– Если бы я была членом семьи Спринг, которым я, к счастью, не являюсь, – продолжила мама, – то я бы двенадцать лет ужасно переживала по поводу пропавшего ребенка. Помнишь, что было, когда Лиззи исчезла всего на одну ночь? Хотя ей тогда и было восемнадцать лет, я все равно позвонила в полицию, но…

Как с ней частенько случалось, мать Рива не довела мысль до конца. Он чувствовал, что теряет терпение, и усилием воли заставил себя стоять без движения. Нужно отнести запеканку Джонсонам, потому что мама смущалась и не хотела их отвлекать.

«А как, по ее мнению, я сам себя чувствую в этой ситуации?» – подумал Рив.

– …Если хочешь что-то позабыть, другого выхода нет. Надо думать о новом, а не о старом. Поэтому, как мне кажется, это правильное решение, чтобы быстрее свыкнуться с новой жизнью.

Риву совершенно не улыбалось, что его самого не будет в этой «новой жизни». Он хотел быть ее парнем. Рив учился в выпускном классе и уже подумал, кого собирается пригласить на выпускной бал и ужин.

Он понятия не имел, какими людьми могут оказаться эта семья Спринг. Есть ли у них чувство юмора? Как они отнесутся к звонку и просьбе отпустить девушку на выходные, чтобы она могла быть его дамой на выпускном балу?

«Хватит мечтать, – сказал он сам себе. – Любые планы расстраиваются, когда оказывается, что ты влюблен в человека, который был похищен».

К дому Джонсонов подъехал длинный автомобиль черного цвета с тонированными стеклами. Такое ощущение, что Дженни уезжает на катафалке.

«Я ничего не подарил ей на память о себе. У нее нет ни одной вещи, которая могла бы ей обо мне напоминать. И вообще, когда мне разрешат ей позвонить, как мне к ней обращаться: Джен или Дженни?»

У него неожиданно пропало желание выходить на улицу. Он с ужасом подумал о предстоящем.

– Не урони запеканку, – напутствовала мама. – Скажи Дженни, чтобы она поделилась печеньем с членами ее новой семьи. Аккуратней! И прикрой дверь, чтобы холод не попал в дом.

Иногда Рив просто не переносил поведение женщин. Какие они все-таки практичные. Как его мать могла думать о прикрытой двери, когда происходили такие ужасные события? Он повернулся, чтобы сказать, что не собирается прощаться с Дженни, держа запеканку под мышкой.

Глаза миссис Шилдс были заплаканными.

Это было как удар в живот. Он почувствовал, что и сам плачет.

«О, Боже! Только не это! Слезы и куриная запеканка…»

– Мама, пойдем вместе, – произнес он и тут же понял, как в этот критический момент ему нужна ее поддержка. Не для того чтобы донести эту чертову запеканку, а чтобы вынести ужас расставания, чтобы пережить ситуацию, в которой отец и мать теряют своего ребенка, когда человека, которого он любит, увозят неизвестно куда.

Рив и миссис Шилдс отправились на улицу и подошли к машине.

Одновременно с ними вышли Дженни, миссис и мистер Джонсон.

Рив с одобрением отметил, что все Джонсоны выглядели прекрасно. Родители, видимо, совершили над собой неимоверное усилие. На миссис Джонсон был элегантный алый костюм, золотые сережки и цепочка, волосы были тщательно завиты. Мистер Джонсон впервые за последние дни был гладко выбрит. На нем были штаны из плотной ткани, а из-под нового свитера выпирал свежий воротничок белой рубашки.

Дженни была в теплом пальто, поэтому остальной наряд не был виден. Вместе с Сарой-Шарлоттой они потратили кучу времени на выбор правильной одежды, в которой она появится в семье Спринг.

– Как думаешь, во что мне лучше одеться? – спросила его однажды Дженни.

– В одежду, – ответил он.

На самом деле девушка выглядела сногсшибательно. Ее тяжелые длинные волосы были заколоты. Риву очень нравилось, что рядом с Дженни он выглядел таким взрослым и высоким. Бо́льшую часть жизни у него была только одна цель – вырасти выше 183 сантиметров. Когда достиг этой цели, то начал работать над мускулами. Лишь после того как подкачался, можно было заняться учебой. Он вряд ли попадет в один из лучших колледжей, зато выглядел изумительно.

– Отлично выглядишь, – прошептала Дженни. Девушка подумала, что следующими, кто услышит ее смех, будут члены семьи Спринг.

Он ее обнял. Но не так, как хотел. Просто как сосед соседку. А хотел… впрочем, не надо об этом думать. Подобного сейчас точно не получится.

