Джордж Алек Эффинджер

В чужом облике

Ох уж эти мне сопляки! Знаю, знаю, кого они имеют в виду, когда говорят о «старых динозаврах». Что ж, посмотрим, сумеют ли они продержаться сорок лет, как сумел кое-кто из нас, динозавров. (Хотя, если вдуматься, вряд ли нам удастся это проверить, черт побери!) Прочитав мой рассказ, Дженет пробуравила меня взглядом и спросила: «Интересно, чем до нашего знакомства ты занимался на этих ваших встречах научных фантастов?» По-моему, ее заинтриговала «довольно симпатичная молодая женщина».
Разбудил меня телефон. Я протянул руку и снял трубку. Я еще не совсем проснулся, но что-то в полутьме гостиничного номера встревожило меня, хотя что именно, определить было трудно.

— Алло! — сказал я в трубку.

— Алло! Это Сэндор Куреин? — спросил незнакомый голос.

Секунду-другую я молча смотрел на кровать у противоположной стены. На ней кто-то спал.

— Сэндор Куреин? — переспросил голос.

— Ну, положим, Сэндор, — ответил я.

— Если ты Сэндор, говорит Норрис.

Я опять помолчал. Человек в трубке уверял, что он мой близкий приятель, но голос у него был совсем незнакомый.

— Ага. — На большее меня не хватило.

Я вспомнил, что накануне вечером был не один. На встрече писателей-фантастов, в которой я принимал участие, мне довелось познакомиться с довольно симпатичной молодой женщиной. В соседней же постели возлежал могучего сложения мужчина, которого я видел впервые.

— Ты где? — спросил человек, утверждавший, что он Норрис.

— У себя в номере, — ответил я. — Сколько сейчас времени? Кто говорит?

— Норрис Пейдж. Ты смотрел в окно?

— Послушай, Норрис, — сказал я, — зачем мне тащиться к окну? И потом, не знаю, как это объяснить, но говоришь ты вовсе не как Норрис. На часах сейчас половина девятого, а в такое время писателя-фантаста, вернувшегося после встречи с коллегами, не будят. Поэтому положи-ка лучше трубку…

— Подожди! — Голос вдруг стал настойчивым. Даже на встречах научных фантастов так не кипятятся. Я подчинился. — Посмотри в окно, — последовал приказ.

— Ладно, — отозвался я. По характеру я в общем-то человек покладистый.

Я встал. На мне была тонкая зеленая пижама, какой никогда среди вещей моих не водилось. Это открытие мне не понравилось. Осторожно ступая, я прошел мимо незнакомца на соседней кровати и заглянул в щель между пластинками жалюзи.

Секунду-другую я не отрываясь смотрел на улицу, затем вернулся к телефону.

— Алло? — позвал я.

— Что ты увидел? — спросил голос.

— Несколько зданий, которых никогда прежде не замечал.

— Это не Вашингтон, верно?

— Пожалуй, — согласился я. — А кто говорит?

— Да Норрис! Норрис же! Я в Нью-Йорке.

— Вчера вечером ты был в Вашингтоне, — сказал я. — То есть Норрис был здесь, в Вашингтоне. И голос у Норриса другой.

Человек на том конце провода как-то странно хмыкнул:

— По правде говоря, тебя тоже не сразу узнаешь. Ты в Бостоне.

— В Бостоне?

— Да. Джим в Детройте, Лэрри в Нью-Йорке, а Дик в Кливленде.

— Жаль Дика, — вздохнул я. Кливленд был моим родным городом.

— Всех жаль, — заявил Норрис. — Потому что мы прежние уже не существуем. Посмотри на себя.

Я посмотрел. У меня было крупное волосатое тело, облаченное в пижаму. Вместо афинской совы на левом предплечье появилась наколка в виде черепа с кинжалом в глазнице и голой женщины с якорем и змеей. Были у меня на теле и еще кое-какие перемены.

— Вот это да! — ахнул я.

— Я с шести утра раскручиваю эту историю, — сказал Норрис. — Нас пятерых не то похитили, не то что-то еще…

— Кто это сделал? — Меня охватило отчаяние.

— Не знаю, — ответил Норрис.

— А для чего? — Отчаяние сменил страх.

