Он говорит почти снисходительно:

— Ты не захотел никого из тех, кого я тебе показывал, не так ли? Ты хочешь только себя. Что ж, вот он, перед тобой.



Теперь все, кто здесь находится, знают, что человек, бывший императором, болен — смертельно. Даже губернатор Лове в этом уверен, и он мчится к дому на плато и надменно и настойчиво требует встречи с пленником. Иначе как же непреклонный и подозрительный губернатор может убедиться, что его подопечный не сбежал? Но когда пленник, не показываясь, орет на него из-за закрытой двери, губернатор обретает уверенность и идет на попятную.



— Итак, — говорит он привидению на краю кровати. Но это не привидение. От него исходит запах, более убедительный, чем любые духи, — запах его молодого и здорового тела и свежего льняного белья, на каком он всегда по возможности настаивал. — Итак, значит, ты можешь меня преследовать и при свете дня.

— Я всегда преследую тебя. Я — это ты.

— Нет. Это неверно. Ты назвал меня «сир».

— Обычная вежливость. Пока ты не привыкнешь к тому, что видишь.

Он умолкает. Второй, молодой он, поворачивается к окну. Встает солнце, и небо из серебристого становится золотым.

— С востока, — говорит второй. — Солнце, любимое пчелой и орлом, и Львом, нашим знаком. Думай о востоке. Ты помнишь?

Он вздыхает. Тяжело вздыхает.

— Да.

— Египет, ключевой пункт. Эта кампания, будь она полностью успешной, могла лишить Англию ее восточной империи. А потом в сказочные земли — Аравия, Персия, Индия. Такова твоя цель, наша цель. Такой же путь прошел великий Александр из Греции. Он завоевал и правил почти всем известным миром. И мы почти достигли этого, только наш мир гораздо больше. Разве не так?

— Возможно, — отвечает он. — Но надо было так много сделать. Чем дальше я продвигался, чем большего достигал, тем больше появлялось крупных и малых проблем. Я был окружен глупцами и врагами… Нет, самый злейший мой враг — это я сам. И если ты — это я, возможно, в тебе воплотился мой самый опасный противник.

Но сидящий на краю кровати человек качает головой, так что взлетают пряди его молодых волос.

— Взгляни на это с другой стороны, — говорит юноша. — Пока ты становился мудрее, опытнее и могущественнее, пока твой гений закалялся и шлифовался опытом, время одолело тебя и ты состарился. А меня ты оставил позади — я тоже гений, но нетронутый опытом,

— Если ты остался позади, это не моя вина. Все люди стареют. Я, как мне кажется, состарился раньше своего срока. Я прожил большую жизнь, чем многие другие люди, этой жизни хватило бы на двоих. И что? Мне сейчас пятьдесят один год. Значит, мне должно быть сто два. Нет ничего удивительного в том, что я так себя чувствую и плохо выгляжу.

Живот схватило мучительной болью, теперь так было почти всегда. Его второе «я» смотрит со странной смесью сочувствия и нетерпения в глазах.

— Это все спешка и недоедание в нашей юности, — бормочет он, наблюдая, как постепенно проясняется лицо пожилого собеседника. — Все это плохо сказывается на механизмах нашего тела. И твое ожирение тоже по той же причине. Ты был беден и долгие годы голодал. Потом стал есть. Такие вещи не проходят бесследно.

— Да, да. Я сильно растолстел. Скоро стану тощим как скелет.

— Значит, ты обрекаешь себя — нас — на смерть.

— Я больше ничего не могу сделать. Я всегда с презрением относился к своей жизни, пока не утратил последние надежды. Я странствовал по России с маленьким мешочком на шее, в котором был яд, я был наготове. Сейчас жизнь и надежда разошлись в разные стороны.

Из-за двери раздается тихое царапанье, слышно, как откашливается Маршан.

На месте молодого призрака остается лишь облачко дыма. Он исчезает еще до того, как дверь открывается, и бывший император слышит, как его собственный молодой голос шепчет на ухо:

— Сегодня вечером разложи шахматную доску. Я приду с тобой сыграть.

Маршан встревожен, поскольку слышал, как его хозяин не только разговаривает сам с собой, но и отвечает на свои реплики. Он входит в спальню с кувшином горячей воды и принадлежностями для бритья.

А его хозяин в это утро выглядит совсем больным. Желтоватый цвет лица только усиливается от ужасной зеленоватой тени на обоях и безжалостно сверкающего утреннего солнца.



В тот вечер после ужина он не желает обсуждать или диктовать свои воспоминания. И не собирается читать вслух отложенную пьесу Расина. Но не без сожаления поглаживает книгу. Эта иссушающая душу пьеса манит его, даже когда он уходит.

В спальне он надевает свои красные шлепанцы. Остров-тюрьму укрывает ночь, и лишь кое-где блестят редкие серебряные звезды.

Вместо того чтобы отправиться в постель, он выходит в соседнюю комнату, раскладывает шахматную доску, расставляет воинственные фигуры.

Как это по-ребячески — готовиться к игре и ожидать, что призрак вернется. Но, как ни странно, он с той же слабой ироничной улыбкой, что была на лице его молодого «я», ставит по обе стороны от доски по бокалу слабого вина и придвигает к столу еще одно кресло.

Наверху, под потолком, раздается смех.

Ему знаком этот звук. Его собственный голос.

Он оборачивается как раз в тот момент, когда на грязных желто-коричневых обоях выступает зеленый туман, раздвигается, словно занавес, и оттуда, как по короткой лесенке, уверенно спускается невысокая стройная фигура, какая была у него давным-давно.

Невероятно — это шокирует и смущает его, — но глаза поверженного императора наполняются слезами.

Он несколько раз моргает, чтобы избавиться от слез. Но глаза его второго «я» тоже блестят влагой.

Его гость протягивает руку.

Он хмуро пожимает ее. Ладонь теплая, сильная и мозолистая, как он — и кто угодно — и мог ожидать, от сабли и ружья, от поводьев, все как обычно.

Они усаживаются. Оба одновременно поднимают бокалы и пьют. Оба внимательно оглядывают доску с фигурами.

— Сегодня, — почти весело говорит его второе «я», — я буду играть за Россию.

— А кем же буду я?

— Наполеоном, — отвечает тот. — Кем же еще ты можешь быть? Жизнь за императора!

