— Сдается мне, что он справился с этой задачей и без моей помощи, — отрезал незнакомец в черном египетском одеянии и персидских башмаках.

Женщина тут же ощетинилась:

— Он хороший учитель, мой муж, хоть и не хочет содержать нас. Он выдающийся человек, герой, трудящийся во имя величия, старающийся учить так, чтобы его учение осталось в веках. Быть может, он обращается с нами ничуть не лучше, чем большинство бедняков обращаются со своими собственными семьями, зато он обладает знаниями, которыми делится с человечеством, и это непременно оценят по заслугам. Если бы только он не столкнулся с властями! — Женщина расправила плечи. — Он наделен знанием и достойно излагает его, а то, что никому не удалось запугать его, даже делает ему честь. Возможно, он подошел к выбору учеников не очень благоразумно и сделался бельмом на глазу у важных господ, но его учение стоит того, чтобы быть услышанным.

— Быть может, все, что ты говоришь, — правда. Если он хороший учитель, значит, заслужил похвалу. Только он требует от тебя и детей непомерно высокой цены за свое учение, раз вы голодны, а он — нет, — сказал незнакомец, полностью отдавая себе отчет в том, что незнаком с точкой зрения мужа женщины на это дело, зато остро ощущая лишения, выпавшие по его воле жене и детям. Он чувствовал, как беспокойные мысли женщины трепещут и бьются, словно рыбы в тенистом уголке озера, и задавался вопросом: каковы эти мысли?

Женщина скрестила на груди руки.

— Не хочу видеть, как мужу причиняют вред, но здесь я не властна поделать что-либо, поэтому я сделаю все возможное для того, чтобы наши дети больше не страдали из-за его безрассудства. — Она подняла голову. — Отец мой занимался производством веревки и неплохо зарабатывал, снабжая товаром каменоломни и строителей храмов. Именно он устроил для меня этот брак, потому что считал, что мне пойдет на пользу выйти замуж за ученого человека. Если бы он был жив, то ужаснулся бы моей жизни.

Незнакомец кивнул и взглянул на храмовый комплекс на вершине ближнего холма.

— В Афинах немало работы для производителей веревки.

— Верно, — с гордостью сказала женщина. — Мы жили в крепком доме, всегда были накормлены досыта. Все мои сестры получили приданое — не очень большое, но достаточное для того, чтобы… — Она внезапно умолкла, словно испугавшись, что сболтнула лишнего. — Пока отец был жив, он помогал нам, и муж благодарил его за это.

— Жаль, что твой отец не прожил дольше.

Женщина пожала плечами:

— Женам подобает разделять участь мужей. По крайней мере, я не привязана к четырем стенам, как происходит с большинством женщин.

— Точно, эта участь тебя миновала, — согласился незнакомец и решительно продолжал: — Пока подготовь очаг, а я вскоре вернусь с едой и горшком, как и говорил. Также тебе пойдет на пользу немного отдохнуть.

— Отдохнуть? — рассмеялась женщина. — Я приготовлюсь к твоему возвращению. — Она искоса взглянула на козу. — Подою вот ее. Будет детям хоть что-то, кроме воды.

— Я вернусь, — повторил незнакомец, заметив сомнение в глазах женщины.

— Да на здоровье, — проговорила она, отпуская его.

Чужестранец шагнул назад, не спуская глаз с троих детей, подавленно последовавших за матерью в дом. Обдумал увиденное и услышанное, затем повернулся и пошел обратно вниз с холма к агоре, рыночной афинской площади, где крестьяне продавали продукты, торговцы предлагали всевозможный товар, а в дальнем конце можно было приобрести любой домашний скот. Взглянув на предлагаемую снедь, чужестранец купил забитого барашка, целый мешок перца, связку виноградных листьев, по пучку мяты и базилика, две связки лука и одну — чеснока, бутыль масла, большую бледно-зеленую дыню, головку сыра, три плоских хлеба, железный нож с деревянной ручкой, мех вина, большой железный горшок и вязанку дров. Затем он выбрал отрез зеленого льна и мягкой колхидской шерсти. Все покупки он погрузил на низенькую тележку, заблаговременно купленную при входе на базар, и, накрыв все куском грубого полотна и перевязав толстой бечевкой, двинулся к дому женщины, нарочно делая вид, что тащить ему ужасно тяжело, дабы не привлекать ненужного внимания к своей удивительной силе. Взбираясь вверх по холму, он размышлял о том, чем бы ей еще помочь. Он практически не сомневался в том, что она не примет подарки или предложения помощи, но, быть может, что-то можно сделать относительно ее старшего сына. Всю дорогу до самого дома бедной семьи он перебирал возможные варианты благодеяний и вдруг в покосившихся воротах заметил двух солдат с копьями. Он замедлил шаг, пытаясь разобрать, что происходит.

Один из солдат заметил чужестранца и нацелил на него копье.

— Ты. Остановись.

Чужестранец подчинился приказу. Спросил:

— Что-то случилось?

— А то ты не знаешь, — грубо бросил солдат, насмешливо глядя на чужестранца в черном египетском одеянии.

— Откуда мне знать? — спросил тот, стараясь, чтобы в вопросе прозвучало лишь любопытство без примеси вызова.

— Этой женщине ты несешь… — начал солдат.

— Я принес еду для детей, — почтительно проговорил чужестранец.

— Зачем? — тряхнул копьем солдат.

— Дети голодны, женщина беременна, — ответил тот.

— Не одна она такая в Афинах, многие женщины живут не лучше. Отчего приносить пищу именно этой, чей муж — враг народа?

— Я несу еду не мужу, а женщине и детям. — Чужестранец похлопал по укрытым холстиной волокушам.

— Конечно же ему, — решил солдат.

— Нет. С мужем я незнаком, — спокойно возразил мужчина. — С этой женщиной я встретился случайно и ничего не знал о ее муже, пока она сама мне не рассказала.