Все начали прощаться и сохраняли полное спокойствие. Адвокат пожал всем присутствующим руки, потом открыл для Дженни заднюю дверь. Она посмотрела на сиденье так, как большинство людей посмотрело бы на электрический стул.

– Мама, – произнесла девушка.

Та схватила ее и крепко обняла.

Обе удержались и не расплакались.

Потом миссис Джонсон сделала глубокий вдох и быстро проговорила:

– Будь нашей хорошей девочкой. Сделай так, чтобы мы гордились. Покажи им, что мы были для тебя хорошим родителями.

«Все, – подумал Рив. – Хватит, достаточно. Уезжайте».

Дженни в последний раз обняла отца. Тот ничего не сказал, лишь поцеловал свою любимую дочь. По его морщинистой щеке медленно ползла одинокая слеза. Девушка села в салон автомобиля, адвокат завел двигатель и сдал назад. Если она и махала рукой, этого не было видно из-за тонированных стекол.

Адвокат выехал на дорогу, переключился с заднего хода и повел машину вперед. В сторону Нью-Джерси.

Миссис Джонсон начала падать.

К счастью, ее успели подхватить супруг и Рив.

– Главное, чтобы Дженни этого не увидела, – прошептала миссис Джонсон.

Черный автомобиль исчез из виду. Девушка не видела.

– Я уверена, вам понравится запеканка, – постаралась поддержать ее миссис Шилдс. – Пойдемте в дом. На улице январь, не стоит долго находиться на холоде. Идем.

И все направились в дом Шилдсов.

А Рив еще долго стоял на улице. Лишь через некоторое время он заметил, что держит под мышкой сверток с шоколадным печеньем, который забыл отдать Дженни.

«Три месяца молчания, – подумал он. – Мне эти печенья точно пригодятся. Чтобы пережить это время сладкое будет просто жизненно необходимо».

IV

Стивен боялся собственных перепадов настроения, а именно приступов ярости и гнева. Если бы он был спортсменом, то смог бы бороться с этим при помощи физической активности. Но в отличие от младших братьев он не любил спорт, а от него раздражался только больше. Иногда парень записывался в какую-нибудь команду, но ему было сложно заставить себя заниматься выбранным видом спорта до конца учебного года.

Однако Стивен знал, что агрессивное настроение заметно уменьшалось, когда он доводил себя до состояния физической усталости. В предвыпускном классе он занимался плаванием. Ученики должны были пять дней в неделю утром тренироваться в спортзале и столько же раз в неделю плавать во второй половине дня. В тот год его чувства были под контролем. Но он не остался в команде пловцов, потому что редко на чем-то концентрировался.

Кроме приступов агрессии у парня были периоды беспокойства и волнения. Стивену не нравилось быть подростком. Он мечтал поскорее уехать как можно дальше из маленького по площади дома и от требовательных родителей.

Когда его сестра исчезла, ему было шесть лет. С тех пор, пожалуй, самым доминирующим чувством в семье Спринг было чувство страха. Мать ужасно переживала, когда кто-то из детей задерживался. Если Стивен обещал быть дома в 17:15, а приходил в 17:40, на маме буквально лица не было. Побледневшая, она, дрожа, расхаживала по дому из угла в угол, периодически прикасаясь холодными ладонями к телефону и отдергивая их назад. Когда миссис Спринг переживала, у нее была привычка засовывать руки в карманы джинсов. Если женщина подбегала к двери в подобном положении, значит, она была в ужасе и таким способом как бы сдерживала саму себя.

Если Стивен опаздывал, мать встречала его со смешанным чувством недовольства и облегчения, которые испытывают родители, дождавшиеся своих детей. Но суть в том, что Дженни так и не вернулась. Родители боялись и переживали по разным поводам. Они потеряли ребенка и были в ужасе, что могут потерять еще одного. Мистер и миссис Спринг боялись всего: активного движения на дорогах, брызгающего из раскаленной сковородки масла, острых предметов и глубокой воды. И это не полный список.

Они внушали детям, что, переходя через дорогу, надо сначала посмотреть в обе стороны. Также надо себя вести и в любых жизненных ситуациях – осторожно, аккуратно, взвешенно, два раза подумать и рассмотреть все возможные варианты. Казалось, страх был живым существом, поселившимся в их доме вместо потерянного ребенка. Дженни исчезла, зато страх пришел.

Стивен всей душой ненавидел такое положение вещей. Он был уверен, что сам в состоянии разобраться со своей жизнью. Они жили в Нью-Джерси, а он мечтал переселиться на другое побережье: в Калифорнию, Орегон, Юту, Монтану, Вайоминг. Куда-нибудь подальше, где родители не будут доставать его своими волнениями. Из этих мест он бы звонил им раз в неделю: «Привет, мама, все хорошо, жизнь прекрасна, у меня куча друзей, увидимся на Рождество».