«Да, все это сплошная насмешка. Он говорит, что он — это я, а потом оказывает знаки внимания. Несмотря на его слова об оставленном позади существе, не получившем опыта, возможно, он получает все необходимые знания прямо из воздуха».

Они начинают играть.

Фигурки скользят и постукивают по шахматным клеткам. Часы тают, словно свечной воск.

Никто не может выиграть. Да и как иначе? Они пользуются одной стратегией. Да, точно, он уже научился.

— Ну, теперь ты видишь, — говорит юноша почти застенчиво, но решительно. — Теперь я получил весь твой опыт зрелости.

— А я растерял все свои преимущества.

— Вот твое преимущество, перед тобой. Это я.

Насколько же молод или стар его второе «я»? Бывший император внимательно разглядывает юношу. Но следующая фраза избавляет его от необходимости спрашивать.

— Ты помнишь Тулон?

Эти слова подсказывают, что его собеседнику двадцать три или двадцать четыре года.

— После Тулона началось твое восхождение к вершинам власти, — довольно сухо отвечает поверженный император.

— А теперь твоя власть испарилась.

— Все на свете кончается.

— Не все. Совсем не все.

Он обдумывает эти слова. Затем смотрит на доску и видит, что юноша оставил ему лазейку, — возможно, это было сделано умышленно, а может, и нет. Он передвигает свою фигуру и выигрывает многочасовую партию.

— Сир, вы завоевали Россию, — торжественно возвещает юноша. — Скоро настанет очередь восточных земель. Единой станет не только Европа, но и весь мир. А потом конец любой войне. Крылья орла раскинутся над миром и станут его охранять.

— Уймись, эта великая игра проиграна. Я скоро умру.

Второй пренебрежительно усмехнулся:

— Ты не умираешь. Ты будешь продолжать жить. Да, в постоянных мучениях от боли, в жестоком разочаровании и унынии, потеряв не только себя, но и все права, которыми еще обладаешь. Ты больше не сможешь ездить верхом, не сможешь ходить, даже — старое жирное насекомое, парализованное в этой тюрьме на вершине самого маленького в мире островка. Ты же веришь, что до сих пор еще не умер? Тюремщик-англичанин достаточно поработал, чтобы сломить тебя и уморить голодом и ранами. Несмотря на слабость и отчаяние, на крыс, рвущих твои внутренности, ты сохранил конституцию льва. Да, ты будешь жить. Еще пять, десять, может, пятнадцать лет. Все больше стариться и впадать в слабоумие, без зубов, без зрения и остальных чувств, пока — как ты говоришь — не умрешь и не обратишься в прах. Но все это в далеком будущем. К могиле ведет нелегкий и долгий путь.

Он горько усмехается:

— Если я должен жить, у меня нет выбора. Я верил, что страдания почти закончены.

— Может быть, и так, — беспечно отвечает второй.

А потом внезапно поднимается и исчезает.

— Вернись, мерзавец, ты, призрак…

Он сознает, что призывает вернуться видение. И снова вздыхает.

В комнате остался запах срезанных трав, и ему вспоминается аромат сломанной герани в Храме Любви в Мальмезоне.

Но Жозефина больше не придет к нему. Это правда, он не хотел видеть ни ее, ни любую другую из своих женщин. Ни врагов. Он хотел видеть своего сына. Он думал, что это видение или призрак, кем бы он ни был, мог привести к нему сына. Хотя бы раз. Но теперь уже слишком поздно. Он понимает, что существо окончательно закрепилось в единственном облике.

Несмотря на свои раздумья, он по-прежнему не верит в демона и, возможно, поэтому не боится его.

Он, безусловно, сыграл партию в шахматы с самим собой и сам выпил оба бокала кислого вина.

Он ложится в кровать. Засыпает. На этот раз без сновидений.



«Ты помнишь Тулон? Мантую, Александрию, Аустерлиц?»

Да, он помнит.

Демон возвращается снова и снова. Они вспоминают военные кампании, и шахматные фигуры превращаются в целые армии. Он снова бросается в битву, смелее и сильнее стаи львов, он рискует всем и выигрывает все. Иногда слишком беспечно, словно одержимый, без оружия, он пробивает себе путь сквозь вражеские ряды.

Демон не реальный.

Это лихорадочные видения.

Они разговаривают о Корсике, его родине. Он видит, как она появляется перед ним — мираж с заросшими лесом вершинами и отполированными морем берегами…

— Ты не хотел своих женщин, не хотел даже своей матери — и даже сына, можешь меня не обманывать. Вот чего ты хочешь. Твое прошлое. И я. Ты хочешь меня и возвращения своей юности, когда ты еще только начинал путь к своим победам.

Демон прав.

Он искоса смотрит на него — на себя. И потому делает ошибку в игре — проигрывает в, проигрывает в

— Однажды ты позволил мне выиграть, — говорит он демону. — В первой игре.

Но демон, не отвечая, ставит ему шах и мат, потом наклоняется над деревянным столом, отбрасывая на крышку свою собственную тень, и сильно хлопает его по руке.

— Я могу тебе рассказать, как выиграть.

Он отклоняется назад, и демон ему не препятствует, а начинает говорить на его собственном, звучном и тягучем французском языке, немного напоминающем итальянский.

— Ты должен сказать им, что умираешь.

— Я так и делаю. Все время.

— Хорошо. Но я наблюдал за тобой. Ты должен делать это более убедительно. Пусти в ход свою волю.

— Мудрая мысль. Я так и сделаю, помоги мне Бог.

Спазм в животе рвет его внутренности, и он в холодном поту от боли сгибается пополам, даже ощущает позывы к рвоте. Демон вежливо выжидает некоторое время, пока приступ не ослабевает.

— Да, это будет нетрудно, — хрипит старик.

— Легче, чем ты думаешь, — откликается демон. — Ты только должен полностью мне отдаться, и тогда я буду принадлежать тебе.

Он выпрямляется. Вытирает лицо. Через открытую дверь видит раздражающие глаза обои.

— Ты хочешь получить мою душу, — высказывает он свою догадку.

— Души! Ты в них не веришь. Эта сделка касается плоти. Я обладаю твоей юностью, а теперь еще и всей твоей мудростью. А потому все, чего ты хочешь, — это стать мной. А я… — Шепот каплями воды просачивается в его уши. — Я хочу лишь обновления своей сущности через жизненную силу твоей удивительной крови.