— Не знаю.

— Каким образом?

— Понятия не имею.

— С шести утра, говоришь? — разозлился я. — И что же тебе удалось выяснить?

— Нашел тебя, например, — обиделся Норрис. — И Джима с Лэрри и Диком.

Спина у меня похолодела, как бывало, когда мне предстояло сдать анализ крови.

— Итак, мы очутились в разных штатах, хотя еще вчера вечером были в одном и том же паршивом отеле. Что же произошло?

— Успокойся. — Как только Норрис произнес это слово, я понял, что дела наши плохи. — Похоже, что мы не только очутились в разных штатах, но и в прошлом.

— Что?! — выкрикнул я.

— Сейчас 1954 год, — сказал Норрис.

Я молчал. Больше я не скажу ни слова. Еще нынче ночью я сладко спал, а теперь стоит открыть рот, как Норрис сообщает мне все новые и новые сведения, от которых мурашки бегут по коже. Я продолжал молчать.

— Ты меня слышишь? — спросил он. Я ничего не ответил.

— Сейчас 1954 год. Ты перенесся в прошлое в облике — секунду, я тут записал — Элларда Макивера. Знаешь такого?

Я похолодел.

— Да, — сказал я. — В пятидесятые годы он был игроком внутреннего поля в команде «Ред сокс».

— Правильно. Сегодня вы играете против «Атлетике». Желаю успеха.

— А что я должен делать? Норрис засмеялся, не знаю почему.

— Играть, — ответил он.

— А как нам вернуться обратно?! — закричал я. Человек на соседней кровати что-то проворчал и проснулся.

— Пока не выяснил, — ответил Норрис. — Ну ладно, мне пора. Я ведь звоню из другого города. Во всяком случае на этой неделе вам предстоит встреча с «Тиграми», и ты сумеешь обсудить случившееся с Джимом. Он будет в облике Чарли Куина. Игрока второй базы.

— Блеск! — отозвался я. — Чудеса да и только!

— И не беспокойся, — добавил Норрис. — Ну, мне пора. Потом позвоню. — И он положил трубку.

Я посмотрел на телефон.

Владимир Орлов

— Чудеса, — повторил я.

ПОДЗЕМНАЯ ГРОЗА

Человек на соседней кровати приподнялся:

На фронтах гремит подземная гроза. С гулом разверзается земля, ослепительные молнии взлетают к небу. Лопаются вражеские танки, рушатся мосты, рассыпаются бетонные укрепления.

Темной ночью в глубоком фашистском, тылу партизан сокрушил стальную громадину — железнодорожный мост. Строили тот мост сотни человек много дней и ночей, а партизан был один. В один миг разметал он мост, как ударом молнии.

— Может, заткнешься, Мак, а? Я уставился на него во все глаза.

Откуда такая сила у партизан? Об этом будет дальше рассказ. Это будет рассказ о подземной грозе, рассказ о минах.

Наверное, следовало бы спросить у Норриса, в чьем облике пребывает он сам. Ладно, спрошу у Джима.

СИЛА МИЛЛИАРДОВ

ПРЕВРАЩЕНИЯ САМОВАРА

Спустя несколько дней ситуация окончательно прояснилась. Разумеется, от разгадки случившегося мы по-прежнему были далеки, но, по крайней мере, стало ясно, кто есть кто. Вот как это выглядело.

Для начала давайте поставим самовар.

Было углей в самоваре полно, а вскипел самовар — и на дне одна зола. Где угли?



Как где? Сгорели. С кислородом соединились. Обернулись летучим газом и улетели в трубу. Это каждый знает. А кто не поверит, те могут газ изловить.



Если взять, говоря проще, мешок поплотнее и побольше и пристроить его к самоварной трубе, станет мешок от газов толстеть и раздуваться. Вздуется огромным шаром, величиной с комнату. А теперь держись! Взмоет шар кверху, да и нас с собой унесет.

Мне такой показатель результативности и мои тридцать шесть лет по вкусу, естественно, не пришлись (Сэндору Куреину еще нет тридцати шести, но Макиверу есть, следующей весной его выгонят из команды), и если мы скоро не вернемся в будущее, значит, я сделаюсь спортивным комментатором или еще кем-то в этом роде.