Он тренировал свое тело, чтобы уметь усмирять и не демонстрировать злость. Стивен не сжимал кулаки, не скрежетал зубами, не щурил глаза, не краснел и не бледнел. Ярость циркулировала в крови, словно демон. Он никогда не ходил к психологу, хотя родители делали это часто. Ему не хотелось говорить об этом, частично из-за стыда, частично чтобы не давать отцу с матерью лишний повод для волнений. Если бы это произошло, они бы наверняка почувствовали себя ответственными за происходящее с сыном.

Но они были ни при чем. Во всем виновата только сама Джен.

Ладно. Он знал, что подобные чувства тоже неправильны. Нельзя винить потерявшегося в торговом центре трехлетнего ребенка в том, что творилось в течение двенадцати лет после его исчезновения. И понимал, что младшая сестра, которую он практически не помнил, но которая являлась причиной многих его страданий, сама наверняка много переживала. Но Стивен считал, что они должны были съехать из этого дома, оставить ужас пропажи в нем, закрыть за собой дверь.

Их дом с комнатами на разных уровнях был небольшим. Входная дверь расположилась в центре дома на среднем уровне, откуда можно было подняться в маленькую кухню. С левой стороны от входа находилась гостиная и комната, где они ели. С правой стороны были спальни: две среднего размера, одна большая – и один единственный туалет на весь дом. Внизу – гараж на два автомобиля, игровая комната с камином и комната со стиральной машиной.

Когда родители, ужасно гордые тем, что им удалось наскрести денег на первоначальный взнос, купили его, у них было двое детей: Стивен и Джоди. Тогда он идеально подходил для семьи из четырех человек. Спальня Стивена была покрашена в красный цвет, а Джоди – в солнечно желтый. Потом мистер и миссис Спринг присмотрели особняк в колониальном стиле: дом на четыре спальни с тремя ванными комнатами, с огромной кухней, специальной рабочей комнатой, в которой можно что-нибудь мастерить, и огромной, как футбольное поле, площадкой. Семья была близка к тому, чтобы сделать предложение владельцам, как мама повезла всех пятерых детей в торговый центр, чтобы купить им обувь.

Иногда Стивен ездил к тому дому, хотя дорога заканчивалась тупиком и он никого в тех местах не знал. Его семья так никогда и не переехала. Мистер и миссис Спринг хотели оставаться, где и жили, чтобы Джен могла их найти. Даже агент ФБР говорил, что новую жизнь не построить вокруг исчезнувшей и, скорее всего, давно мертвой девочки. Он неоднократно советовал: «Переезжайте. Вам нужен дом побольше».

Но мама не хотела менять телефонный номер, не хотела переезжать и жить по другому адресу. Она говорила: «А что, если…» – но так и не заканчивала предложение. Да и как она могла его закончить? Ведь Джен не возвращалась домой. Даже если бы хотела, трехлетний ребенок вряд ли в состоянии запомнить адрес и телефонный номер, иначе наверняка уже давно позвонила бы.

Иногда, находясь в своей маленькой комнате, которую он делил с близнецами, Стивен думал: «Джен, ты виновата, что у меня нет собственной комнаты». Но потом осознавал, что не имеет права винить сестру, которую, возможно, пытали и бросили мертвой в непроходимом лесу в каком-нибудь другом штате. Не мог обвинять Джен, у которой отняли жизнь, на которую та имела полное право. Он думал, что злится только потому, что вынужден жить в одной комнате с близнецами, а те были такими же дружелюбными, как две осы.

Стивену казалось, что он совершенно не понимает Брайана и Брендана. Несмотря на то что жил практически у них на голове, братья во многом оставались для него незнакомцами. Близнецы были полностью самодостаточными, представляли собой как бы закрытый от окружающих пакет. Наверное, жизнь каждого была прекрасной, но вот жить вместе с ними не доставляло никакого удовольствия.

У старшего было много друзей. Он был популярным, но никогда не раскрывал душу так, как Брайан и Брендан раскрывали свои друг перед другом. Близнецам во многих случаях не обязательно было говорить, они понимали друг друга без слов.

– Я хотела, – сказала много лет назад мать, – хотя бы раз быть с Джен на одной волне так, как близнецы между собой. Просто для одного разговора. Тогда я могла бы соединиться с дочерью умом, душой и сердцем.

Но та исчезла, и никто не знал, что произошло.