Старик долго и хрипло смеется.

— Моя кровь давно сгнила. У меня, как и у моего отца когда-то, рак внутренностей.

— Ничего подобного. У тебя самая лучшая кровь. Иначе зачем бы она мне понадобилась? Долгие годы я тянул жизненный сок никчемных людишек, питался даже кровью крыс и рептилий. Но ты — ты всегда манил меня. В тебе течет кровь гения и героя.

Старик пристально смотрит на своего противника. Его глаза, хоть и покраснели от напряжения, хоть белки утратили былую яркость, все еще сохранили темный свой цвет. И кажется, они еще прекрасно видят, что за существо приняло облик его второго «я» и научилось говорить его собственным голосом. Как ни странно, его рот — собственный рот — выражает алчность, какой не было в минуты самой страшной ярости или в мгновения страсти, а молодые глаза сверкают, словно у бешеной лисы.

— Значит, ты выпьешь мою кровь.

— Я не пью, — презрительно. — Я поглощаю. — Человеческие фразы становятся отвратительно короткими, как лисий лай. — Некоторых людей совсем просто осушить. Но не тебя. Без твоего согласия я мало что могу сделать.

Жажда. Он видит его жажду, и демон позволяет ему это видеть в каждом атоме своего нематериального существа. Именно жажда позволила ему обрести плотность физического тела.

Без твоего согласия…

Значит, все-таки существует порог, за который этот демон не может шагнуть без приглашения.

— Я повторяю, — говорит старик, ставший серым от мучительной боли, но не утративший твердости взгляда. — Если ты заберешь мою кровь, я умру.

— Нет. Ты станешь тем, кого видишь перед собой, станешь прежним. И мир снова ляжет у твоих ног. Ты станешь достаточно сильным, чтобы его взять.

Он опускает глаза. Вампир, вероятно, видит, что он задумался. Но, кажется, не догадывается, оименно. Он знает, что демон лжет. Сделка сулит этому существу новые силы, а для него самого закончится смертью.

За окном появился первый проблеск рассвета.

— Как долго, — спрашивает старик, — будет длиться этот процесс?

— Совсем недолго.

Он неуклюже поднимается. Приступ оставил после себя тлеющий ужас. Он устал. Этот долгий путь отнимает слишком много сил.

— Я должен написать завещание, — снова обращается он к существу за столом. — Возвращайся, когда оно будет закончено. Тогда ты получишь то, чего желаешь. Пойми, я не верю в эту сделку. Но я сделал все, что мог. Вместе со всем имуществом и властью у меня отобрали средство быстрой смерти. Значит, ты заменишь мне маленький черный мешочек с ядом, который я так долго носил на шее. Ты станешь орудием самоубийства. Меня, как и раньше, ожидают лишь мучения и смерть. Ни один римлянин не мог бы совершить больше, чем я. Возвращайся, когда я закончу писать завещание.

Он видит, как человеческая плоть внезапно начинает мерцать, и обличье, которое демон нацепил на себя, изменяется. Сможет ли он сохранить этот облик, если захочет? Но существо исчезает все с той же лисьей усмешкой на губах. От волнения он на миг забыл о необходимости быть на него похожим.



Он преодолевает усталость и боль, чтобы выразить последнюю волю, и наполняет завещание обманом, обвинениями, жалобами и недомолвками. Работа занимает не один день. Он распределяет богатства, которые, вероятно, никогда не достанутся наследникам. Его имущество заключается в спрятанных в тайниках запасах золота, франков, ртути, его волосах и его серебряной лампе, которую он завещает живущей в Риме матери. Позабыв о бритье, он в изнеможении падает на кровать. Один из оставшихся спутников время от времени заходит в спальню, чтобы почитать ему газеты. Он отдает не заслуживающему доверия доктору золотую табакерку со строгим наказом произвести посмертное вскрытие. Создается впечатление, что бывший император страстно желает, чтобы его тело разрезали и обезглавили — словно для уверенности в невозможности возрождения.

Приступы боли регулярно сотрясают тело через короткие промежутки времени. Между спазмами он дремлет, а иногда говорит присутствующим, что Жозефина была у него в комнате, но не стала обнимать, а заверила в их скором и окончательном воссоединении.

Еще немного. Еще немного, и смерть его заберет. Обивка за кроватью, вероятно, всегда была такой зеленой и со странными отметинами, напоминающими чей-то силуэт.



— Как долго… Ты заставил меня ждать, — говорит больной старик.

— А ты? Сколько пришлось ждать

Его второе «я» уже здесь, склоняется над ним, молодой, всего двадцать три или двадцать четыре года.

— Ты приготовился? — бормочет демон.

— Последнее — скажи, как я должен дать свое согласие? Неужели ты без этого не в состоянии завладеть моей кровью?

— Я же говорил. Только у других. Слабаков. Но не у тебя — ты достойный противник. Я отведал твоей жизненной силы случайными глотками из сновидений и воспоминаний…

— Из моих мыслей?

— Нет. Твоя сила держит эти двери закрытыми. Только из твоих стремлений — и то я ошибался, пока не узнал тебя лучше. Но теперь меня ждет настоящий пир. Ты боишься?

— Нет. Я всегда был любопытным. Математика. Вот что больше всего меня интересует. И в том, что предстоит, тоже есть определенная математика.

Существо, принявшее его облик, склоняется все ближе и ближе. Старик ощущает запах его кожи, льняного белья, волос, его тепло и снова отмечает стремление демона удовлетворить его желание. И в доказательство его догадки по лицу скользит прядь молодых волос. В то же мгновение он чувствует, как кровь из его вен, сердца и мозга начинает безболезненно, а потому еще более пугающе перетекать в существо демона. Он видит и самого демона — все его существо сияет и словно бы расцветает, как обильно политое растение, и молодые глаза — его глаза — выпуклые, сосредоточенные. Слышится сдавленный стон. Наслаждения? Удовлетворения? А затем пронзительный крик, издали, как крик чайки над плато. И все же слова можно разобрать.

— Она обжигает! Твоя кровь — она обжигает!

Старик, не настолько больной, каким он притворялся, поднимает руки, будто хочет обнять любимого сына, и обхватывает демона за талию. Он, к своему удивлению, обнаруживает, что еще достаточно силен — к удивлению их обоих. Он опрокидывает демона и сам ложится на него сверху. Тот сопротивляется, но уже ясно, что его противник выбит из колеи, и процедура прерывается.

