серьезная мысль принять ее к себе в дом вместо дочери. Он стал советоваться со мной, как склонить на то Анну Андреевну. С особенным любопытством расспрашивал меня о Нелли и не узнал ли я о ней еще чего нового? Я наскоро рассказал ему. Рассказ мой произвел на него впечатление.

– Сделайте так и будете казнены за измену, – яростно отреагировал Роштон, освобождаясь от удерживавшей его руки Бинали.

— Мы еще поговорим об этом, — сказал он решительно, — а покамест… а впрочем, я сам к тебе приду, вот только немножко поправлюсь здоровьем. Тогда и решим.

Лицо лорда исказила гримаса безнадежности, он обратился к корусантскому чиновнику:

Ровно в двенадцать часов я был у Маслобоева. К величайшему моему изумлению, первое лицо, которое я встретил, войдя к нему, был князь. Он в передней надевал свое пальто, а Маслобоев суетливо помогал ему и подавал ему его трость. Он уж говорил мне о своем знакомстве с князем, но все-таки эта встреча чрезвычайно изумила меня.

– Дориана?

Князь как будто смешался, увидев меня.

– Лорд Бинали прав, коммандер, – высказал сомнение Дориана. – \"Творения спаарти\" слишком ценны, чтобы ими рисковать. Роштон яростно сверкнул глазами в его сторону. – С другой стороны, лорд Бинали, коммандер Роштон не может просто отдать своих солдат врагу, – продолжал Дориана. – Боюсь, очевидного решения тут нет.

— Ах, это вы! — вскрикнул он как-то уж слишком с жаром, — представьте, какая встреча! Впрочем, я сейчас узнал от господина Маслобоева, что вы с ним знакомы. Рад, рад, чрезвычайно рад, что вас встретил; я именно желал вас видеть и надеюсь как можно скорее заехать к вам, вы позволите? У меня просьба до вас: помогите мне, разъясните теперешнее положение наше. Вы, верно, поняли, что я говорю про вчерашнее… Вы там знакомы дружески, вы следили за всем ходом этого дела: вы имеете влияние… Ужасно жалею, что не могу с вами теперь же… Дела! Но на днях и даже, может быть, скорее я буду иметь удовольствие быть у вас. А теперь…

Губы Бинали сжались в тонкую, бескровную линию.

Он как-то уж слишком крепко пожал мне руку, перемигнулся с Маслобоевым и вышел.

– А что если переправить рабочих по тоннелю в мой дом? – предложил он. – Вы сможете не пускать дроидов внутрь достаточно долго, чтобы вывести всех?

— Скажи ты мне, ради бога… — начал было я, входя в комнату.

– Мы можем попытаться, – решил Роштон, мгновение изучал лицо лорда, а потом обратился к старшему технику: – Собирайте своих людей в производственной зоне четыре для эвакуации. Лейтенант, следуйте за мной.

— Ровно-таки ничего тебе не скажу, — перебил Маслобоев; поспешно хватая фуражку и направляясь в переднюю, — дела! Я, брат, сам бегу, опоздал!..

Двое военных быстрым бегом проследовали через помещение в направлении западных ворот. Дориана подождал достаточно, чтобы Бинали и старший техник наверняка добрались до зоны четыре, затем направился вслед за солдатами.

— Да ведь ты сам написал, что в двенадцать часов.

В конце концов, ему надлежало оставаться на заводе, по крайней мере, до тех пор, пока храбрые воины не начнут последнюю для них битву.

— Что ж такое, что написал? Вчера тебе написал, а сегодня мне написали, да так, что лоб затрещал, — такие дела! Ждут меня. Прости, Ваня. Всё, что могу предоставить тебе в удовлетворение, это исколотить меня за то, что напрасно тебя потревожил. Если хочешь удовлетвориться, то колоти, но только ради Христа поскорее! Не задержи, дела, ждут…