— Но ее муж осужден, — саркастически сказал солдат и ткнул товарища в плечо. — А вот этот пришел сюда совершенно случайно.

— Точно, — подтвердил незнакомец.

— Замечательно! — рассмеялся солдат. — Похвальная ложь.

— Если вы считаете, что я лгу, то можете обвинить меня во всеуслышание. И вы узнаете, — продолжал чужестранец, не позволив солдату вновь раскрыть рта, — что хоть я не египтянин, но приехал из Египта, где жил некоторое время. — Он не упомянул, что время, проведенное там, исчислялось столетиями. — Три дня назад я прибыл на торговом судне «Крылья Гора», которое привезло в Афины ткань, финики и папирус. Ежели вам надобно, чтобы мою личность подтвердил кто-то еще, спросите у Эрастоса, который занимается отправкой торговых судов в Пирее, он замолвит за меня словечко. Также это подтвердит мой слуга, египтянин по имени Омтехотеп, который сейчас в доме Филетидеса Тимонестеоса. По специальности я врач, а также партнер торговой компании.

— Зачем врачу торговля?

— Всякий хороший целитель стремится улучшить свое мастерство. В дальних странах можно закупить вещества, травы и другое необходимое для врачевания, — вежливо, хотя и с важным видом объяснил чужестранец. — Члену торговой компании легче приобрести то, что требуется врачу.

— И тебя зовут?.. — видимо раздражаясь, спросил солдат. — Должно же быть у тебя имя.

— Джерман Рагош-ски, — незамедлительно назвался чужестранец, скомбинировав одно из имен, под которыми был известен в Египте, с родовым именем из далекого детства. — И как я уже говорил, я являюсь совладельцем компании торговцев Эклипса.

— Фамилия не египетская и, уж конечно, не греческая, — задумчиво проговорил солдат. — Надо спросить офицера, можешь ли ты передать вот этот — он придал слову саркастическую окраску, — женщине с детьми.

— А почему ваш офицер вообще пришел сюда? — спросил Рагош-ски, задав вопрос так, чтобы он прозвучал не как вызов, а как праздное любопытство.

— Решилась участь ее мужа, а ее — определится поутру. Похоже на то, что рабство станет ее уделом и участью ее детей. Ей необходимо кое-что подготовить, кое-что распланировать. Она должна быть готова. — Солдат подтолкнул локтем сослуживца. — За девочку дадут немало: хоть она очень юная, зато весьма многообещающая.

— Точно, — откликнулся второй солдат, и голос его звучал так, словно все ему безмерно наскучило. — Ее следует продать даже в том случае, если всех остальных казнят.

— И мальчиков тоже, мне кажется, — уточнил первый. — Жаль, что младший не… нормальный.

— Мало на что такой может сгодиться, — фыркнул второй, тяжело опираясь на копье. — Не нравятся мне подобные задания.

— Не ходить же офицеру одному! — возмутился первый. — Что, если у женщины с детьми окажутся друзья?

— У них есть друг, — подал голос Рагош-ски.

— Но ты-то здесь не ради того, чтобы сражаться с нами. К тому же ты иноземец, а в этом случае схватка вдвойне неразумна, — улыбнулся первый солдат. — Но кое-кто из местных мог оказать сопротивление и встать на их защиту.

— И мы вдвоем могли бы и не справиться с ними, — пожал плечами второй, разглядывая Рагош-ски так, словно оценивал его. — Ты же мне опасным не кажешься.

Рагош-ски слегка поклонился.

— Сейчас не время, — рассмеялся он.

Солдаты захохотали вместе с ним и, вероятно, продолжили бы разговор, если бы из дома не вышел офицер, за которым, выкрикивая оскорбления и проклятия, семенила женщина, на которую воин не обращал ни малейшего внимания. Надев на голову украшенный гребнем из лошадиного хвоста шлем, он подал солдатам сигнал следовать за ним и напоследок крикнул через плечо:

— Через два дня мы вернемся, а тебе советую смириться с обстоятельствами!

Женщина вскрикнула:

— Тогда мой муж будет уже мертв! Мне нужно время, чтобы оплакать супруга вместе с детьми. Мы должны принести жертвоприношения.

— Оплачешь в рабстве. Боги благосклонно примут твою молитву, ведь в рабство ты попадешь по вине мужа. Но, как мне кажется, ученики твоего супруга, может статься, выкупят тебя вместе с детьми, — бросил ей в ответ офицер, удаляясь от убогого домишки большими шагами; следом за ним тронулись солдаты.

— Лучше бы тебе, Рагош-ски, не появляться здесь завтра, — посоветовал солдат, задававший вопросы. — Это тебе будет не на руку.

— Не исключено, — бросил Рагош-ски, замечая тем временем, что старший мальчик смотрит на него через дырку от выпавшего сучка в дощатой стене лачуги.

— Короче, я тебя предупредил, — провозгласил солдат уже возле первого поворота на улочке.

С суровым выражением лица Рагош-ски смотрел на удалявшихся военных. Он понимал, что следует принять решение незамедлительно. Как только солдаты скрылись из виду, он отворил ветхую калитку и двинулся к дому, не забыв о тележке.

— Знаю, время не самое удачное, но вам понравится то, что я принес, — сказал чужестранец, чтобы объявить о себе и представить плоды своих трудов.

Женщина с изумлением воззрилась на него.

— Не думала, что ты вернешься, — ошеломленно сказала она. И продолжала смотреть на мужчину, словно не веря собственным глазам. — Ты принес…

Дочь стремительно выскочила из ниши, где пряталась.

— Еда! Он принес еду! — Она хлопнула по грубой ткани, покрывавшей тележку. — Я чувствую запах пищи!

Мать обхватила ее за плечи:

— Успокойся, Талия.