Он не дает врагу возможности ни оправиться от изумления, ни отпрянуть. Своими острыми зубами он впивается демону в горло, кусает и рвет его, а потом ощущает во рту вкус крови — растительно-зеленой, бурлящей и склизкой, но не противной, такой вкус бывает у лечебных травяных настоев и листьев герани в салате…

Вампир визжит и мечется на кровати. Что-то произошло. Император, проглотив полновесный глоток зеленого вина, скатывается набок, отпускает жертву и только сейчас замечает, как сильно трансформировался вампир.

Он раздулся, изменил и форму, и окраску. Нет больше того видения, что вытекало из стены, нет и привлекательного молодого человека, изготавливавшего ружья в Тулоне. Теперь, опрокинутый на спину, как вытащенная из воды рыбина, в постели задыхается страдающий от лихорадки и неизвестного заморского ада изможденный и толстый старик. Его осунувшееся лицо состарилось до срока, темные глаза налились кровью, а белки стали желтыми от лихорадки.

Да. Вампир все еще остается его вторым «я», но теперь это его состарившаяся и сломленная сущность. Тем не менее он все еще материален, и хоть при касании кажется не теплым, а скорее липким и влажным, до него еще можно дотронуться.

Его кровь. Его жизненная сила.

Он видел, как люди по нескольку дней шли по пустыне без воды, а потом поглощали галлоны жидкости в каком-нибудь оазисе. Нередко после этого у них на губах появлялась пена, начиналась рвота, и люди умирали. Вампир так долго ждал его крови, обходясь случайными А потом стал поглощать так стремительно, в таком количестве, так жадно… Она обжигает!

Она убивает.

Демон отравился ярким светом, остающимся в крови каждого героя даже тогда, когда он совершает ошибки и становится старым. Наполеона может покорить только Наполеон.

Император встает с кровати и отбрасывает назад пышные черные волосы, спадающие на воротник.

В каждой его жилке, во всех костях в безумной скачке бурлит и бушует жизненная сила вампира, трансформирует его тело вопреки законам времени, возвращает молодость, возможно навечно. То вещество, что содержалось в его крови и отравило противника, полученное от демона, принесло герою только пользу.

Центр Вселенной — как он только мог всерьез подумать, что может умереть? Он бессмертен.

А из дрожащей груды человеческих на вид останков доносится сдавленный стон.

— Ты знал… Ты знал… — по-детски обиженно хрипит демон.

Он отвечает. Теперь он может себе это позволить.

— Не наверняка. Но рискнуть стоило. Всю свою жизнь я строил на рисках. И на том, что втирался в доверие к своим противникам. Раньше. Но теперь… — Он изумленно умолкает. — Теперь я тайный гражданин мира. Ни один остров не может меня удержать. Только целый мир…

Он выпрямляется и поднимает голову. Его манит все сразу. Будет ли его жизнь такой же, как прежде? Или совсем иной? Бог знает.

— Господи! — восклицает он, повернувшись к окну. — Только взгляни на звезды!

И исчезает в воздухе.

Сделка, хоть прошла и не так, как было задумано, совершена.

Несколько мгновений спустя в спальню вбегает один из слуг бывшего императора, услышавший отдаленные крики, принятые им в первую минуту за голоса ночных птиц.

Едва он приближается к постели, как умирающий, приподнявшись, так сильно хватает его, что ошеломленный слуга даже не в состоянии позвать на помощь. Но доктор услышал звуки борьбы и появляется вовремя, чтобы освободить слугу от неожиданно крепкой хватки больного.

Бывший император снова падает на кровать. Обои за его кроватью приобрели устойчивый тускло-зеленый оттенок.

Он живет еще один день, пока дождь хлещет по ветхой крыше дома, и зеленый туман расползается по всем без исключения сырым и тихим комнатам. Порой кажется, что он просит пить, но не может ничего проглотить. В тот вечер буря вырывает с корнями еще одно дерево.

На исходе следующего дня, когда солнце начинает спускаться к водам Атлантики, окружающие понимают, что сердце бывшего императора уже остановилось.



Подкупленный табакеркой доктор в присутствии свидетелей глубоко рассекает брюшную полость мертвого тела и извлекает внутренние органы. Если что-то и оставалось живым в этом теле, его срок, бесспорно, подошел к концу.

Заключение о причине смерти противоречиво и неубедительно. Этот вердикт еще на два столетия останется предметом жарких споров.

После того как тело долгое время пролежало в могиле на зараженном лихорадкой острове Св. Елены, оно было извлечено и с некоторой торжественностью перезахоронено в гробнице из черного хрусталя в самом сердце Франции.

Кое-кто с усмешкой заметил, что Наполеон снова в Париже.

Так ли это?





Первые жрецы и правители Древнего Египта вполне могли принадлежать одному из ранних кланов: боги с головами животных, которым поклонялись египтяне, те демоны и злая магия, которых они боялись, наглядное тому доказательство.
I

трах сковал обе египетские земли, и Верхнюю, и Нижнюю; страх настолько ужасный, что многие выносили его лишь потому, что отказывались в него верить. Но солдату по имени Менхаф повезло меньше. Обстоятельства лишили его счастливого неведения. Доброго дядю, который вырастил двоих сирот — Менхафа и его брата, — убило чудовище, и Менхаф знал, какое именно. Вот почему он сидел в засаде на пыльном плато Дашхур,[27] рядом с большой, но без излишеств построенной гробницей — мастабой, сжимая в руке копье с серебряным наконечником.

Плато в лунном свете выглядело холодным и голым, как место между жизнью и смертью. А если двое его спутников не обманывали, то оно действительно стало таким местом. Все трое оделись в кожаные килты, закрепили на шее воротники из более жесткой, толстой кожи, а тела натерли смесью масла и тертого чеснока. Однако Менхаф чувствовал, как выступивший на теле вонючий пот перебивает запах чеснока. Внутренности сводило от страха, и ему постоянно казалось, что нужно в уборную, а ведь ему доводилось сражаться с ливийскими разбойниками и львами.