Вот сколько газов получилось из самоварных углей. А нельзя ли побыстрее вскипятить самовар? Можно. Дайте больше воздуху в топку. Садитесь рядом и дуйте в поддувало. Весело загудит огонь в трубе. Быстрее сгорят угли, быстрей закипит вода.

Это понятно. Жадная воздушная струя лижет угли. Со всех сторон подступает к ним кислород. Потому такое жаркое пламя.

В то утро я отправился на стадион вместе с моим соседом по номеру Тони Ллойдом, здоровенным малым, игроком первой базы. В команде за любовь к деньгам его прозвали Долларом. По дороге он долго и нудно втолковывал мне, что, будь у нашего начальства побольше мозгов, Джеки Робинсону ни за что не удалось бы перейти из клубной команды в команду Национальной лиги. Я не очень прислушивался к нему. На два часа у нас была назначена игра, и так как «Ред сокс» заканчивала сезон весьма неудачно, каждому из членов команды предстояло бегать и суетиться больше прежнего, делая вид, что его крайне заботит исход матча.

И если по-серьезному поставить дело и приделать к самовару насос, чтоб качал в поддувало горячий воздух, то такой нестерпимый жар разовьется в топке, что не только вода — железо расплавится и закипит в самоваре.

Самовар превратится в домну — маленькую доменную печь.

Что касается меня, то я и в самом деле был сильно возбужден. Боялся я страшно, но радостное волнение меня не покидало. Вслед за Ллойдом я вошел в Фенуэй-парк — сторож у ворот кивнул мне, узнав того, в чьем облике я был, — потом постоял несколько минут в раздевалке, приглядываясь. В детстве я, как и все мальчишки, мечтал стать бейсболистом и вот…

А нельзя ли еще быстрее?

Трудное это дело. Уголь пронизан по толще множеством тонких, тоньше волоса, канальцев.

И вот я им стал. Отчасти. Бейсболистом уже в годах, который больше сидит на скамье для запасных и ударяет изредка по мячу лишь ради того, чтобы напомнить о своем существовании. Почему, с горечью думал я, уж коли меня заставили путешествовать во времени и пространстве, мне не посчастливилось появиться в облике, скажем, Теда Уильямса, шкафчик которого в раздевалке стоял неподалеку от моего? Я смотрел на Теда, на других игроков, рассматривал полотенца, мыло, содержимое своего шкафчика. Шкафчика игрока профессиональной бейсбольной команды. Внутренняя панель его дверцы вся была обклеена картинками каких-то красоток. Висела экипировка, разобраться в которой я был не в силах. Пришлось понаблюдать, как и в каком порядке одеваются другие спортсмены. По-моему, они заметили, что я за ними подглядываю.

В этих канальцах нет огня. Мало воздуха. Задыхается огонь в канальцах. Уголь горит снаружи, медленно, слой за слоем.

Вот если б воздух в самоваре сжать, чтоб и в канальцы проник кислород, чтоб и в толще загорелся уголь, быстрее пошло бы дело. Только как его сожмешь в самоваре?

Экипировавшись, я пошел по длинному прохладному тоннелю под трибунами и очутился у выхода на поле. Передо мной простирался огромный прекрасный мир Фенуэй-парка. И мне разрешалось выйти туда и бегать по изумрудно-зеленой траве.

Но не будем от этого отступаться. Можно, слышали мы, воздух так охладить, что осядет он жидкими каплями, точно пар из самовара на холодном блюдце. Существуют для этого холодильные машины. Получается жидкий воздух. В одну кастрюлю можно собрать воздух из целой комнаты.

Подольем жидкого воздуха в самовар с углем. Пропитается воздухом уголь, точно губка водой; засосет его в тончайшие канальцы.

Надев перчатку полевого игрока, я заторопился ко второй базе. Двигался я, оказывается, неплохо. Но когда добрался до места, меня поджидали неприятности. Во-первых, пришлось здороваться с людьми, которых я видел впервые, а во-вторых, шла тренировка: нам подавали низкие мячи, и мы их ловили. Собственно, ловили они, мне же доставались удары по локтю, по колену и дважды по подбородку.

Поднесем лучину.