Девочка изо всех сил постаралась сдержаться, отошла от тележки и лишь пробормотала тихонько:

— Я голодна…

— Все мы голодны, — сказала женщина, и голос ее выдавал безмерную усталость. Она взглянула на Рагош-ски. — И ты принес то, что обещал?

— Взгляни же сама, — предложил чужестранец, нагибаясь, чтобы развязать веревку.

Когда женщина откинула покрывавшую тележку ткань и увидела принесенную ей еду и горшок, повисла долгая тишина.

— Ты… так добр. — Она произносила слова резко, так, будто они незнакомы ей и она впервые их выговаривает. Наклонившись, коснулась двух отрезов ткани. — Так добр.

— Если я принес то, что ты хотела увидеть, тогда я удовлетворен, — сказал Рагош-ски и отошел, чтобы женщина смогла разгрузить тележку.

— Завтра, в это же самое время, когда солдаты явятся опять, еда нам уже больше не понадобится. Они не позволят взять ее с собой, — вздохнула она. — Но зато сегодня у нас будет прекрасный прощальный ужин. Может, я даже успею сделать нам новую одежду, и тогда мы будем не так похожи на нищих.

— Вам вовсе не нужно быть нищими, — сказал Рагош-ски.

— Не нужно; мы станем рабами, — ровно, без всяких эмоций сказала женщина.

— Рабами вам тоже незачем быть, — отрезал чужестранец.

— Ты же видел солдат — наша участь предрешена, — резко бросила женщина.

— Тогда я надеюсь, что большую часть вечера ты посвятишь раздумьям над моим предложением. — Рагош-ски замолчал, чтобы удостовериться, что все внимание женщины обращено к нему. — Должно быть, власти не дадут тебе уехать из Пиреуса, но они не станут, ибо не смогут, наблюдать за Мегарой, и я могу устроить тебе путешествие вместе с торговым караваном воловьих повозок, отправляющихся туда на рассвете. И уже оттуда я помогу тебе по суше добраться до Коринфского залива или же морем отправиться на какой-нибудь остров, который ты укажешь. Согласно своим желаниям ты изберешь путь в этом мире. В любом месте найдешь себе работу по силам.

— Так ты ждешь, что я стану работать? — На сей раз женщина едва не расхохоталась.

— Нет; ты сама хочешь себе работы. Ведь весьма недвусмысленно дала понять то, что не веришь в помощь, которую оказывают безвозмездно. — Он взглянул на детей. — Если тебе по душе какое-то определенное занятие, то скажи мне об этом, и я помогу тебе подыскать достойную работу. Все вы будете вместе, детей не продадут, и ты сможешь родить ребенка в безопасности.

Женщина посмотрела на своих детей.

— Не хочу потерять их.

Рагош-ски улыбнулся:

— Конечно. Достаточно того, что ты теряешь мужа. Завтра вернутся солдаты. Но ведь они не собираются караулить тебя всю ночь, верно?

— С чего бы им так утруждаться? — Женщина выложила продукты на узкий дощатый стол и крепко сжала губы. — Они знают, что некуда мне податься, некуда вести этих детей. — Она покачала головой. — Они знают, что завтра найдут нас именно здесь.

— Море плещется о многие берега, — сказал Рагош-ски.

Женщина лишь резко рассмеялась в ответ:

— Что за корабль повезет нас? Мегара — очень хорошо, конечно, но что потом? Кстати, какой торговец согласится взять нас в свою воловью повозку? Да и потом, считается, что женщина на корабле приносит несчастье, а у меня нечем платить за проезд. К тому же женщину в пути подстерегает множество бед. — Она взяла головку чеснока и вдохнула ее аромат. — С таким же успехом я могу пытаться добраться до Тессалоников или же доплыть до Родоса.

— Все можно устроить, — кивнул Рагош-ски.

— Зачем? — Она вздернула подбородок и смерила его взглядом. — Чтобы увезти нас подальше, а потом продать в дальние страны, далеко-далеко от Афин, где здешние обычаи и новости ничего не значат?

— Отнюдь. Для того, чтобы ты с детьми оказалась на безопасном от Афин расстоянии и под защитой тех, кто хочет тебе помочь, — ответил Рагош-ски.

— Знаешь таких людей? — горько рассмеялась женщина.

— Да, — просто ответил мужчина. — Я.

Женщина отвела взгляд.

— Ты искушаешь меня, незнакомец.

— Можешь звать меня Рагош-ски, — предложил он. — Тогда я буду не таким уж и незнакомцем.

— Весьма труднопроизносимое имя, его непросто выговорить. Оно лишний раз будет мне напоминать, что ты чужестранец. — Она взглянула на детей, притаившихся в углу, затем пожала плечами, принимая решение. — Подойдите сюда. Помогите разложить продукты. Ткань положите в короб. Талия, возьми дрова и разведи огонь, чтобы я могла приготовить ужин. — Женщина взяла новый кухонный нож, провела по лезвию большим пальцем и удовлетворенно кивнула. — Заточен на славу.

— Так сказал торговец, — подтвердил Рагош-ски.

Женщина поднесла нож к дыне, и тугая кожура лопнула, обнаружив под собой сочную ароматную мякоть со спелыми семенами.

— Думаешь, есть такое место, где я буду в безопасности? Где смогу жить спокойно?

— Да, — ответил Рагош-ски. — В Халцедонии вдовам дозволено продолжать дело мужей до тех пор, пока старший сын не вырастает и не наследует дело.

Женщина усмехнулась словам чужестранца:

— Какой из меня учитель?

— Если муж твой незнаком жителям Халцедонии, что же мешает тебе выбрать занятие по душе? — вопросил Рагош-ски. — У тебя будут документы, удостоверяющие твое право поступить так, а не иначе. Также можно сделать тебе документы, в которых будет сказано, что ты лишилась своего дела, его никак не восстановить. Итак, до тех пор пока у тебя достаточно денег, никто не будет приставать с расспросами.