Он не издавал ни звука. Его спутники предупреждали об этом несколько раз. В отличие от Менхафа, их лица закрывали маски в виде солнца-сокола. По условиям сделки, которую они скрепили клятвой, ему нельзя видеть их лица до тех пор, пока они не закончат ночную работу. Они взяли с собой гибкие, сплетенные из серебра сети, подобных которым он ранее никогда не видывал, а на поясах у них висели кинжалы из того же металла. Хотя оба выглядели молодыми и сильными, на солдат они не походили. Слишком гладкие руки. Слишком грамотная речь. Менхаф догадался, что перед ним жрецы.

Неподалеку над пустыней вздымалась пирамида фараона Снофру[28] — облицовка из белоснежного известняка в лунном свете слепила глаза. Гораздо дальше, но все же прекрасно различимая, стояла так называемая ломаная пирамида. Ее также построил Снофру. До сих пор Менхаф никогда о них не задумывался, но сейчас его посетила мысль, что еще ни один египетский фараон не возводил настолько величественных гробниц. Конечно же, фараон Хеопс старался изо всех сил превзойти отца.

Почему они поджидали вампира именно здесь?

Ближайший к Менхафу спутник ухватил его за плечо и указал на небо, в точку под яркой луной.

Там появилось черное мельтешащее пятнышко. Оно металось из стороны в сторону, но быстро приближалось. «Обычная летучая мышь, — подумал Менхаф. — Ну и что с того? Разве что близко очень». Но тут его чувство расстояния настроилось, и он осознал, что смотрит вовсе не на пролетающую неподалеку летучую мышь. Пятно находилось дальше чем на полет копья, и оно было неимоверно большим.

Менхаф стиснул зубы и вспомнил о дяде. Гнев пришел на помощь и отогнал страх. Солдат покрепче сжал в ладонях копье с серебряным наконечником. Огромная летучая мышь начала спускаться; поднятый ее крыльями ветер сметал песок с засыпанной крыши мастабы. В воздух поднялись даже мелкие камешки. Пыль оседала на промасленной коже Менхафа. Часто моргая, чтобы очистить глаза, он уставился вверх из своего укрытия у основания гробницы. Хотя он потерял из виду чудовище, когда то опустилось на крышу мастабы, он знал, где оно, и помнил, что пришел, чтобы его уничтожить. Для солдата достаточно.

С отчаянным боевым ревом он выпрыгнул из песка и ринулся на стену мастабы. Двое в масках следовали за ним по пятам, но Менхаф вскарабкался на крышу первым. На плоской каменной плите неуклюже сидела огромная летучая мышь. Голова повернулась в его сторону, на Менхафа уставились злые глаза. Тварь открыла полный заостренных зубов рот. Размах ее крыльев превышал рост солдата в четыре раза, а тело не уступало по величине пятнистой гиене.

При виде копья маленькие глазки загорелись красным огнем. Внезапно и очень быстро очертания твари начали изменяться, крылья втягивались, но Менхаф допрыгнул до нее раньше, чем превращение завершилось. С новым криком он вонзил в ее тело копье, целясь в сердце. Он чувствовал мягкое, тяжелое сопротивление мышц и органов, хотя жрецы говорили, что, когда вампир вылетает из своей гробницы, у него нет телесной сущности. Менхаф не стал забивать себе голову противоречиями; он наколол тварь на копье, как гигантскую бабочку, но обнаружил, что промахнулся мимо сердца, центра души и мыслей человека. Менхаф всадил копье глубже.

Внезапно рядом с ним оказались жрецы в масках, размахивая серебряными сетями. Вампир начал было растворяться бледным туманом, который сливался с лунным светом, но его охватила одна сеть, потом вторая, а жрецы все продолжали их стягивать. Вампир метался, рвался, визжал так, что у Менхафа заболели уши, но солдат повернул копье, и наконечник нашел сердце.

Вампир задергался в конвульсиях. На глазах Менхафа он начал испаряться черным дымом. Через мгновение дым потерял форму и тварь исчезла. Серебряные нити безвольно обвисли в руках жрецов. Наконечник копья в руках солдата блистал незапятнанным металлом.

— Что случилось? — выдавил Менхаф. — Где он? Он сбежал?

— Нет, друг мой, — ответил жрец. — Она не сбежала. Серебро — единственное, от чего им не убежать. Ты убил ее. Ее тело по-прежнему лежит в гробнице, но сейчас оно всего лишь тело, и не более того. Духовная форма погибла. Она не вернется.

— Она? — переспросил Менхаф.

— Да. При жизни она была женщиной.

— Мужчина или женщина, вы уверены, что это и был изверг, что выпил всю кровь моего дяди? — спросил Менхаф, а когда жрецы ответили одновременным кивком, он проворчал: — Легко отделалась. Теперь все кончено.

Жрецы напряженно выпрямились. Их молчание говорило само за себя. Менхаф подозрительно перевел взгляд с одного на другого.

— Что? — спросил он.

— Ничто не кончено, — сказал один из них. — Этих демонов много, а теперь, когда ты убил одного из них, ты стал врагом для всех. Они будут преследовать тебя повсюду, поверь мне. Это не закончится, пока последний не превратится в иссохшую мертвую плоть.

Менхаф никогда не любил жрецов. Он сглотнул поднявшуюся в горле желчь и процедил:

— Раньше ты об этом не говорил. Может, мне не стоит верить тебе сейчас?

— Ты поверил нам, когда мы поклялись отвести тебя к вампиру, который высосал жизнь твоего дяди, и мы сдержали свое обещание. — В голос второго жреца закралась ирония. — Если бы ты потрудился спросить, мы бы также назвали ее имя. Тебе стоит его услышать.

— Это была Хетепхерес, — коротко вставил первый жрец.

— Хетепхерес? Мать фараона Хеопса? Покойная царица?

— Теперь окончательно покойная царица, — последовал сухой ответ. — Ты сам увидишь, что не сможешь просто сказать «все кончено», отряхнуть руки и уйти своей дорогой. Но сейчас нам лучше покинуть это место. Не следует дожидаться, пока нас обнаружат.

С таким предложением Менхаф охотно согласился. Через некоторое луна освещала лишь пустое плато, где гонимый ветром песок шуршал по крыше гробницы. И воздвигнутые по приказу фараона Снофру пирамиды, загадочные, небывалые, хранили свой секрет, о котором никогда не поведает ни одна погребальная надпись, ни один настенный рисунок.