— Глянь-ка на старика, — заметил какой-то малый, отбивая мяч, пущенный низко над землей. Не мяч, а ракету. — Эй, старик, неужели ты будешь торчать здесь и в следующем сезоне?

Взрыв!

Самовар — вдребезги. Окна и двери — вон!

Я разозлился. Мне хотелось показать этому юнцу, на что я способен, но годился я лишь на то, чтобы сочинять научную фантастику.

Самовар превратился в мину.

— Будет, — отозвался второй юнец. — Его и похоронят прямо на поле. — Очередной мяч пролетел у меня между ног и поскакал по траве. Юнцы загоготали.

НЕПОКОРНЫЙ СОСТАВ

Потом бил я. Шел 1954 год, и на подаче стоял легендарный игрок, имя которого гремело в годы моего детства. Я сказал ему, что не очень хорошо себя чувствую, и он несколько умерил пыл. Подачи его были что надо, легкими, всякий раз точно над битой, и мне удалось послать несколько мячей вдоль поля. Я сделал вид, что такие удары, после которых игрок успевает добежать до базы, а потом перебежать с базы на базу, мне нипочем. Я чувствовал себя в прекрасной форме. А когда закончил подавать, на мое место встал Тед Уильяме, изумляя присутствующих мастерством.

Получилось нечаянно взрывчатое вещество.

В такую тесную смесь перемешалось горючее с кислородом, что сгорела она в один миг — какое там! — в одну тридцатитысячную мига. В тридцать тысяч раз быстрее, чем успеет мигнуть человек. В одну стотысячную секунды превратились угли в раскаленный газ.

Потом началась игра. Вот это был спектакль! Смутно помню, как наставлял нас Лу Бодро, наш менеджер, как играли национальный гимн. А затем не успел я сообразить, что происходит, как очутился в углу поля на скамье для запасных, шла третья подача. За нас подавал Фрэнк Салливан, а за Филадельфию — Эрни Портокарреро.

Молниеносно исчезли угли, и остался в трубе крепко сжатый газовый кулак. Расширяясь, рванулись газы по сторонам, двинули в стенки трубы с силою в тридцать тонн на квадратный сантиметр. Что устоит перед такой силой?

Мы открыли с вами новый порох.

Если бы в ту минуту мне предложили вернуться в семидесятые годы и, сидя за машинкой, сочинять фантастику, зарабатывая себе на жизнь, я бы наверняка отказался. Зачем? Лучше остаться в 1954 году и получать деньги за игру в бейсбол. Президентом был Эйзенхауэр. О полетах в космос даже не мечтали. Эрни Ковач и Бадди Холли[1] были живы. Я мог бы составить себе состояние, держа пари на всякую всячину в ожидании, например, появления «Полароида».

Скорей бежим к артиллеристам, похвалимся своей находкой.

Нет, не совсем так. Во-первых, у меня были определенные обязательства перед научной фантастикой. Правда, научная фантастика, вероятно, вполне могла бы обойтись и без меня (пусть только попробует!), но Джим, Норрис, Лэрри и Дик тоже очутились здесь, и я должен был выручать своих друзей. Но как? И почему мы здесь очутились? Что перенесло нас на двадцать с лишним лет назад?

Артиллеристы пороху не удивятся, но поглядеть — поглядят.

Попробуем взорвать — взрыва нет. И туда и сюда и так и эдак — все без толку; уголь как уголь, порохом и не пахнет. А это пока мы состав несли, жидкий воздух из него испарился. Высох по дороге уголь, улетучился кислород.

И тут мне пришла в голову страшная мысль. Значит, через двадцать с лишним лет в Новом Орлеане некий Эллард Макивер, неудачливый бейсболист, так и не сделавший карьеру в спорте, будет сидеть за моей машинкой и печатать мои сочинения? Нет! Мысль эта была невыносима. Если кому-либо и суждено подорвать мою репутацию, пусть это буду я сам.

— Виноваты, — спохватимся мы, — кислород упустили! Ну, не беда, подольем нового. Главное, пушку дайте.

Пушки нам, конечно, не дадут. Артиллеристы — народ осторожный, опытный, Всякую всячину в пушку сыпать не позволят. Они наперед знают, что получится.