— Откуда мне взять денег? Если бы они были у меня, то тебе не было бы нужды покупать все это.

Женщина взяла мех с вином, откупорила его и отпила кроваво-красной жидкости. Вызывающе глядя на чужестранца, спросила:

— Хочешь вина?

— Нет. Но благодарю тебя за то, что предложила. Вина я не пью.

Собеседница внимательно смотрела на чужестранца.

— Могу ли я предложить тебе что-нибудь еще?

— Возможно, — согласился тот. — Но не сейчас.

Женщина взяла с конца стола старую деревянную чашу и, наполнив вином, протянула дочери:

— Поделись с братьями, душенька.

Талия с улыбкой на устах осторожно отпила глоток, причмокнула и передала чашу ближнему брату. Вытерла рот тыльной стороной ладони и жадно впилась глазами в разрезанную пополам дыню.

— Мама?

— Возьми дыню, отдай семечки козе и съешь кусочек. И не забудь о том, что нужно делиться. — Женщина закупорила бурдюк с вином и посмотрела на Рагош-ски. — Скажи, отчего ты готов сделать для меня так много? Только не нужно ссылаться на прихоть.

Рагош-ски отвечал ей неторопливо, обдумывая каждое слово:

— Большинство людей здесь, в Афинах, так же как и во всем мире, живут, словно… сомнамбулы, что бродят во сне. Они существуют, но живы лишь отчасти, жизнь их не бьет ключом, они не погружены в жизнь. Те же, кто живет по полной, — как путеводные звезды.

— Ты не можешь думать, что я одна из них, — недоверчиво качая головой, откликнулась женщина. — Как могу я?

— Мои слова относятся не к ситуации, — сказал Рагош-ски, вспоминая многие десятилетия, проведенные в храме Имхотепа, — а к внутренней истине.

— Теперь ты говоришь, словно мой муж, — улыбнулась женщина, взяла желтый и зеленый перцы, разрезала пополам и, удалив семена, по привычке разложила их сушиться на узкой полке.

— В этом случае ему известна твоя истинная ценность, — сказал Рагош-ски.

— Он называет меня сварливой теткой и даже хуже того, — отвечала женщина, энергично нарезая перцы.

— Вот здесь он не прав, — кивнул Рагош-ски.

Женщина застыла с ножом в руках.

— Спасибо тебе за эти слова, — тихо сказала она, с осторожностью принимая похвалу.

— Завтра ты уедешь, и тебе больше не придется отвечать за его поступки, — кивнул ей чужестранец.

— Мне бы хотелось, чтобы он узнал о моем решении уехать отсюда, если я приму таковое. — Она продолжала кромсать перцы, превращая их в овощную кашу.

— Отнесу ему весточку, если хочешь, — согласился Рагош-ски.

Женщина ссыпала нарезанные перцы в большой горшок и занялась луком. Острый аромат вмиг разнесся по крохотной хижине.

— Думаю, уж лучше выбрать тебя, чем солдат, — задумчиво сказала она. — По крайней мере, ты передашь ему, что мы в безопасности.

— Значит, ты согласна ехать? — спросил Рагош-ски.

— Не знаю. Но скажи ему, что мы с друзьями, или что-нибудь в этом роде, что хочешь, раз это все равно неправда. — Краем ладони они столкнула в горшок нарезанный лук.

— Неправда? — переспросил он, не в силах разгадать намерения женщины.

— Он говорил, что готов принять все, что угодно, — проговорила она, по-прежнему глядя куда-то вдаль. — И я убеждена, что сказал он это искренне. Но что, если ученики убедят его совершить сделку? Что же тогда будет с нами? — Она наклонилась, взяла ягненка, положила на стол и приготовилась снимать с костей мясо. — Скажи ему все, что угодно, расскажи ему такую историю, которая, как тебе покажется, больше всего нам на руку — детям и мне.

Рагош-ски быстро кивнул:

— Как скажешь.

— Это необходимо сделать для нашей же пользы. — Она перестала работать ножом, чтобы взглянуть на него. — Не важно, какое решение приму я, но я благодарна тебе за все, Рагош-ски.

Он долго молчал. Потом спросил:

— Как зовут твоего мужа? Кого я должен искать в тюрьме?

— Имя его — Сократ. Меня зовут Ксантиппа. — Женщина швырнула на доску седло барашка и принялась резать его на маленькие куски.

— Я займусь этим, — сказал Рагош-ски.

— И вернешься до восхода? — уточнила Ксантиппа. Ее дети, каждый с куском дыни в руках, как раз вбегали в хижину. Оба мальчика радостно вопили.

— Конечно. До восхода.

Ксантиппа поспешила урезонить детей.

— К рассвету я непременно решу, как поступить, — пообещала она. — Надеюсь, что сон придаст мне мудрости.

Направляясь к двери, Рагош-ски кивнул со словами:

— Тогда желаю тебе сладких снов и спокойной ночи.





ы могли бы свалить меня даже птичьим перышком. Я был похож на изумленного до крайности юного подмастерья, открывшего рот, но не знающего, что сказать при встрече с Великим Человеком. Возможно, по этой самой причине мой отец добился для меня этой должности, и в возрасте семнадцати лет я сопровождал сэра Генри Макферсона в Египет, а предстоящая археологическая экспедиция сулила ему открытия древностей, сравнимые лишь с легендарными успехами Генриха Шлимана. Но экспедиция провалилась. Сэр Генри, уже на пороге триумфа, необъяснимым образом исчез как-то ночью и был убит, что более или менее подтверждалось показаниями арабов.

Это случилось двадцать пять лет назад. Королева Виктория все еще оставалась на троне. Я продолжал заниматься наукой, выполнял свою упорную, хоть и скромную работу по египтологии, и встречи с сэром Генри на тихой улочке Александрии ожидал не больше, чем рукопожатия Рамзеса II.