«Пытаясь разбудить ностальгические чувства избирателей, левая Дума проголосовала за отмену Беловежских соглашений 1991 года, по сути, возвращая страну назад, в бывший Советский Союз. В Думе звучали призывы привлечь к ответственности, к суду, заковать в наручники тех, кто участвовал в подписании декабрьских документов 91-го года. Это была настоящая провокация. ‹…› Чего греха таить: я всегда был склонен к простым решениям. Всегда мне казалось, что разрубить гордиев узел легче, чем распутывать его годами. На каком-то этапе, сравнивая две стратегии, предложенные мне разными по менталитету и по подходу к ситуации командами, я почувствовал: ждать результата выборов в июне нельзя… Действовать надо сейчас! Я решился и сказал сотрудникам аппарата: «Готовьте документы…» Началась сложная юридическая работа. Был подготовлен ряд указов: в частности, о запрещении компартии, о роспуске Думы, о переносе выборов президента на более поздние сроки. За этими формулировками — приговор: в рамках действующей Конституции я с кризисом не справился. ‹…› Пока я находился в кабинете, Таня позвонила Чубайсу, позвала его в Кремль. «Папа, ты обязан выслушать другое мнение. Просто обязан», — сказала она. И я вдруг понял: да, обязан… Когда Чубайс волнуется, его лицо мгновенно заливается алой краской. «Борис Николаевич, — сказал он. — Это не девяносто третий год. Отличие нынешнего момента в том, что сейчас сгорит первым тот, кто выйдет за конституционное поле. Хотя, в сущности, и в девяносто третьем первыми за флажки вышли они. Это безумная идея — таким образом расправиться с коммунистами. Коммунистическая идеология — она же в головах у людей. Указом президента людям новые головы не приставишь. Когда мы выстроим нормальную, сильную, богатую страну, тогда только с коммунизмом будет покончено. Отменять выборы нельзя»… Мы разговаривали около часа. Я возражал. Повышал голос. Практически кричал, чего вообще никогда не делаю. И все-таки отменил уже почти принятое решение»[5].

Западные ворота на самом деле являлись большим ангаром, а не просто проходом, и состояли из огромной перевалочной зоны, примыкавшей к паре скользящих секций, достаточно больших, чтобы пропустить любой крупногабаритный груз, необходимый современному промышленному предприятию. Дориана добрался до перевалочной зоны, когда Роштон и лейтенант осматривали местность через слегка приоткрытые ворота.

— Да зачем мне тебя колотить? Дела, так спеши, у всякого бывает свое непредвиденное. А только…

По всему помещению в соответствии с четкими приказами двигались сотни солдат-клонов в белоснежных доспехах. Одни занимали позиции возле ворот, другие располагались за тяжелыми контейнеровозами и подъемниками, припаркованными у стен, третьи устанавливали полукругом лазерные пушки на треногах в десятке метров от входа.

— Нет, про только-то уж я скажу, — перебил он, выскакивая в переднюю и надевая шинель (за ним и я стал одеваться). — У меня и до тебя дело; очень важное дело, за ним-то я и звал тебя; прямо до тебя касается и до твоих интересов. А так как в одну минуту, теперь, рассказать нельзя, то дай ты, ради бога, слово, что придешь ко мне сегодня ровно в семь часов, ни раньше, ни позже. Буду дома.

– Что происходит? – спросил Дориана, подойдя к Роштону.

— Сегодня, — сказал я в нерешимости, — ну, брат, я сегодня вечером хотел было зайти…

Ельцин узнает, что в демократическом федеративном государстве, где он по легенде выбран общим голосованием на всероссийских выборах, часть всенародно избранных депутатов Государственной думы требует провести импичмент, то есть отстранить Ельцина от власти. Что делает демократический президент? Он готовит ряд антиконституционных указов, в том числе о запрете компартии, роспуске Думы и переносе президентских выборов. Чтобы удержать власть, Ельцин фактически второй раз готов развязать гражданскую войну, от чего его отговаривает Чубайс, понимая последствия таких событий. В тот раз Ельцин отступит. Но это же все тот же человек с молотком и гранатой! Аттила, гунн — в этом природная жестокость Ельцина и его боярского полудикого режима (не случайно в стране слово «капитализм» употребляли с приставками «дикий» или «бандитский»). Ельцин — это жестокий, безмозглый, лишенный чувства историзма гунн, он пожертвует страной, разгонит СССР только для того, чтобы взять власть в России и долгих десять лет пить и харчеваться, как и положено варвару. Я даже не думаю, что Ельцин сильно переживал, когда от страны отвалилось 14 республик.

— Зайди, голубчик, сейчас туда, куда ты хотел вечером зайти, а вечером ко мне. Потому, Ваня, и вообразить не можешь, какие я вещи тебе сообщу.

– Они высадились, – рассеянно отозвался коммандер, в очередной раз выглядывая наружу. Дориана заметил, что на его голове появились наушники и микрофон для связи с клонами, возможно, офицер отслеживал состояние дел и слушал комментарии подчиненных. – Сейчас сканируют территорию, чтобы убедиться в отсутствии мин.