Вечером в воскресенье мы отправились поездом в Детройт. Ну и поездка! Хорошо, что мне так и не довелось принять участия ни в одной из игр в Филадельфии, пришедшихся на пятницу, субботу и воскресенье. Команде «Ред сокс» я был не нужен, везли меня на тот случай, если земля вдруг разверзнется и поглотит четыре пятых состава игроков. Я же ехал в надежде повидаться с Джимом. Конечно, 1954 год имел свои плюсы — я насчитал, по-моему, шесть таковых — но, принимая во внимание все обстоятельства, я решил, что мы должны выбраться из этой истории как можно скорее. У меня лично истекал срок договора с издательством «Даблдей», и мне вовсе не хотелось, чтобы роман за меня написал Эллард Макивер. Если же он напишет его да еще получит премию, тогда мне останется только идти служить в армию или еще куда-нибудь.

А получится вот что.

Если заложить этот состав и выстрелить, разнесет пушку вдребезги.

По счастью, Джим придерживался того же мнения. Он был славным малым, но из-за всего происшедшего превратился в какого-то психа. Ему выпало стать игроком второй базы да еще начинающим, поэтому он трижды пропахал землю носом, пытаясь сделать «дабл-плей». Кроме того, мяч с его подачи то и дело летел в зрителей (что вполне понятно), и тот, в чьем облике он пребывал, явно был ему не по душе.

Если совсем маленький заряд засыпать, с чайную ложку, он не вытолкнет снаряд из дула, но выщербит в металле лунку.

Потому и не подпустят нас к пушкам с этим взрывчатым веществом.

— Желудок у меня всегда пошаливал, — ворчал он. — Но теперь он не принимает даже овсянку.

Опасно шутить с огнем, еще опаснее — с порохом!

Во вторник, когда проводился первый из детройтских матчей, мы обедали в моем отеле.

— Вы сначала сами, — скажут артиллеристы, — в своем порохе разберитесь, а потом уж пушки требуйте.

— Как ты думаешь, кто пошутил над нами? — спросил я.

КИТАЙСКИЙ СНЕГ

Шутки шутками, а распутать их надо. Трудная выдалась нам задача.

— А ты подозреваешь кого-нибудь? — удивился он.

Прежде всего требуется, чтобы кислород из угля не улетал, чтобы кислород держался в этом «порохе».

Может быть, так поступить: подмешать к углю ржавчину. Ржавчина — окись железа. В ржавчине много кислорода. Кислород в ней связан с железом, и ему из нее не улететь.

Секунду-другую я смотрел на него невидящим взглядом. Мне и в голову не приходило, что все это могло свершиться по воле Вселенной, а не по чьему-то злому умыслу. Стало совсем тошно.

Только ничего из этой смеси не выйдет. Не отпустит ржавчина свой кислород. Слишком прочно скован он железом.

— Послушай, — сказал я, — мы должны верить, что найдем выход из положения.

Надо искать. Хоть тысячу веществ перепробовать, а найти наконец среди них такое, в котором кислород держался бы непрочно. Чтоб придерживало оно кислород до поры до времени и внезапно, по первому знаку, отдавало бы углю.

Долго искать не придется: люди до нас это вещество отыскали. Они нашли его много веков назад, не разбираясь еще толком, что к чему. Лет девятьсот назад настоящей химии не было, а была алхимия — полунаука, полуколдовство. Занимались ею алхимики — полуученые, получародеи. Прячась друг от друга в укромных лабораториях, они ночи напролет плавили, толкли, кипятили всевозможные вещества, бормоча под нос волшебные заклинания.

Джим съел еще несколько ложек овсянки.

Алхимики надеялись совершить чудо — превратить дешевые материалы в драгоценное золото. Золота делать они не научились, но открыли попутно множество новых веществ, важнее и полезнее золота.

— Ладно, — согласился он, — будем верить. А что дальше?

Рассказывают такую историю.

— Следующий логический шаг — предположить, что кто-то проделал все это с нами. Кто-то.

Шестьсот лет назад немецкий монах Бертольд Шварц — алхимик из Фрейбурга — смешал в ступе уголь с селитрой, тем веществом, которым мы удобряем наши огороды. Едва он ударил пестиком, как смесь взорвалась. Вышибло из рук пестик, обожгло лицо. Так, говорят, и был изобретен наш обычный черный порох.