Но я все-таки увидел его. И он увидел меня. Когда сэр Генри протянул мне руку, я пожал ее. Ладонь оказалась твердой и сухой.

И все прошедшие годы мгновенно обратились в ничто. Я снова стал заикающимся мальчишкой. А он заговорил, как всегда, уверенно:

— Я думаю, это судьба, что мы так с тобой встретились, Дэвид.

Не меньше, чем сам факт нашей встречи, меня поразила его внешность. Конечно, нелегко судить о возрасте человека, намного старше тебя, но, на мой взгляд, он выглядел точно так же, как и в день нашего знакомства в 1899 году. Я наскоро проделал несложный мысленный подсчет. К этому дню ему должно было быть уже за восемьдесят.

— Да, я должен объясниться, — сказал он, словно читая мои мысли. — Давай отыщем укромное местечко. У меня есть что рассказать.

Мы заняли столик в греческом кафе, снаружи, но в самой глубине галереи, в тени. На улице и так уже почти стемнело. Дневной поток пешеходов давно иссяк, но любители вечерних прогулок еще бродили по улицам. Александрия не слишком похожа на весь остальной Египет. Ее современная архитектура ближе к европейской, и до тех пор, пока мусульман не позвали к вечерней молитве, можно было подумать, что мы сидим на веранде где-то в Италии, а не в Африке.

Сэр Генри заказал напитки. Официант-грек едва их не расплескал. Он посмотрел на сэра Генри с явной неприязнью, и сдерживал его негодование только тот факт, что мы были англичанами и он ничем не мог помешать нам здесь находиться.

Я выпил. Сэр Генри приступил к рассказу.



— Это произошло на такой же улочке, — начал он, — здесь, в Александрии. Случайная встреча оказалась столь же удивительной, как и наша с тобой сегодня. Все было как в романе, словно сцена из книги Райдера Хаггарда: случайное столкновение с таинственной женщиной под вуалью, находка, ведущая к самым удивительным археологическим открытиям, и дальнейшие таинства, до сих пор остававшиеся в секрете… Потрясающий сюжет, как, уверен, ты бы мог выразиться в те дни.

В тот день, когда я «исчез», я отправился с места раскопок в Александрию на встречу с небольшой группой коллег. Я как-то особенно глубоко погрузился в свои мысли, ушел в собственный маленький мирок предчувствий и теорий, что было не самым своевременным занятием даже для Александрии. Безусловно, убийства и похищения здесь не так часты, как на темных улочках Каира, но, англичанин ты или нет, ты должен проявлять осторожность.

Но я ни на что не обращал внимания. Мой взгляд бездумно странствовал по сторонам, и я буквально наткнулся на женщину, одетую в платье и чадру по мусульманскому обычаю, но, что любопытно, без сопровождения мужчины. У нее с собой имелась черная сумка, и при столкновении из нее вывалилось несколько мелких предметов.

Я вежливо извинился и присел на корточки, чтобы помочь ей собрать вещи.

Вероятно, она не услышала моих извинений, потому что обратилась ко мне по-французски.

— Pardonez-vous, monsieur, — произнесла она глубоким, немного хрипловатым голосом. — Est-ce que vous etes Francais?

Мой разговорный французский достаточно хорош, поскольку часто приходилось пользоваться им на конференциях, и мы могли бы продолжать беседу на этом языке, но наши глаза внезапно встретились, и ее взгляд — как бы это сказать? — был, наверно, гипнотическим. Еще удивительнее, что затем она заговорила на не совсем классическом греческом языке со странным акцентом.

— Наша встреча — знак судьбы. Она угодна нашей богине.

Она собрала свои вещи и отбежала, но недалеко, остановившись за углом дома в конце улицы, где я все еще мог ее видеть.

Только в тот момент я понял, что женщина что-то вложила мне в руку. Это оказался каменный скарабей. В процессе своей работы мне приходилось держать в руках сотни подобных вещиц. Могу без скромности сказать, что способен определить сувенирную подделку от настоящей реликвии, как только возьму предмет в руку. Так вот, должен признаться, этот скарабей показался мне подлинным. Еще хочу добавить, что на нижней, гладкой стороне брюшка имелась резная надпись. Я зажег спичку и быстро прочел: «КЛЕОПАТРА».

Вот тогда и настал момент принятия решения, или толчка судьбы, или вмешательства богов. Можешь называть, как тебе понравится. Конечно, я был последним глупцом, что пошел за ней, и у меня нет даже оправдания молодости или неопытности. Словно персонаж дешевого романа, я поддался инстинкту, опрокинувшему все логические рассуждения, выбросил из головы мысли о грабителях на темных аллеях и всем прочем. Свою гордость я успокаиваю лишь предположением, что был околдован, что не сознавал своих действий, а каменный скарабей нес в себе заклятие, как какой-нибудь рубиновый глаз индуистского идола.



Сэр Генри умолк. Стало уже совсем темно, особенно там, где мы сидели. Внутри кафе горела лампа, и я видел, что вокруг вели беседу несколько греков, время от времени бросавших в нашу сторону хмурые и тревожные взгляды. Один из них даже сделал жест, известный на всем побережье Средиземного моря как охраняющий от дурного глаза.

— Но вы ведь не можете говорить об этом всерьез? — наконец произнес я. — Какое может быть в наши дни колдовство?

— Есть вещи, не поддающиеся времени, Дэвид. Они по-настоящему вечны. Это я узнал благодаря своему приключению… И это приключение продолжается и сейчас, даже когда мы говорим.



— Итак, я последовал за ней, — продолжил свой рассказ сэр Генри, — и даже не могу сказать, куда именно. Можешь это объяснять, как тебе вздумается. Мы оказались на улицах, о существовании которых в современной Александрии я даже и не подозревал. Я утратил чувство направления. Я знал, что море находилось… где-то там, но все меньше и меньше представлял, где именно это «там».