— Да изволь, изволь; что бы такое? Признаюсь, ты завлек мое любопытство.

– И как Вы намерены действовать? – продолжал спрашивать Дориана, в свою очередь быстро и осторожно выглянув в проем. Даже утвердившись на земле, десантный корабль нависал над ними как железная туча.

Между тем мы вышли из ворот дома и стояли на тротуаре.

– Мы их остановим, – коротко ответил Роштон. – По меньшей мере, мы заставим их дорого заплатить за каждый сантиметр.

Простить побег он не смог только генералу Джохару Дудаеву, который, вслед за прибалтами, украинцами и туркменами, захотел ухватить свой кусок пирога. Вот тут в Борисе Николаевиче взыграла личная обида: ведь вся аппаратная интрига по расформированию Советского Союза была задумана для захвата власти, а тут этот генерал! Известно, что Дудаев категорически не хотел войны, и перед началом «первой чеченской» восемь раз пытался выйти на Ельцина. Восемь раз Ельцин отвечал холодным молчанием. Что было крамольного в том, если бы Ельцин принял Дудаева? Джохар Дудаев был законно избранным президентом, Чечня — одним из 89 субъектов Российской Федерации, и ничего страшного бы не произошло… Но руководство администрации специально подсовывало Ельцину бумаги, где Дудаев плохо о нем отзывался, а Ельцину всегда это не нравилось. И когда начальник службы безопасности Александр Коржаков сказал ему: «Примите его, он же приходит к вам как вассал к своему сюзерену, и ничего такого здесь нет!», Ельцин ответил: «Нет! Если я его приму, подумают, что мы слабые!»

— Так будешь? — спросил он настойчиво.

– Это Вы о чем? – Дориана нахмурился. – Вы что, не слушали, что Вам сказали? Внутри сражаться нельзя.

— Сказал, что буду.

Роштон резко повернул голову в сторону Дорианы:

— Нет, дай честное слово.

— Фу, какой! Ну, честное слово.

– Я думал, Вы это сказали, только чтобы избавиться от Бинали.

— Отлично и благородно. Тебе куда?

– Вовсе нет, – отрезал Дориана. – Я сказал именно то, что думаю. Мы не можем позволить сепаратистам захватить рабочих: они знают слишком многое о нашей технологии. И наносить урон заводу также недопустимо.

— Сюда, — отвечал я, показывая направо.

– То есть Вы предлагаете выдвигаться на открытое пространство? – Роштон требовал прямого ответа. – И я буду стоять и наблюдать, как мои солдаты гибнут в мясорубке только для того, чтобы дать Бинали время увести персонал?

— Ну, а мне сюда, — сказал он, показывая налево. — Прощай, Ваня! Помни, семь часов. «Странно», — подумал я, смотря ему вслед.

– Мне жаль, – Дориана говорил проникновенным голосом. – Я понимаю, что ставлю Вас в тяжелое положение. Но, боюсь, выбора нет.

Вечером я хотел быть у Наташи. Но так как теперь дал слово Маслобоеву, то и рассудил отправиться к ней сейчас. Я был уверен, что застану у ней Алешу. Действительно, он был там и ужасно обрадовался, когда я вошел.

– У нас есть этот проклятый выбор, – раздраженно бросил Роштон. – И если вы думаете… – Что-то прервало его речь. – Что? Хорошо, переключите на него.

Он был очень мил, чрезвычайно нежен с Наташей и даже развеселился с моим приходом. Наташа хоть и старалась казаться веселою, но видно было, что через силу. Лицо ее было больное и бледное; плохо спала ночью. К Алеше она была как-то усиленно ласкова.

– Что такое? – спросил Дориана.

Алеша хоть и много говорил, много рассказывал, по-видимому желая развеселить ее и сорвать улыбку с ее невольно складывавшихся не в улыбку губ, но заметно обходил в разговоре Катю и отца. Вероятно, вчерашняя его попытка примирения не удалась.

– Ваш джедай явился, вместе с сыном Бинали, – не вдаваясь в подробности, объяснил Роштон. – Мастер Торлиз? Да, говорит Роштон.