Джим посмотрел на меня так, будто вдруг сообразил, что я не совсем в своем уме.

Еще раньше порох придумали арабы и китайцы. С Востока он в XIII веке попал в Европу. Европейские алхимики, и Шварц вместе с ними, лишь исследовали свойства пороха, только и всего.

Самая главная часть пороха — селитра — была известна в Китае давно. Ее добывали в подземных залежах. На земле она лежала высокими белыми кучами. Арабы ее называли «китайский снег».

— Подобное умозаключение не из самых логичных, — осторожно заметил он.

Селитра! Вот что нам нужно.

— Тем не менее приходится исходить из него. Не имеет значения, кто именно этот кто-то. Главное — начать действовать в правильном направлении.

Она почти наполовину состоит из кислорода и легко расстается с ним, легко отдает его любому горючему веществу.

Химики хорошо знают свойства селитры и даже умеют делать ее сами.

— Господи, до чего же я ненавижу овсянку! — вдруг вырвалось у Джима. — Подожди. А что, если мы начнем действовать и нас перенесет куда-нибудь еще? Например, в тридцатые годы, и мы очнемся торговцами яблоками? Не надо спешить. Как бы потом не пришлось жалеть!

Кислород в селитре связан с азотом. Это очень непрочная связь. Азот — вещество ленивое и не любит завязывать прочные связи. Кругом нас в воздухе четыре части азота и одна часть кислорода. Они тесно перемешаны между собой, но почти никогда не соединяются. Нужен удар молнии, чтобы связать азот с кислородом. На химических заводах в огромных электрических печах день и ночь ревет неугасимая искусственная молния. Бурый дымок заполняет печи. Это окисел азота — соединение азота с кислородом.

— Ладно, — не стал возражать я, поскольку и сам понятия не имел, что делать дальше. Пускай последнее слово останется за Лэрри.

Бурый дым пропускают через воду, и вода становится едкой и жгучей, как огонь. Железная подкова растворяется в ней быстрее, чем кусок сахара в чае. Получается свирепая азотная кислота.

Если подействовать ею на щелочь, то щелочь превратится в селитру. В селитру переходит кислород, связанный азотом.

— Правильно, — расплылся в улыбке Джим. — Пусть Лэрри придумает, как поступить. Мы с тобой в фантастике, так сказать, сюрреалисты, а Лэрри — настоящий любитель головоломок. Он наверняка найдет выход.

В обычном порохе селитра смешана с углем. Получается так, что в щепотке пороха каждое угольное зерно окружено со всех сторон твердыми зернами сильно уплотненного кислорода.

— Правильно, — подтвердил и я.

Кислород сидит в селитре непрочно и ждет только случая, чтобы удрать. Он ждет первой искры, удара, толчка, чтобы разорвать слабые путы азота и вырваться прочь, наружу.

Мы пообедали и отправились на стадион. Во время игры я сидел на скамье для запасных и смотрел, как Джим мечется по второй базе.

Тут он набрасывается на горючие частицы угля и моментально их сжигает. Происходит взрыв.

Очередные игры состоялись в моем родном Кливленде. Я было хотел навестить родителей, посмотреть на себя семилетнего, но тут же засомневался: стоит ли? А когда вспомнил, что придется увидеть еще и брата пятилетним, вопрос был решен. Я отправился в кино.

МЕТАТЕЛЬНЫЕ И ДРОБЯЩИЕ

Химики знают теперь сотни способов тесного переплетения горючего с кислородом, сотни различных способов получения взрывчатых веществ. И когда мы шутя торопили самовар и смешали жидкий кислород с углем, мы наткнулись нечаянно на самый простой и самый новый способ. Это у нас оксиликвит в самоваре получился. Но не всякое взрывчатое вещество порох.

Я поговорил с Диком, который сказал, что его брат Лэрри ему звонил. Лэрри — человек активный, вечно у него целый фейерверк идей. Словом, мы рассчитывали, что он найдет способ выбраться из этой заварухи.