II

Хеопс, сын Снофру, надменно разглядывал строительную площадку собственной пирамиды с высшей точки, до которой ее достроили, — примерно с половины предполагаемой высоты. Даже так пирамида была очень высока. На нижнюю половину ушло примерно четыре пятых общего количества камня. По мере возвышения пирамида резко сужалась.

Хеопсу понравилось увиденное: храмовый комплекс, пристань и канал, по которому поступали гранит и превосходный известняк, работники, тянущие под присмотром бдительных мастеров нагруженные камнями волокуши (с высоты смотровой площадки они казались не крупнее жуков), и поднимающиеся вдоль боков пирамиды узкие насыпи. Но когда взгляд темных глаз фараона вернулся к плоской площадке, на которой он стоял и куда бережно укладывали пронумерованные камни, на его лице отразилось сомнение.

— Останови работы, родич, — щелкнул пальцами Хеопс. — Мне не нравится.

Принц Хемиун, племянник, а также визирь и главный зодчий фараона, отдал приказ немедленно. Иного он от Хеопса и не ожидал. Хотя слова фараона задели его за живое, на невыразительном лице зодчего ничего не отразилось. За долгие годы он научился прятать свои чувства.

— Не нравится, о великий?

— Совсем не нравится! Я передумал! Я не сомневаюсь, что погребальная камера послужит защитой от воров-смертных и жрецы моего храма будут охранять ее вечно, но вдруг случится землетрясение? Потолок камеры рухнет! Мой саркофаг раздавит камнями! Ты должен построить новую камеру, выше, где над ней будет меньше камня.

— Как пожелаешь, повелитель. Я могу построить новую камеру.

Хемиун не колебался с ответом. Он уже обсуждал этот вопрос с подчиненным ему мастером Зези. Им дважды пришлось пересматривать планы неимоверного рукотворного памятника. Сначала они проложили нисходящий туннель к камере, высеченной в скальном основании пирамиды. Устрашенный (хотя никто не решался высказать этого вслух) мыслями об огромной массе камней, что будет возвышаться над ним, когда его положат в саркофаг, Хеопс потребовал, чтобы погребальную камеру устроили внутри пирамиды. Тогда через уже уложенные блоки прорезали новый, восходящий проход (что оказалось очень неудобной и тяжелой задачей), который потом становился горизонтальным и вел ко второй погребальной камере.

А теперь Хеопсу не понравилась и она.

— Повелитель, вот эти только что уложенные блоки будут нам мешать. Мы пробьем в них новый проход. Потом еще одна восходящая галерея, примерно такая… — Хемиун начертил набросок на одном из подставленных под дневной свет блоков, — поведет к более высокой погребальной камере.

«И я очень надеюсь, что этот план тебя наконец-то устроит».

— И помни, родич, строительство не должно вестись в спешке и необдуманно.

Хеопс пронзил зодчего строгим взглядом, для чего ему пришлось задрать голову. Они были на удивление непохожи, хотя их связывали кровные узы. Божественный владыка Двух Земель, дающий пищу, а также носитель множества других титулов, кипел быстрой, нетерпеливой жизненной силой, что находило отражение во всем — и в речи, и в движениях. Его широкое лицо, с сильно выступающим носом и узкими глазами, трудно было назвать красивым, но оно говорило о характере, с которым не стоит шутить.

Визирь, выше и моложе фараона, с большим животом и широкими плечами, с тяжелыми руками, скрывал под слоем жира внушительные мускулы. Круглое, мясистое лицо выдавало опытного придворного. Он также проявил себя умелым распорядителем.

— Дядя! — возразил Хемиун, — Я подготовился к такому повороту дел, и не только к нему. Клянусь, что работы поведутся со всевозможным тщанием. Вес камня над твоей камерой будет распределяться при помощи нескольких разгрузочных полостей, а между ними для прочности я проложу толстые плиты. Если ты окажешь мне честь отобедать со мной сегодня вечером, я с удовольствием покажу тебе планы.

Как и надеялся племянник, Хеопс принял приглашение. За беспокойством, которое фараон выказывал в отношении своей гробницы, стояла не одна лишь мелочная придирчивость. Со своей наследственностью Хеопс и без заверений жрецов знал, что переживет смерть. Хемиун медленно оглядел возводимую им царственную гробницу — самое величественное строение, сооруженное руками людей как жилище для бессмертного вампира, чтобы оберегать его после того, как тело умрет и будет забальзамировано. Пирамида строилась только для этой це никакой другой.

Никто за пределами царской семьи не знал эту тайну.

Визирь задумчиво смотрел вниз, на снующих туда-сюда рабочих, которые радостно пользовались неожиданной передышкой. С сухой усмешкой он отметил про себя, что уж кто-кто, а рабочие пребывают в полной безопасности от вампирских похождений фараона и его семьи. Даже если забыть об исключительной важности ведущейся стройки, чеснок в их рацион добавлялся щедрой рукой.

— Ты уже слышал, родич, что недавно кто-то осквернил гробницу моей матери? — внезапно нарушил молчание фараон. — Туда пытались проникнуть грабители. Они повредили одну стену, но стража их так и не поймала. Как они посмели? Я сам их разыщу.

Фараон имел в виду, что выйдет на охоту ночью, на свой лад. При этой мысли Хемиуну с трудом удалось сохранить невозмутимое выражение лица. Ему, полукровке, не передалась способность покидать тело и принимать любую форму — летучей мыши, тумана, черной собаки или змеи, зато его проклятия отличались особой силой и он умел в какой-то мере предвидеть будущее.

— Так тому и быть, о владыка, — пробормотал зодчий.

— Мои царицы тоже будут похоронены в пирамидах, но поменьше моей. Саркофаг моей матери необходимо перенести в новое, более безопасное место. Проследи за выполнением, Хемиун.

Визирь с поклоном заверил фараона в немедленном исполнении приказа.

III

Вампиры не выходят на охоту днем. Именно по этой причине братство Ра, тайное общество, посвятившее себя борьбе с ночнокрылыми, решило привести Менхафа в свое укрытие в полдень. Глаза ему закрыли повязкой, а руки связали за спиной кожаным ремнем.