— Знаешь что? Ему ужасно хочется уйти от меня, — шепнула мне наскоро Наташа, когда он вышел на минуту что-то сказать Мавре, — да и боится. А я сама боюсь ему сказать, чтоб он уходил, потому что он тогда, пожалуй, нарочно не уйдет, а пуще всего боюсь, что он соскучится и за это совсем охладеет ко мне! Как сделать?

Примерно полминуты коммандер только слушал, морща лоб от напряжения. Наконец, он неожиданно расплылся в улыбке:

— Боже, в какое положение вы сами себя ставите! И какие вы мнительные, как вы следите друг за другом! Да просто объясниться, ну и кончено. Вот через это-то положение он, может быть, и действительно соскучится.

– Понял, – сказал он в комлинк. – Можно попробовать. Лейтенант?

— Как же быть? — вскричала она, испуганная.

– Я всё понял, сэр, – отозвался клон-офицер.

— Постой, я вам всё улажу… — и я вышел в кухню под предлогом попросить Мавру обтереть одну очень загрязнившуюся мою калошу.

Роштон повернулся к Дориане и сказал:

— Осторожнее, Ваня! — закричала она мне вслед. Только что я вошел к Мавре, Алеша так и бросился ко мне, точно меня ждал:

– Возможно, выбор всё-таки есть. Оборонительная линия, подготовится к атаке противника; огонь по моей команде. Открывайте ворота!

— Иван Петрович, голубчик, что мне делать? Посоветуйте мне: я еще вчера дал слово быть сегодня, именно теперь, у Кати. Не могу же я манкировать! Я люблю Наташу как не знаю что, готов просто в огонь, но, согласитесь сами, там совсем бросить, ведь это нельзя…

С гулким скрежетом секции ворот начали медленно раздвигаться.

— Ну что ж, поезжайте…

– Нам следует найти укрытие, Дориана, – посоветовал Роштон, указывая в сторону. – Туда.

— Да как же Наташа-то? Ведь я огорчу ее, Иван Петрович, выручите как-нибудь…

Через несколько секунд они уже сидели за большим грузовиком, стоящим у стены.

— По-моему, лучше поезжайте. Вы знаете, как она вас любит; ей всё будет казаться, что вам с ней скучно и что вы с ней сидите насильно. Непринужденнее лучше. Впрочем, пойдемте, я вам помогу.

– Что происходит? – вновь спросил Дориана, стараясь, чтобы в голосе не ощущалось неожиданно возникшего дурного предчувствия. Происходящее не соответствовало тому, что он ожидал. – Разве мы не подставляемся?

— Голубчик, Иван Петрович! Какой вы добрый! Мы вошли; через минуту я сказал ему:

– Может быть, – согласился Роштон. – А может, игра закончится совсем по-другому.

— А я видел сейчас вашего отца.

Последние слова прозвучали как-то совсем зловеще.

— Где? — вскричал он, испуганный.

— На улице, случайно. Он остановился со мной на минуту, опять просил быть знакомым. Спрашивал об вас: не знаю ли я, где теперь вы? Ему очень надо было вас видеть, что-то сказать вам.

– Это предложение джедая? – осторожно попытался выяснить Дориана.

— Ах, Алеша, съезди, покажись ему, — подхватила Наташа, понявшая, к чему я клоню.

— Но… где ж я его теперь встречу? Он дома?

– Нет, в этой части идея моя, – ответил Роштон. – Мастер Торлиз лишь напомнил мне о других возможностях. – Коммандер вытянул шею, чтобы выяснить обстановку. – Они идут.

— Нет, помнится, он сказал, что он у графини будет.

— Ну, так как же… — наивно произнес Алеша, печально смотря на Наташу.

Дориана осторожно выглянул из-за бампера грузовика. Снаружи C-9979 открыл тяжелые створы, к земле начал опускаться пандус. В темноте позади дверей чиновник мог видеть немного утолщенный нос и ствол бластерной пушки пехотного транспорта MTT, ожидающего сигнала.

— Ах, Алеша, так что же! — сказала она. — Неужели ж ты вправду хочешь оставить это знакомство, чтоб меня успокоить. Ведь это по-детски. Во-первых, это невозможно, а во-вторых, ты просто будешь неблагороден перед Катей. Вы друзья; разве можно так грубо разрывать связи. Наконец, ты меня просто обижаешь, коли думаешь, что я так тебя ревную. Поезжай, немедленно поезжай, я прошу тебя! Да и отец твой успокоится.

– Приготовиться, – спокойно приказал Роштон. – Цель – лазерный конденсатор по правому борту.