Порох взрывается медленно, всего лишь в одну сотую секунды. В подрывном деле — это целая вечность. Стремительное пламя охватывает частицы, как огонь травинки в стоге сена. Не слишком сильно, но длительно давят пороховые газы вокруг. Пороха не дробят предметы, они лишь отталкивают их от себя, мечут в стороны. Можно спокойно заряжать порохом пушку: он без всяких недоразумений вытолкнет из дула снаряд. Потому и называют пороха метательными взрывчатыми веществами.

— А ты как думаешь? — спросил я у Дика Шрейдера.

Другие вещества рвутся во сто краг быстрее пороха. Например, оксиликвит. Газы за время взрыва не успевают разойтись по сторонам. В ничтожном объеме скопляется целое облако газов. От этого сила взрыва получается большей. При взрыве одной из частиц газы бьют по соседним с такой силой, что частицы раскаляются, словно гвозди под ударами гигантских молотов. Весь заряд взрывается почти одновременно.

— Видишь ли, — начал Дик и вдруг сделал то, чего прежде за ним никогда не замечали: вмял щепотку жевательного табака в жевательную резинку и засунул весь комок за щеку. — Если я в последующие недели не сбавлю темпа, то, вполне возможно, закончу сезон с показателем выше.300. И на будущий год запрошу тысяч тридцать, не меньше.

Если сделать из такого вещества рельс длиною в семь километров и взорвать один конец, то другой взорвется через секунду. Такой молниеносный взрыв называют детонацией, а взрывчатое вещество, в отличие от пороха, дробящим.

— Дик, — громко сказал я, — ты меня не слушаешь.

И взрыв и детонацию можно поставить в шеренгу различных видов горения, разложения вещества. Как бойцов ставят по росту, так и мы их поставим по скоростям.

Первым с конца пойдет тление. Оно может длиться тысячелетия. В древних постройках находят остатки бревен, которые тлели тысячи лет.

— Ладно. Тридцать пять тысяч.

За ним — обычное горение. Длится оно часы.

Было ясно, что ничего мне не добиться, пока не начнутся игры в Нью-Йорке, где я сумею все подробно обсудить с Лэрри. Поэтому следующие несколько дней можно, пожалуй, не описывать. Тем более что ничего интересного не произошло, кроме игры с «Иволгами», где мне случилось послать один удар (весьма слабый, с земли) и дать интервью репортеру, который принял меня за Джимми Пирсолла.

Затем вспышка — секундное дело.

Дальше — взрыв.

По окончании первого же матча с «Янки» мы с Лэрри зашли в небольшой ресторан, где он мог не бояться, что его узнают. Мы заказали ужин и, ожидая его, беседовали.

Наконец, молниеносный сверхвзрыв — детонация.

— Тебя не волнует, что этот «Немец» Руль будет писать твои книги? — спросил я.

Нажим газов при детонации напоминает сокрушительный удар. Потому и разорвало самовар оксиликвитом. Тут не только самовар, но и ствол орудийный разнесет на куски.

Так стеклянный стакан от толчка отлетает в сторону, а от удара разбивается вдребезги.

— Ничуть, — отозвался Лэрри, жадно глотая пиво. Он здорово им пропах.

Дробящие взрывчатые вещества не порох. Они не мечут предметы в стороны, они их дробят.

— Почему? — У меня зародилась надежда. Я было подумал, что Лэрри нашел выход.

Это как раз и нужно подрывникам.

Для подрывников это свойство — настоящий клад.

— Видишь ли, если мы отсюда выберемся, проблема сама собой решиться, правда? — спросил он, сделав еще несколько глотков.

Лишь дробящие взрывчатые вещества будут действовать в этом очерке.

— Да, — согласился я.

ЖЕЛЕЗНАЯ БУРЯ

Как это может газом ударить? Газ ведь это почти пустота. Я пытался в детстве потрогать газ. У меня был воздушный шарик с летучим газом в резиновой оболочке.

— А если не выберемся, я в свое время превзойду «Немца».

Я осторожно разорвал оболочку, но газ ускользнул от меня из пальцев, неосязаемый и незримый.

— Но ведь пройдет двадцать лет! — воскликнул я. Лэрри это ничуть не встревожило.

Впрочем, незачем даже объяснять, какой он — газ. Мы живем среди газа. Кругом нас воздух. Мы ходим, бегаем среди воздуха и его не замечаем. Не было случая, чтобы кто-нибудь из нас разбил о воздух нос.