Поскольку в месте, куда его привели, веяло прохладой и пахло горящим в лампах маслом, солдат догадался, что находится под землей. В воздухе стояла пыль, и, помимо врезавшегося в руки ремня, он ощущал под ногами плоский, уложенный людьми камень. Вокруг него слышалось дыхание, время от времени кто-то вздыхал, почесывался, переминался с ноги на ногу… Хотя все покорно и дисциплинированно молчали. Один раз кто-то закашлялся. И тут прямо перед Менхафом кто-то заговорил. Голос звучал размеренно и без интонаций, как если бы говорящий старался, чтобы его не узнали.

— Менхаф, сотник, ты убил вампира. Не многие могут похвастаться таким подвигом. Мы заверяем тебя, что твоего дядю убила именно она. Ты отомстил за него.

— Это действительно была Хетепхерес? — спросил солдат.

— Да. И не жалей о ней. Перед тем как члены нашего братства отвели тебя к демонице и дали оружие, способное ее уничтожить, ты клялся, что не пожалеешь о последствиях, лишь бы удалось отплатить за убийство родича. Мы поверили твоему слову. Ты говорил правду или болтал попусту?

— Правду! — горячо воскликнул Менхаф. Ему не нравилась повязка на глазах. — А теперь снимите повязку. Я не буду говорить с вами вслепую и со связанными руками.

— Подожди, пока услышишь, что мы предлагаем, — ответил второй голос с оттенком насмешки. В нем проскальзывали нотки, говорившие о почтенном возрасте говорящего. — Возможно, что тогда ты обрадуешься повязке, а заодно пожалеешь, что не родился глухим. Клан вампиров угрожает всему Египту. Солдат, ты знаешь, кто такие вампиры?

— Призрак, который кормится кровью живых, — нетерпеливо выпалил Менхаф.

— Не совсем и не только. Вампиры начинают жизнь обычными мужчинами и женщинами, но несут в себе чудовищное, проклятое наследие. Оно считалось древним еще в те времена, когда закладывали первый кирпич при постройке Мемфиса. Это наследие передается из поколения в поколение, оно течет в их крови подобно темной реке, а происходит из седого прошлого, о котором мы ничего не знаем. Они рождены вампирами. При жизни они обладают великой способностью к магии, а их духовные двойники могут ночами покидать тело в любой приятной им форме и творить злодеяния.

— Я видел это своими глазами, уж поверьте мне!

— И теперь, когда ты видел, мы надеемся, что ты поверишь. Только истинный вампир, полноценный, является достаточно сильным, чтобы пережить смерть и вернуться из загробного мира. Вокруг нас много полукровок и вампиров на четверть. Они становятся убийцами, магами или жрецами; некоторые борются со своим ужасным наследием и подчиняют его своей воле. О Менхаф, я сам на четверть вампир. Лучше тебе узнать это сразу.

Менхафа пробрала дрожь.

— Известны всего три способа, при помощи которых можно окончательно убить вампира, когда он покидает свое тело. Солнечный свет, серебро, но еще можно найти тело вампира и пронзить его сердце. Подойдет вымоченный в чесночном настое кол или серебряный кинжал… но серебро привозят из других стран, за его ввозом наблюдает царский клан, и поэтому мы редко используем серебряное оружие. Оно вызывает подозрения; если у кого-то найдут оружие из серебра, это будет означать смерть.

Рассказ продолжил первый, молодой и густой голос:

— Пока вампир наслаждается радостями плоти при жизни, существуют другие, более простые способы. Можно вырезать и сжечь его сердце. Отрубить голову. Мы обучим тебя им.

— Что, мой господин, ты имел в виду, когда говорил, что царский клан наблюдает за ввозом серебра? — медленно переспросил Менхаф.

— Глупец! Настоящие, истинные вампиры в наши дни — это царская семья. Ты убил Хетепхерес. Мы уничтожили ее супруга, фараона Снофру. Вот почему он в свое время вложил столько трудов, чтобы построить правильную пирамиду-гробницу. Для безопасности! Вот почему сейчас Хеопс возводит еще одну пирамиду, выше и больше, чем та, что соорудил его отец. Он одержим ее постройкой; вампиры тоже могут сходить с ума. Мы уже составили план, как избавиться от него в должное время, но тебе нет нужды о нем знать.

— Но теперь ты видишь, — подхватил старый голос, — в какой опасности находится государство Двух Земель. Это чудовищное семейство будет править и править, заставит весь народ Египта возводить для себя гробницы, откуда они смогут поедать живых, пока их потомки правят при жизни и присоединяются к ним после смерти, и число их будет все увеличиваться, неся по стране несчастье, и заставит богов отвернуться от нас навсегда.

Слово «навсегда» еще никогда не холодило Менхафу сердце так, как сейчас.

— А теперь мы просим тебя принести клятву и вступить в наше братство. Мы уже давно составляем в тайне планы, и с самого начала мы знали, что нас ждет неминуемая смерть. Мы подняли руку на царский клан, который простолюдины считают происходящим от богов. Но тем не менее мы можем победить. Истинных вампиров пока немного. Когда-то они держали свое существование в тайне, их грязное племя было рассеяно по стране, но сейчас они начинают объединяться и плодиться. Хеопс, его наследник Каваб, Раджедет — это трое, есть еще несколько — их не так сложно уничтожить. Но в братстве мало доблестных воинов, таких как ты. Ты нам нужен. А мы, уж поверь, нужны тебе.

Менхаф понимал. Если он откажется, его убьют. К тому же какой ему оставался выбор, даже если оставить в стороне угрозу смерти? Предоставить Египет, своих детей и внуков — если он проживет достаточно долго, чтобы их завести, — вампирам в качестве добычи, навсегда?

Он поклялся клятвой братства. Только смерть могла освободить от нее. Да и, как сказал старик, такую клятву не принесет никто, кроме смертника.

IV

Визирь Хемиун, большой, сильный и дородный мужчина, сидел на балконе в компании Хеопса и главного придворного мага Джеди[29] — старик выглядел по сравнению с визирем маленьким и хрупким кузнечиком. Оба, и маг, и визирь, имели вампирскую кровь и знали, что из-за нее Хеопс им не доверяет. Хеопс никому не доверял. Он никогда, какими бы почестями и наградами ни осыпал своих прислужников, не забывал, что их человеческая сторона и привязанности могут пересилить верность фараону. Жена Хемиуна, Ниби-Нефер, всей душой верила, что их дети вырастут истинными вампирами и смогут пережить смерть. Она также считала, что и сама сумеет возродиться, в чем Хемиун сомневался. Ни один из них не получил значительного вампирского наследия, а в Ниби-Нефер текло еще меньше вампирской крови, чем в нем самом. Но жене он этого не говорил. Сказать что-то, что прозвучит в ее изящных ушках проклятием, будет в высшей степени неразумным поступком.