Стивен знал ребят, которые верили в медиумов и экстрасенсорное восприятие, которые утверждали, что, если сильно напрячься, можно общаться с духами, но считал, что с этим лучше не связываться. Зато подобным пыталась заниматься мать. Она страстно хотела выйти с девочкой на связь, внимательно вслушивалась в эфир, чтобы услышать ее крики и плач. Но ничего не смогла услышать.

Несмотря на это, родители были счастливыми людьми. Они обожали своих четырех детей. Вся их жизнь строилась вокруг семьи. Взрослые были заняты, как пчелки, часто смеялись. Только у них не было Джен… Потеря дочери была подводной частью айсберга их существования, горем, которое не исчезало. Иногда Стивен обращал внимание, что мама замирала, моя посуду или ставя грязные тарелки в посудомойку, взгляд становился отсутствующим, и она поворачивалась к небольшому окошку с видом на внутренний двор.

– О чем ты думаешь, мам? – спрашивал он, хотя прекрасно знал ответ. Она думала о Джен, о том, каково ей сейчас: холодно, голодно, боится ли девушка или чувствует боль.

– Будет ли сегодня дождь, – отвечала в таких случаях мать, повернувшись к нему с улыбкой, за которой старалась скрыть настоящие мысли.

Периодически Стивен подыгрывал.

– Наверное, не будет. Смотри, облаков совсем нет, – говорил он.

А иногда отказывался играть в ее игры.

– Мам, она мертва. Значит, у нее все в порядке. Ей не холодно, не голодно и не больно.

Потом, когда стал старше и выше матери, просто молча обнимал ее, ощущая при этом горечь и боль женщины.



За неделю до Рождества Стивен второпях делал себе ход-дог. В шесть тридцать у близнецов должен был начаться матч по баскетболу, ни у кого не было времени на нормальный ужин. Джоди ела равиоли прямо из консервной банки. Это показалось Стивену настолько омерзительным, что он повернулся к ней спиной и пробормотал:

– Ты ешь, как опоссум из мусорного ведра.

Держа в одной руке хот-дог, отец вбежал в спальню, чтобы снять костюм и переодеться в любимые хлопковые брюки и красный свитер (в цвете команды, за которую играли близнецы). Мать разогрела бейглы и намазывала на них плавленый сыр, бормоча, что у нее не останется времени на чистку зубов. Все хотели успеть к началу игры, в которой участвовали младшие.

В гостиной, упираясь звездой в потолок, стояла наряженная елка, под которой лежали завернутые в красочную бумагу подарки. Стивен уже перерос желание тискать и щупать упакованный сюрприз, чтобы понять, какой он. Близнецы же периодически забирались под елку, щупая собственные свертки, желая понять, что там внутри. В центре стола находилась широкая ваза, наполненная елочными украшениями. Ее было практически не видно из-за наваленных газет, почты, тетрадей с домашней работой и счетов. К дверце холодильника были прикреплены магнитиками полученные перед Рождеством открытки с поздравлениями, которые можно было почитать, разговаривая по телефону.

Стивен откусил сразу половину хот-дога и сконцентрировался на том, чтобы его прожевать и не задохнуться. И тут раздался телефонный звонок. Если бы его рот не был забит едой, он ответил бы. Мама переложила бейгл из правой руки в левую, сняла трубку и произнесла: «Алло».

У всех членов семьи Спринг были рыжие волосы и очень светлая кожа, которая плохо переносила загар. Несмотря на это, никто из них не был белым как мел. А вот лицо снявшей трубку матери стало именно таким. Стивен даже посмотрел на пол, чтобы увидеть, не появилась ли на полу лужа крови. Глаза матери широко раскрылись, а потом закрылись. Стивен вскочил, чтобы поймать женщину, которая, как ему казалось, должна потерять сознание и упасть. Он решил, что по телефону сообщили какие-то ужасные новости. Может, помер кто-то из родственников…

– Это Джен, – прошептала миссис Спринг. – Она увидела свою фотографию на пакете молока.

Это произошло месяц назад. Весь он прошел под знаком родительского счастья и его собственного ярко выраженного недовольства. Парень не испытывал никакой радости от того, что вскоре в доме появится пропавшая сестра. Это ощущение не покидало его, оставляя во рту неприятный привкус, портило настроение и делало невкусным любую еду.

«Я должен привыкнуть, – говорил он себе. – Я – старший, и должен подавать хороший пример».

Но на самом деле его мучила только одна мысль – вскоре в этом и без того тесном доме появится еще один человек.

V

Первые несколько дней прошли как в тумане. Дженни казалось, что ей нужны очки для зрения. Или транквилизаторы. Или собака-поводырь. Или справочник с информацией о том, как себя вести. Она ощущала физический ужас.