Закутанная в покрывало женщина шла немного впереди. Поначалу я ловил изумленные взгляды прохожих при виде местной жительницы, появившейся без сопровождающего мужчины, да еще с идущим следом европейцем. Многие при встрече отводили взгляды, кое-кто сердито бормотал и даже показывал на нас пальцем. Возможно, они считали ее женщиной легкого поведения, а меня — ее спутником на эту ночь.

В любом случае это не имеет значения. Я был в совершенно незнакомой мне части города, как будто перенесся в Средневековье. Здесь не было газовых фонарей, не встречалось никаких признаков присутствия французов или англичан. Архитектура и обстановка в этих местах напоминала задворки Каира — те же темные арки поперек улиц, те же нищие в окружении животных, устраивающиеся на ночлег по углам. Откуда-то доносилось пение — заунывная арабская песня под мягкий рокот барабана.

Как бы ни был я безрассуден, как бы ни был околдован или загипнотизирован, я все же черпал уверенность в тяжести револьвера, оттягивающего правый карман пиджака.

Скарабея я опустил в левый карман.

Мы подошли к двухэтажному белому оштукатуренному дому с двойными черными дверями, выходящими на улицу. Откуда-то изнутри слышалось молитвенное пение. Но час мусульманской молитвы, как мне было известно, уже миновал, да и пение не было на него похоже, как не было похоже и на молитвы арабов.

Двери оказались незапертыми. Моя провожатая в покрывале толкнула створки и пригласила меня в просторный портик. Я с любопытством осмотрелся. Гладкие красно-черные мраморные колонны высотой около двадцати футов поддерживали купол, расписанный звездами смутно знакомых созвездий. В многочисленных нишах мерцали маленькие керамические светильники древнего образца, составлявшие все освещение. Я побывал во многих домах Александрии, видел многие другие города Египта, но ничего подобного не встречал, если не считать отдаленно похожей модели реконструкции древних развалин. Место просто дышало стариной, как будто всплыло из времен фараонов.

Закутанная в покрывало женщина повернулась ко мне и заговорила опять на том же странном греческом наречии:

— Подожди здесь, я объявлю о твоем приходе.

Она вышла в другую дверь, и я успел услышать, как мужской голос на том же греческом языке произнес нечто вроде: «А, правоверная Хармион, ты вернулась». Она что-то ответила, но дверь закрылась, и я больше ничего не смог разобрать.

Во время ожидания в атриуме я оставался в одиночестве и осмотрел несколько ниш и полочек на стенах. Обнаруженные артефакты вызвали у меня огромное изумление — то были предметы эпохи ранних династий Египта, предметы, за которые Британский музей заплатил бы немалые деньги. И эти вещи не были похожи на копии. Поражало и их количество: маленькие статуэтки богов, фигурки для гробниц, и, что еще удивительнее, большой старинный бюст женщины с волосами, убранными в пучок на затылке, и повязкой вокруг головы, похожей на те, что носила древнегреческая знать. Эта скульптура, очевидно, датировалась более поздним временем и принадлежала эпохе Птолемеев, возможно ко второму или первому столетию до Рождества Христова.

Рядом с бюстом стояла серебряная чаша и лежал жертвенный кинжал. Великолепный. Ты знаешь, как я горжусь своим талантом отличать подлинные вещи.

Это была не подделка. Такая вещь могла быть обнаружена только в неразграбленной, неоткрытой гробнице — и вот тогда моя голова стала проясняться от затмения, насланного той колдуньей.

Я решил, что оказался в логове воров, тайных грабителей гробниц, и в их целях не было ничего романтического и таинственного, просто желание провести грязную сделку и продать украденные артефакты. Я не слишком испугался за свою жизнь, но снова порадовался, что взял с собой револьвер.

Затем кто-то вошел, и я положил кинжал на место.

— Блистательный Макферсон, добро пожаловать в мой дом, — произнес кто-то не по-английски, не по-французски, даже не по-арабски, а все на том же странном, полуклассическом греческом языке. Он настолько исказил мою фамилию, что я с трудом ее узнал.

В дверном проеме стоял мужчина неопределенного возраста, но старше меня, как мне показалось, хотя и без всяких признаков старческой слабости. На нем было свободное одеяние, что-то вроде платья, но не похожее на арабское. И тут до меня дошло — он был одет так, как одевались древние. Тогда я многое понял: и предметы в комнате, и его одежда, и наречие — все относилось к одному и тому же времени. Он говорил на греческом языке эпохи Птолемеев, которого я до сих пор ни разу не слышал. Я понимал, о чем он говорит, но речь была настолько же далека от классического греческого языка, насколько современный английский — от языка Чосера.

— Хармион сделала отличный выбор…

— Выбор? А теперь послушайте…

Но как только его взгляд встретился с моим, он оказал то же гипнотическое и успокаивающее действие, что и взгляд Хармион. Этот человек выглядел очень и очень старым. Глядя в его глаза, я чувствовал себя так, словно падаю в бездонную яму, в бескрайние глубины вечности.

— Сюда, пожалуйста.

Меня проводили через дверь в весьма необычную столовую и предложили прилечь на кушетку, как это делали древние, а тем временем накрыли на стол. Мои мысли снова затуманились и метались сразу в нескольких направлениях. Я хотел, но не задал вопрос о том, откуда им известно мое имя, поскольку совершенно точно не представился Хармион, если это было ее настоящее имя, так что женщина не могла им ничего сказать, если только не прочла мои мысли.

Позже я понял, что «бессмертные», существа, прожившие две, три, а то и четыре тысячи лет, действительно могли читать наши мысли, потому что мы для них были даже не детьми и все наши помыслы были им знакомы и очевидны, как ограниченный набор трюков собаки или кошки, исполняемый на радость хозяину.