— Наташа, ты ангел, а я твоего пальчика не стою! — вскричал Алеша с восторгом и с раскаянием. — Ты так добра, а я… я… ну узнай же! Я сейчас же просил, там, в кухне, Ивана Петровича, чтоб он помог мне уехать от тебя. Он это и выдумал. Но не суди меня, ангел Наташа! Я не совсем виноват, потому что люблю тебя в тысячу раз больше всего на свете и потому выдумал новую мысль: открыться во всем Кате и немедленно рассказать ей всё наше теперешнее положение и всё, что вчера было. Она что-нибудь выдумает для нашего спасения, она нам всею душою предана…

Дориана нахмурился, но его вопрос прервал танк, коротко шикнувший, выпуская излишнее давление из системы охлаждения через нижние выхлопные отверстия, и начавший спуск по пандусу.

— Ну и ступай, — отвечала Наташа, улыбаясь, — и вот что, друг мой, я сама хотела бы очень познакомиться с Катей. Как бы это устроить?

Восторгу Алеши не было пределов. Он тотчас же пустился в предположения, как познакомиться. По его выходило очень легко: Катя выдумает. Он развивал свою идею с жаром, горячо. Сегодня же обещался и ответ принести, через два же часа, и вечер просидеть у Наташи.

– Пли, – всё также спокойно приказал Роштон.

— Вправду приедешь? — спросила Наташа, отпуская его.

Оглушительное эхо от сотен одновременно выстреливших орудий прокатилось по ангару, когда солдаты-клоны открыли огонь.

— Неужели ты сомневаешься? Прощай, Наташа, прощай, возлюбленная ты моя, — вечная моя возлюбленная! Прощай, Ваня! Ах, боже мой, я вас нечаянно назвал Ваней; послушайте, Иван Петрович, я вас люблю — зачем мы не на ты. Будем на ты.

— Будем на ты.

Дориана сощурился от яркой вспышки, с которой сотни энергетических выстрелов обрушились со всей мощью на толстую броню, заставляя машину сотрясаться от лазерных разрядов. Да, броня была толстой, но конструкторы танка не могли предполагать, что такая огневая мощь может быть сосредоточена на столь малой площади. Ослепительное сияние вокруг лазерного конденсатора стало ещё сильнее, когда бронебойный сплав начал превращаться в перегретую плазму…

— Слава богу! Ведь мне это сто раз в голову приходило. Да я всё как-то не смел вам сказать. Вот и теперь вы говорю. А ведь это очень трудно ты говорить. Это, кажется,^* где-то у Толстого хорошо выведено: двое дали друг другу слово говорить ты, да и никак не могут и всё избегают такие фразы, в которых местоимения.^* Ах, Наташа! Перечтем когда-нибудь «Детство и отрочество»; ведь как хорошо!

— Да уж ступай, ступай, — прогоняла Наташа, смеясь, — заболтался от радости…

Примерно через две секунды после начала атаки республиканские выстрелы прожгли обшивку и добрались до высокоэнергетического конденсатора, спрятанного под ней.

— Прощай! Через два часа у тебя!

Он поцеловал у ней руку и поспешно вышел.

Вся передняя часть MTT исчезла в гигантском огненном шаре, который взмыл вверх и поглотил передний край крыла C-9979. Несколько более мелких взрывов последовали за первым, когда по цепочке стали взрываться прочие системы. Ещё через несколько секунд с режущим уши звуком разрушились репульсоры, и почерневшие останки того, что совсем недавно было полностью боеготовым MTT, рухнули на пандус.

— Видишь, видишь, Ваня! — проговорила она и залилась слезами.

Я просидел с ней часа два, утешал ее и успел убедить во всем. Разумеется, она была во всем права, во всех своих опасениях. У меня сердце ныло в тоске, когда я думал о теперешнем ее положении; боялся я за нее. Но что ж было делать?

Обломки перекрыли путь танкам, ждущим своей очереди.

Странен был для меня и Алеша: он любил ее не меньше, чем прежде, даже, может быть, и сильнее, мучительнее, от раскаяния и благодарности. Но в то же время новая любовь крепко вселялась в его сердце. Чем это кончится — невозможно было предвидеть. Мне самому ужасно любопытно было посмотреть на Катю. Я снова обещал Наташе познакомиться с нею.

– Вот так! – крик Роштона перекрыл царящий хаос, жестокая улыбка заиграла на его лице. – Всем отрядам – отходим!