Все было крайне абсурдно. Впервые за двенадцать лет она оказалась с настоящей, биологической семьей, в доме, где росла раньше. И впервые находилась в состоянии парализующего страха. Она перестала быть дочерью Фрэнка и Миранды Джонсон – людей умных и продвинутых – и превратилась в трехлетнюю дочь Джонатана и Донны Спринг. Девушка чувствовала, что потеряла бо́льшую часть словарного запаса, которым обладала ранее, и общалась при помощи односложных слов. Ее восприятие мира стало восприятием трехлетней девочки, окруженной огромными, нависающими над ней монстрами.

«Нет, они не монстры, – уверяла она саму себя. – Это твои биологические родители, братья и сестра. Самые что ни на есть настоящие. Ты сама эту кашу заварила. Поэтому давай, Дженни, запрыгивай в бассейн. Вода нормальная, не переживай».

Тем не менее девушка, образно говоря, стояла у края бассейна, но была не в состоянии окунуть в него даже большой палец ноги. Не говоря о том, чтобы броситься в воду.

Находясь среди тех, кто был на нее похож внешне, она чувствовала себя крайне странно. За столом вокруг сидели рыжеволосые и кудрявые люди. У сестры волосы были короткими, она практически никогда не причесывалась, симпатичная и слегка похожая на маленького эльфа. Эта Джоди очень шумно спала: поворачивалась во сне, стонала и сбрасывала с себя одеяло. Она засыпала с включенной радиостанцией, транслировавшей рок-музыку.

За исключением случаев, когда Дженни оставалась на ночь у Сары-Шарлотты или Адаир, она не помнила, чтобы вообще спала с кем-то в одной комнате (а в тех случаях, когда ночевала у подруг, сна как такового было мало). Девушка чувствовала, что, даже если и привыкнуть к громкому дыханию и другим звукам, которые издавала Джоди, было сложно освоиться в доме, полном угрожающего и незнакомого.

У близнецов волосы были блестящими и рыже-золотыми. Дженни никак не могла научиться различать их. Братья не были совершенно одинаковыми, просто она постоянно путала имена. Оба начинались на букву «Б», что не делало жизнь проще. Если бы одно из имен начиналось на другую букву, все было бы значительно легче. Она постоянно называла Брайана Брендоном и наоборот. Мальчикам это, понятное дело, совсем не нравилось.

– Может, нам надеть бейджики с именами? – предложил однажды один из них.

– Тогда подскажите, как вас различать, – попросила она с натянутой улыбкой.

– Я красивее, – заявил Брендан. – У меня больше веснушек, глаза более карие и больше девчонок, – и ухмыльнулся. У него еще были более кривые зубы, которые так и просили брекетов.

«Хорошо, – подумала она, – значит Брендан – это брекеты. Так и запомню. Если у него будет открыт рот, точно не ошибусь».

Волосы старшего брата Стивена были более темными, лежали ровно, были менее кудрявыми и всегда расчесанными. Он был высоким, худым и имел невообразимо большие ступни. Глядя на них, можно было лишь дивиться тому, какими огромными могут быть ноги. Хотелось надеяться, что рано или поздно тело их догонит, а сам Стивен превратится в мужчину впечатляющего роста и гармоничных пропорций.

Парень часто недружелюбно косился на Дженни. Вполне возможно, в душе он мечтал, чтобы ее кто-нибудь убил в трехлетнем возрасте. Ему, наверное, было бы гораздо проще, если бы от сестры остался только камень на могиле вместо появления в доме совершенно незнакомого человека.

Несмотря на то что Стивен ее откровенно пугал, на него было смотреть проще, чем на Джоди, Брендана, Брайана и новых родителей. Она не чувствовала никакой внутренней связи с этими людьми. Если бы ей показали на двух любых сотрудников ближайшего супермаркета или банка и сказали, что это ее родители, она бы с большей вероятностью поверила в то, что это ее мама и папа. Девушка не чувствовала в себе сил их обнимать. Воспоминание о последнем объятии с миссис Джонсон никак не пропадало из памяти, словно запах любимых духов, и все еще ощущался последний поцелуй отца.

Поэтому она звала новых родителей мистер и миссис Спринг. Это было, конечно, крайне некорректно, но пока ничего с этим поделать не удавалось. На лице застыла полуулыбка, хотя было чувство, что сами губы онемели и потеряли чувствительность, как от новокаина в зубоврачебном кабинете.

Родители звали ее Джен. Именно такое имя ей дали при рождении. Для них это была дочь, которую они двенадцать лет ждали и искали. От этого у девушки возникало ощущение, что у нее есть невидимый близнец. Когда к ней обращались по имени Джен, казалось, что разговор идет с кем-то другим.