Но я забегаю вперед.

Босые слуги в простых туниках бесшумно подали роскошные — я не преувеличиваю — кушанья. К нам присоединилось еще около дюжины человек, среди них был хозяин дома, назвавшийся Исидором, Хармион, еще одна женщина, не молодая и не старая, а, как и Хармион, совершенно неопределенного возраста и другие… греки. Все они ложились на кушетки, все изредка обменивались фразами на том же древнем диалекте.

Мне показалось, что никто не увлекался едой, а некоторые и вовсе ограничились несколькими глотками вина.

Все происходило как в каком-то зловещем романе.

— Рассматривайте это как сцену из романа, — обратился ко мне Исидор. — Вообразите, как мог бы использовать этот материал мистер Хаггард.

— Вы читали Райдера Хаггарда?

Он рассмеялся. И это было ужасно. По какой-то причине в этот момент мне показалось, что он не человек.

— У меня в этом нет необходимости. Это ему не помешало бы обратиться ко мне за идеями. Мне от него ничего не надо.

Как раз тогда, то ли из-за какого-то одурманивающего снадобья, подмешанного в еду или вино, или из-за таинственных лучей, исходящих от лежащего в кармане скарабея, а может, под воздействием гипнотического взгляда, я понял, что не в состоянии вскочить и броситься к двери или даже выхватить револьвер и пулями проложить себе путь. Так мог бы поступить любой здравомыслящий человек — не говоря уж о настоящем герое из романа. Я же мог только сидеть там и слушать объяснения своего хозяина, пока он потчевал меня такой фантастической и романтической историей, что никому не под силу изложить ее на бумаге соответствующим образом, даже мои собственные попытки восстановить сюжет кажутся мне достойными сожаления.

Сцена имела место две тысячи лет назад, если быть точным, то в 30 году до нашей эры. Марк Антоний и Клеопатра — та самая, знаменитая Клеопатра, последняя из рода Птолемеев, — потерпели поражение при Акциуме и, отступив в Александрию, ожидали решения своей судьбы. Небеса наполнились странными знамениями. В ночи было дано таинственное пророчество, хотя самих пророков, прошедших через город и удалившихся в пустыню, никто не видел. Пророчество гласило, что бог Дионисий, покровитель Антония, покинул его. Потекли месяцы уныния и отчаяния. К городу подошел Октавиан с армией римлян. Верные войска таяли на глазах. Как известно из истории и легенд, Антоний бросился на собственный меч и, умирающим, был перенесен в усыпальницу, куда удалилась Клеопатра.

Но мало кому известно, что она, считая Антония умершим, в отчаянии прибегла к помощи тайного искусства, которому научилась во время глубокого изучения всех наук Египта. Остальные представители Птолемеев слишком гордились тем, что были греками. Всех других людей они считали варварским сбродом, но искренне ценила древние и непостижимые тайны этой земли. воззвала к тьме из своей усыпальницы и из глубин земли вызвала некую роковую и невероятно могущественную силу, котораяОна отдала свою кровь. Она выпила чужую кровь. Она превратилась в нечто иное, не в демона, не в бога, но и не в человека. И это существо и по сей день. Я был среди ее поклонников, которые тоже продолжают жить, служат ей и сегодня ночью намерены снова призвать ее из темноты, чтобы она выпила крови и разделила ее с ними.

Это за моей кровью она должна была прийти. Вот такой оказалась разгадка шарады. Подумать только, а я-то принял их за торговцев украденными раритетами. Ха! Исидору это наверняка показалось бы смешным. Он обязательно разразился бы своим ужасным смехом. Он мог бы сказать: «Продавать древности? Нет, это древности!» Но он, конечно, ничего не сказал, поскольку шутка показалась бы ему столь же незамысловатой, как уловки котенка, которые вы видели уже сотни раз.

Меня распростерли для жертвоприношения, бывшего основной целью этого собрания. Я пытался подняться. Но конечности не подчинялись моей воле. Голова была как в тумане. Я осознал, то ли потому, что кто-то сказал об этом, то ли потому, что сам начинал учиться читать чужие мысли, что утраченная усыпальница Клеопатры была именно здесь, под этим домом или рядом с ним, а может, и частью его в каком-то ином измерении… В любом случае ее местонахождение до сих пор остается тайной для археологов. И еще я пришел к пониманию, что Марк Антоний был уже не нужен, в конечном счете он оказался никудышным спутником, и потому она позволила римлянам обнаружить его тело, а сама исчезла. Помнишь эту финальную сцену из Плутарха? «Не ваша ли госпожа сотворила этот источник?» — и так далее и так далее… Вот такие вещи и вызывают у ее служителей столь ужасный смех. Да, у них, в вечности, есть свои шутки.

Поверь, Клеопатра, бессмертная, изменившаяся, ставшая больше чем человеком, в ту ночь явилась к нам из темноты. Был рокот барабанов, песнопения, были неземные мелодии на флейте и рожке, и огромные двери открылись там, где я не ожидал увидеть ничего, кроме стены. Словно камни самой усыпальницы раздвинулись с негромким скрипом, раздались раскаты приглушенного грома, и вышла, чтобы испить крови и разделить мою кровь с остальными — для этого были приготовлены жертвенный кинжал и чаша. Но — — мне предстояло вступить в эту благословенную и проклятую компанию на веки веков.

В ту ночь я встретился с Клеопатрой. Я оказался с ней лицом к лицу. Заглянул в ее глаза… Это невозможно выразить… Я лишь могу сказать, что в последний миг здравый рассудок во мне пробудился, я спрыгнул со стола, выхватил револьвер и разрядил в нее весь барабан. Ты можешь подумать, что я промазал, что был одурманен снадобьями, что рука утратила твердость, так что я промахнулся. Но я-то знаю, что не промахнулся. И пули, конечно же, не помогли. Она лишь рассмеялась. Ужасным смехом.