А изящные ушки Ниби-Нефер слышали почти все даже из значительного далека, и обо всем услышанном она докладывала Хеопсу. В этом состоял дар Ниби-Нефер — немалое преимущество при дворе, где процветают шпионаж и удары в спину. Поэтому она тоже присутствовала на балконе.

— Ты уже перезахоронил саркофаг моей матери? — требовательно спросил Хеопс.

— Да, владыка, — елейно ответил Хемиун. — Втайне, в глубокий скальный склеп. Там ее никто не побеспокоит, а приношения в ее храме будут совершаться вечно.

— Кто же совершил такое ужасное злодеяние? — спросила Ниби-Нефер, поблескивая маленькими зубками. — Я бы посадила их на копье, а потом приказала тебе, искусный Джеди, их оживить, чтобы снова убить тысячью разных способов.

В ее словах звучала презрительная, злобная насмешка. Она прекрасно знала, что однажды Хеопс, желая развлечься, приказал Джеди продемонстрировать могущество и оживить заключенного (которого фараон намеревался сначала обезглавить). Джеди, прибегнув к накопленным за многие десятилетия хитрости и такту, умолил фараона отказаться от затеи и показал свое умение на гусе. И хотя воскрешение оказалось действительно чудесным, Ниби-Нефер считала, что старый маг проявил слабость.

— Грабители могил? — предположил Хемиун.

— Или братство Ра. — Тысячи морщин на лице Джеди сошлись в гримасе.

— Это проклятое братство! — яростно произнес Хеопс. — Мне не следовало останавливаться на закрытии храмов. Надо было истребить всех жрецов. Еще не поздно.

Узкие глаза фараона заблестели. Он недовольно смотрел в одну точку. Во дворце, в кругу приближенных, он снял церемониальный головной убор и парик. Без них скошенный назад лысый череп фараона и змеиный разрез глаз становились еще заметнее. Еще один признак вампирской породы, хотя он проявлялся далеко не у всех. У самого Хемиуна голова была большой и круглой, а у его жены — маленькой, аккуратной, похожей на кошачью.

— А потайные шахты в пирамиде? Как продвигаются работы?

— Точно по плану, владыка. Выход одной направлен на Сириус, а другой — на Орион. Рабочим сказали, что они нужны, чтобы вести ка[30] фараона к звездам.

Хеопс выразил одобрение коротким кивком.

— Я осмотрю их, когда строительство будет подходить к концу. А сейчас можешь начинать делать планы пирамиды для моего наследника Каваба — он будет править после меня. Его пирамида должна стоять рядом с моей.

Нашлись и другие люди, которые тем же вечером обсуждали судьбу и будущее правление Каваба, и вскоре результат их разговора дошел до Менхафа. Солдату как раз выпала караульная служба при дворце. Служака, но не дурак, он сразу понял, что к его новому назначению приложило руку братство Ра. Оно состояло в основном из жрецов и придворных, которые решили выступить против Хеопса, иначе заговор был бы обречен с самого начала; да и маги среди них наверняка имелись.

Менхафа мучили темные догадки о природе заговора. Все ли обстояло так, как ему рассказали? Или же братство желало просто свергнуть династию Хеопса и посадить вместо него на трон другого? В таком случае они с радостью будут распространять лживые слухи о Хеопсе и его родителях. Да, но Менхаф своими глазами видел вампира, возвращающегося в гробницу царицы, видел, как его поймали серебряными сетями, и сам приложил руку к убийству. Он не сомневался, что убил Хетепхерес… и все его рассуждения превращались в замкнутый круг. Он вступил в братство. Принес клятву, которую даже боги побоялись бы нарушить.

Через два дня к нему подошел один из дворцовых стражников и, стиснув в особом пожатии руку, отвел в укромную комнату. Мужчина в простой белой мантии, чье лицо скрывала густая вуаль, дал им следующее задание:

— Сегодня ночью вы будете действовать сообща и убьете принца Каваба.

— Наследника фараона?! — поразился Менхаф. — Как мы сумеем к нему подобраться?

— Он будет с женщиной. С девушкой из гарема его отца, так что неудивительно, что принц захочет сохранить встречу в тайне. Вы должны обезглавить Каваба, вырезать сердце и принести его сюда, в эту комнату.

— С Хетепхерес удалось покончить другим путем!

— Проклятая царица уже умерла и могла путешествовать только в духовной форме. Таких вампиров может убить лишь дневной свет и серебро. Но когда они еще живут во плоти, подойдет мой способ. Я знаю, что ты новичок в братстве, но разницу должен понимать!

— Будет много крови, — упрямо возразил Менхаф — на случай, если его новые господа упустили из виду простое соображение или же их не заботило, что покушавшихся на принца поймают.

— Око Ра! Так убейте его нагишом! Потом найдете где помыться. Действуйте быстро и тихо, и все пройдет хорошо.

В голове Менхафа роилась дюжина вопросов, но он не задал ни одного из них. Когда они вышли в знакомую солдату часть дворца, его напарник тихо сказал:

— Женщина кричать не будет. Она одна из нас и знает о плане. Нам нужно только заставить замолчать принца.

Про себя Менхаф подумал: «Если это заверение окажется ложью, я не дамся стражникам живым. Приготовленное для Каваба оружие сослужит мне последнюю службу».

Тем вечером они с напарником пробирались по густым теням дворца к прелестному павильону в глубине сада, рядом с декоративным прудиком. Сквозь резные медные ширмы лился свет лампы. По дороге они не проронили ни слова, поскольку вампиры, даже в телесном обличье, отличались чрезвычайно острым слухом.

Менхаф и второй стражник разделись донага, скинули даже сандалии. Они подкрадывались к павильону, держа наготове тяжелые бронзовые клинки и небольшие круглые щиты из твердого дерева, перетянутого кожей. В благоухающем ночном воздухе из павильона доносились характерные звуки. Судя по всему, принц Каваб действительно находился там, и, без сомнения, не один.