«Возьми себя в руки», – периодически напоминала она сама себе.

Девушка пробовала глубоко дышать, медитировать, укоряла себя, даже пыталась молиться, хотя семья, в которой она выросла, не была религиозной. Зато семья Спринг была религиозной – они каждый вечер молились перед ужином, многословно благодарили Господа и держались за руки. Что это вообще за люди? Нет, они не могли быть членами ее семьи.

Миссис Спринг была очень разговорчивой, постоянно рассказывала ей разные истории, часто смеялась, расспрашивала детей, как у них дела, проверяла домашнее задание, узнавала, как те написали контрольную или сочинение. Она суетилась весь день, как пчелка, работала днем, а по вечерам занималась детьми и их внешкольными мероприятиями. Казалось, женщина только и делала, что переходила от одного занятия к другому.

Мистер Спринг очень любил ощущать физический контакт с детьми. Он поднимал их на руки, словно они были малышами, в шутку боролся с мальчиками, бросался в них подушками, бежал наперегонки к пульту. Джен старалась держаться подальше от этих бурных проявлений активности, поближе к стене или крупным предметам мебели, чтобы ее не сбили с ног.

В новом доме и пахло совсем не так. В семье по утрам вместо апельсинового сока пили яблочный. Дженни же считала, что лучшее начало дня – именно стакан апельсинового сока. Еще ели овсяную кашу с разными вкусовыми добавками из индивидуальных пакетиков. Ей она казалась на вкус опилками для хомяков. Девушка мечтала о посыпанном корицей тосте и половинке грейпфрута. А тут даже не держали хлеба, никто не ел бутерброды!

«Да как можно жить без них?» – удивлялась она.

Ужасно хотелось домой. Однажды в машине с Ривом, когда тот искал уединенное место, чтоб провести время со своей девушкой, она почувствовала себя дурно, ибо начала понимать, в какую историю может ввязаться с новой семьей. Тогда парень остановил автомобиль, и ее вырвало на какие-то кусты. В этом доме она тоже постоянно чувствовала себя дурно, болел живот.

«Я уже не в состоянии ничего проглотить, – с тоской размышляла она. – Поэтому какая разница в том, что они не едят бутерброды?»

В доме была всего одна ванная. Сколько Дженни себя помнила, у нее всегда была личная комната. А теперь приходилось делить ее с шестью людьми! В ванной стоял таймер, который надо было включать перед тем, как залезаешь в душ. Горячая вода шла ровно три минуты, после надо было заканчивать мытье. Три минуты! Ей казалось, что за это время она не успевает полностью намокнуть.

Там нельзя было держать личных предметов гигиены за исключением зубной щетки. У каждого члена семьи было пластиковое ведерко, в котором лежал шампунь, шапочка для душа и другие необходимые вещи. Это ведерко надо было потом забирать в комнату. Перед дверью вечно стояла очередь: как только Дженни заходила, тут же начинались разговоры:

– Что ты там делаешь?

– Давай побыстрее. Мне надо наложить макияж.

– Мне через пять минут выходить.

– Джен, давай ты лучше меня в коридоре подождешь.

Ни минуты покоя! Эти люди нападали на нее, как стервятники.

Когда они не стояли в очереди в ванную, не кормили ее совершенно непонятной и непривычной едой и не рассматривали, то постоянно лезли в душу с разными вопросами.

– Не хочешь взглянуть на свои детские фотографии? – спросила однажды миссис Спринг.

С одной стороны, Дженни была бы не против. В Коннектикуте ее смущало отсутствие своих детских фото. Она сидела и взвешивала все «за» и «против», думая, что увидит себя маленькую в обществе этих людей в качестве члена их семьи. Возможно, на руках у родителей, в высоком детском стульчике, на детском сиденье в салоне автомобиля. Девушка плотно сжала губы и отрицательно помотала головой.

– Если начнешь к нам хорошо относиться, это не будет предательством по отношению к мистеру и миссис Джонсон, – заметила женщина.

Дженни расплакалась.

– Я понимаю, что ты еще морально не готова называть нас мамой и папой, – произнесла миссис Спринг и расплакалась сама. – Я понимаю, это очень важные для каждого человека слова. И осознаю, что может пройти много времени, тебе больно. Но, Джен, тут ты можешь расслабиться, веселиться, смеяться и обниматься.

«Я не Джен! – крикнула она про себя. – Я – Дженни!»

Тем не менее девушка кивнула и позволила миссис Спринг себя обнять. Все это время она стояла не шевелясь, слабо представляя себе, что когда-либо сможет позволить себе взаимные объятия. Ей не без труда удалось позволить себя обнять.