Но если подумать хорошенько, то воздух не так уж незаметен. Особенно в ветреную погоду, когда воздух движется. В морских рассказах пишут: «Дул ветер силою в восемь баллов».

— Подумать только, какими темами я буду располагать! — размечтался он. — В 1960 году я напишу «Звездный путь», в 1961-м — «2001 год», в 1962-м — «Война звезд», а в…

Моряки оценивают силу ветра по двенадцатибалльной системе — шкале Бофорта. Вот она:

— А что будет с «Немцем»? Лэрри допил пиво.



ШКАЛА ВЕТРОВ ПО БОФОРТУ

— Когда мы отбыли, существовал в научной фантастике Руль?

— Нет.

— Значит, его и не будет.

Сила ветра (в баллах)	Скорость в секунду (в метрах)	Название ветра	Действие ветра
1	1	ТИХИЙ	отклоняет дым
2	2–3	ЛЕГКИЙ	ощущается лицом и руками
3	4–5	СЛАБЫЙ	колышет листья
Это все слабые ветры. Воздух тут почти не чувствуется. Пропустим несколько строк.
7	14–17	КРЕПКИЙ	колеблет небольшие стволы
8	18–20	ОЧЕНЬ КРЕПКИЙ	раскачивает деревья, задерживает пешехода, идущего против ветра
Как быстро нарастает сила ветра с увеличением скорости! Только в четыре раза выросла скорость, а уже раскачиваются деревья. Неистово свищет ветер, камнем наваливается на грудь.
9	21–24	ШТОРМ	срывает железо с крыш
10	25–28	СИЛЬНЫЙ ШТОРМ	вырывает с корнем деревья
Еще в полтора раза выросла скорость. Ревет буря, грохочет железо, сорванное с крыш. С шумом падают древесные стволы. Дальше!
11	29–33	ЖЕСТОКИЙ ШТОРМ	разрушает дома и постройки
12	34 и более	УРАГАН	—

— Но был же некто в облике Лэрри Шрейдера? Может, ты, а может, и нет. Чем ты докажешь, что Лэрри Шрейдер ты?



Лэрри посмотрел на меня так, будто я окончательно свихнулся.

Описании действия урагана в таблице Бофорта нет. Вместо них прочеркнута черта. Но черта эта красноречивее слов.

— Для этого мне требуются лишь мои водительские права да кредитные карточки.

Теперь люди встречаются с ветром в пять раз быстрее урагана — сто пятьдесят метров в секунду. С этой скоростью обтекает воздух летящий самолет. Кто летал, знает, что такое воздух. Бьет из-под пропеллеров неукротимая железная струя, держит на весу тяжелую машину. Из иного самолета высунуться опасно — голову напрочь оторвет.

Скорость газов при детонации — три тысячи метров в секунду. В сто раз быстрее урагана!

— Они у тебя с собой?

Яростен их порыв. Стальные рельсы и балки лопаются, как ледяные сосульки, броневые плиты крошатся, как куски зеркального стекла.

В старом парке стояла узорная ограда — тяжелое кружево из железных ветвей и листьев, плоских, как цветы, засушенные меж книжных страниц. Этой осенью в парке взорвалась немецкая мина.

Теперь у Лэрри был такой вид, будто все кончено.

Взрыв разметал ограду.

Словно дохнула железная буря, и рванулись и вытянулись вслед ее порыву могучие железные ветви и застыли так навсегда.

— Нет, — ответил он.

И железная листва осыпалась на дорожки.

— Кому на руку вся эта история? — спросил я, когда Лэрри знаком попросил официанта принести еще пива.

СИЛА МИЛЛИАРДОВ

Если обычный ураган разрушает целые поселки, то что способен наделать взрыв — железная буря?

— Кому? — повторил он глухим голосом.

Взрыв, пожалуй, сдунет дома в целом городе, словно крошки с чайного стола.

На деле этого не случается.

— Кому? — отозвался я.

Бывает, конечно, что взлетает от взрыва дом. Но соседним домам зачастую ничего. Стоят дома как ни в чем не бывало.

Значит, на деле взрыв не так уж свиреп.

Наступило короткое молчание, а затем мы посмотрели друг на друга.