Было уже поздно. Мы остались одни в темноте. Улица опустела. Я оглянулся на здание греческого кафе. Казалось, что там никого нет. Немногие свечи погасли или догорели. Весь город как-то неестественно притих. Не было ни далекого лая собак, ни ночных птиц, ни песен или смеха ночных бродяг.

Притихли. Молчат.

Сэр Генри Макферсон начал смеяться, и при этих звуках кровь застыла у меня в жилах. Не было больше добродушного смешка приветливого пожилого человека, бывшего когда-то моим наставником. Это было иное.

— Отличная история, а, Дэвид? Да, отличная история. И финал такой напряженный и непонятный. Ну же, покритикуй, если сможешь. Я ценю твое мнение, Дэвид. Ты всегда был умным мальчиком.

Я не мог себя заставить вымолвить хотя бы слово.

— Вот, — добавил он и толкнул по столу каменного скарабея.

Какой-то импульс, которого я не мог понять и которому не мог воспротивиться, заставил взять фигурку в руки.

— Дэвид, ты же хочешь узнать, почему Клеопатра после двух тысяч лет, проведенных в гробу и за гробом, в состоянии, как ты можешь это назвать, откликнулась на эту болтовню и пришла ко мне. Что ж, могу тебя заверить, она проделывала это и раньше, когда привлекала в свою темноту арабов, персиян, турок, даже монголов, когда все эти расы по очереди правили миром, когда ее темное влияние помогало манипулировать ими. Ей известно, что власть ускользает от Греции и Рима, и теперь — «Фи-фай-фо-фам, дух британца чую там»[25] — разве это не забавно, Дэвид? Теперь она знает, что власть исходит из Лондона.

Так что теперь она призывает англичан, Дэвид. Вот чего она хочет.

Но есть еще кое-что. Ты сомневаешься в правдоподобности моей истории. Ты искренне хочешь заставить себя не верить ни одному ее слову. Особенно волнует тебя один пункт логических рассуждений.

Давай, мой мальчик, задавай свой вопрос, если тебе это необходимо.

В конце концов я все же подобрал слова и смог заговорить:

— Но… Если ваши пули не произвели никакого эффекта,

В темноте ярко сверкнули зубы сэра Генри.

— А я и не убегал, — ответил он.

И в этот момент сзади к нему бросились греческие официанты во главе со священником. В руках они держали серебряный крест, кинжалы и деревянный кол.







ыне, богиня, воспой илионский кошмар беспристрастно,
Правду поведай о том, что случилось под Троей:
Как Аполлона личины ночной порожденье,
Мор насылающий, крыс покровитель, Сминтеус,
Смуту и горе и гибель троянцам чинило,
Как красота обернулась ужасною смертью для многих,
Как народилось на свет страшной нежити племя.
Да, ни живая ни мертвая, бледной красою сияя,
Вмиг покорила Париса и корни пустила
В сердце его Менелая супруга, Елена.
Полный желаньем, пленился Парис красотою Елены.
Кто б не пленился? Парис между тем не подумал,
Что не совсем эта дева, пожалуй, живая,
Что под покровом ночным появляется только.
Он же, наивен, чарам Елены поддался,
Тайну он не разгадал, а не то б все сложилось иначе.
Если бы вовремя правда Парису стала известна,
Разве б поплыл Менелай под троянские стены?
Разве б гремело сраженье и сыпались стрелы,
Коль осознал бы он цену кровавой победы,
Коль понимал бы, что кроется в облике нежном?
Даже и мудрые боги с высот олимпийских
Тайну прозреть не смогли. Куда с ними смертным тягаться?
Слеп был царевич Парис, и не знал, и не чуял,
Как оплетают его полуночные чары.
Гибкому стеблю вьюнка была Елена подобна.
Цепко вьюнок оплетает и стебли, и ветви чужие,
Силы у них забирает и сок у них сушит,
Исподволь душит и сам расцветает на смерти.
Так и Елена Прекрасная власти добилась,
Так покорила царевича сердце Париса.
Он, очарованный ею, корабль к дому направил,
И разразилась война. Ее первою жертвой
Пал могучий боец (ославлен он был Одиссеем
За безрассудство свое, а также бранчливость).
Этот Терсит стал собственной ярости жертвой.
Ночью он лагерь покинул, и что же? Случайная встреча его погубила.
Встретил он женщину в поле ночною порою,
Плена бежавшую, вырвавшуюся из заточенья в троянской твердыне.
Спал в эту ночь Аполлон, бессмертный смертных хранитель,
И потому под покровом ночным палачом стала жертва.
Терсит Елену ни разу доселе не видел,
А потому и признать эту деву не смог он.
Видит — крадется во тьме смутная чья-то фигура.
Вытащил меч и занес его над головою,
Не разобрал он вблизи, кто перед ним очутился,
Ибо, хром и горбат, дела почти не имел он
С женщинами — что живыми, что нежитью бледной.
Эта, бледнее луны, подходила все ближе.
«Чую, — рекла, — что за ярость таит твое сердце.
Против вождя умышляешь», — и голос как лиственный шорох.
Тут ледяными перстами к нему прикоснулась.
Дрогнул от страха горбун, в боях закаленный,
Слова он молвить не мог, лишь стоял онемелый.
А привиденье тем временем брошь откололо —
Ткань соскользнула с плеча, и грудь обнажилась,
Мрамора белого в лунном сиянье белее.
Только сосцы ее влажно и странно темнели.
«Пей», — говорит. И перстами на грудь нажимает,
Черная струйка по белой коже сочится,
Быстро бежит, — и воин к сосцу припадает.
Вволю насытился он молоком ее черным.
Кто из мужчин не хотел бы вот так угоститься?
Пил он и пил, и не в силах он был оторваться,
Только не знал, что отраву он жадно глотает,
Что изменяется суть его необратимо.