– Расслабься, Джен! – язвил Брендан. Или Брайан. – Вытри пот с лица. Ты пережила то, что тебя обняли! И заслужила медаль!

Тут пришлось рассмеяться.

– Представь, что попала в летний лагерь, – советовала Джоди. У нее были такие же большие карие глаза, как у близнецов. Она отбрасывала волосы со лба назад таким же движением головы, как миссис Джонсон. – Первые дни скучаешь по дому. Но очень скоро понимаешь, что это лучшее время твоей жизни.

«Лучшее время моей жизни?!» – с возмущением думала Дженни. Она прожила в этом доме несколько дней, но ей казалось, что потеряно уже сто лет. У нее даже мысли стали такими хаотичными, что перестали быть похожи на собственные. Это был просто какой-то бессмысленный кошмар.

Потом ее попытался обнять мистер Спринг. Он был огромным, как медведь, и его рыжая борода неприятно щекотала лицо. Дженни попыталась отстраниться. Выражение его лица стало грустным, когда он заметил это. Она ранила его чувства. Стивен и Джоди обменялись взглядами, смысл которых Дженни не поняла. Лица близнецов ничего не выражали. Девушка даже не осмелилась взглянуть на миссис Спринг. Как получается, что самый важный для ребенка человек превращается в совершенно незнакомого человека? Ей казалось, что она никогда не сможет назвать женщину «мамой».

«Будь нашей хорошей девочкой. Сделай так, чтобы мы тобой гордились. Покажи им, что мы были для тебя хорошим родителями».

– Простите меня, – выговорила она. – Я пытаюсь. Честное слово. Но это… так сложно. Меня уже два раза забирали из собственной семьи.

Дженни заставила себя не плакать. Она не хотела показывать им, как сильно испугана.

– Только Джонсоны не были твоей настоящей семьей, – вежливо заметил мистер Спринг. – Они прекрасные люди, и мы будем бесконечно им благодарны за то, что они заботились о нашей дочурке. Но сейчас ты находишься в родной семье, дорогуша.

Ей абсолютно не нравилось, что незнакомые люди называют ее «дорогушей».

– И кроме всего прочего, – произнесла Джоди, – мы не отнимали тебя у семьи Джонсон. Ты сама позвонила, сама узнала себя на фотографии на пакете молока. И сама хотела вернуться.

– Я не хотела возвращаться, – пробормотала Дженни. – Я просто хотела вам сказать, что у меня все в порядке, чтобы вы не волновались.

Теперь получалось, что волновались за нее родители в Коннектикуте. Они два раза потеряли дочь.

«Ох, мамочка! – подумала она, чувствуя, что в груди все горит. – Я и дышать здесь не могу! Я хочу домой!»

– Мы любим тебя! – произнесла миссис Спринг и провела ладонью по ее волосам, словно та была ее собственностью, словно была матерью Дженни. – И очень рады, что ты вернулась домой.

VI

– Сегодня у тебя первый школьный день, – сказала миссис Спринг. – Возможно будет непросто. О тебе много говорили.

Дженни любила понедельники, потому что ей нравилось ходить в школу. Там были друзья, Рив, учителя, которые ее хвалили. Но новая семья в пятницу и новая школа в понедельник – это уже слишком.

«Интересно, – подумала она, – каково живется детям в приемных семьях? Да еще в ситуации, когда они регулярно меняются?

Она не знала, куда спрятаться от пытливых глаз. В этой семье было слишком много любопытных, тех, кто за ней пристально следил. Она твердо решила, что не отправится в школу со слезами на глазах. Ей выдали блокнот, было радостно, что у нее есть что-нибудь, за что можно держаться. На синей обложке большими белыми буквами было написано «Джен».

Эти люди обожали свои имена. Они успели подарить кружку с надписью: «Джен», именные стаканы, ложку и десяток карандашей. Даже на наволочке подушки было вышито имя «Джен».

«Я Дженни. Дженни. Дженни».

Она перевернула блокнот надписью внутрь, чтобы ее не видеть, и заставила себя посмотреть на миссис Спринг. Та начала седеть и набирать вес. Она мало интересовалась своим внешним видом. Женщина надела юбку и блузку, которые плохо сочетались между собой. Поверх был свитер, который висел на ней, как мешок. На запястье болтались какие-то простые часы на черном ремешке. У Дженни и ее мамы была целая коллекция красивых часов, которые они подбирали под одежду, серьги и другие аксессуары.

Джоди помогла сестре подобрать одежду, чтобы первый день в школе она не сильно выделялась. Ту поразило количество одежды, которую та привезла с собой.

– У тебя, по-моему, есть все и даже больше, – сказала она, глядя на коллекцию часов и гору свитеров.

До ее приезда Джоди убрала много собственных вещей, чтобы освободить место, однако оно могло вместить лишь часть привезенного. Девочки смущенно смотрели друг на друга. Совсем недавно Дженни казалось, что у нее мало вещей и много чего нужно докупать.

– Придется часть засунуть под кровать.

– Они богатые, верно? – поинтересовалась Джоди.

Она имела в виду Джонсонов. Дженни не знала, как ответить. Если сказать: «Да, мои родители богатые», та ответит: «Они не твои родители». Если сказать: «По сравнению с семьей Рива совсем не богатые», придется объяснять, кто такой Рив.

Ох, Рив.

Теперь у нее нет бойфренда-соседа, который может подвезти в школу. Парня, который, идя по коридору, может ее обнять и показать всем, что с ней встречается. Он больше не будет улыбаться ей из другого конца столовой, не будет заходить к ним домой после школы, не будет звонить по вечерам.

«Неужели я смогу с ним поговорить только через три месяца? – с ужасом подумала она. – Просто не верится, что я согласилась с такими условиями, что не буду с ним так долго общаться».

Она не ответила на вопрос Джоди о финансовом состоянии родителей.

– Пора идти, – произнесла та.

Дженни посмотрела на свое отражение в зеркале, висевшем на внутренней стороне двери комнаты, и стало страшно от того, что ее ждет в первый день в школе. Непонятно, понравится ли она, сочтут ли ее красивой или странной, проигнорируют или будут высмеивать.

– Ты отлично выглядишь, – заверила Джоди. – Самая настоящая Спринг.

А вот этого Дженни хотелось меньше всего на свете. Она предпочитала выглядеть, как член семьи Джонсон. Но еще раз взглянув в зеркало, в котором отражалась не только она сама, но и сестра, девушка поняла, что ошибки быть не может – она действительно член семьи Спринг.

– Я буду с тобой так долго, как смогу, – успокаивала ее Джоди. – Мы с тобой в разных классах. Каждый учитель даст тебе сопровождающую, чтобы ты не чувствовала себя одинокой, так что не придется быть одной.

Та кивнула. Чтобы им не ехать в автобусе в первый день, дочерей в школу отвезла миссис Спринг. Девочки вышли из машины, и она, как настоящая мать, сказала:

– Наберись мужества, дорогая. День будет длинным, но с каждым днем будет все проще.

Джоди поцеловала мать, а Дженни побыстрее выскочила из машины навстречу дальнейшим ждавшим ее в тот день мукам.

Здание школы было стандартным и незапоминающимся. Построенное из блоков строение было покрашено краской ванильного цвета. Пол выложен плиткой в черно-серую крапинку. Флуоресцентные лампы в коридорах и классах. Внутри здание было украшено различными художественными проектами, созданными руками учеников.

Дженни попыталась слиться с толпой, не привлекая лишнего внимания, как обычно ведут себя новенькие. Однако все знали, кто она такая: с одной стороны, это оказалось ужасным, а с другой – даже чем-то романтичным. Ее судьба привлекала и одновременно отталкивала окружавших учеников, словно им казалось, что история ее похищения может оказаться заразной.

«Меня здесь точно никто не будет игнорировать».

Было ощущение, что она одновременно наблюдает за двумя совершенно разными картинками: новые и незнакомые лица и при этом люди, которых должна была бы увидеть в своей старой школе. Перед мысленным взором проходили старые учителя, соседи, одноклассники и их родители.

Она знала, что в этот день мама должна была работать волонтером в больнице. Они носили медицинскую форму неприятного розоватого цвета, а мама всегда выходила на работу во всей красе. Дженни представляла, как в затихшем доме та собирается в больницу. «А что, если она не смогла выйти на работу? Что если сидит дома в состоянии полной прострации? Ох, мама! Пусть у тебя все будет хорошо!»

В расписании оказался новый предмет – хоровое пение. Вообще остальные были теми же, что и в старой школе, за исключением одного – в Коннектикуте был предмет под названием «серебряных дел мастер». Дженни не имела никаких художественных талантов, ей не давались ни украшения тортов, ни вышивание, но она всегда хотела научиться сама делать собственные украшения. Но теперь вместо этого будет хоровое пение. Ну и замечательно.

Девушка не умела петь. У нее был довольно слабый голосовой диапазон – всего четыре ноты. Обычно у женщин он шире. В старой школе тоже был хор, и дирижер периодически кричал альтам: «А ну-ка, выше!» Эта фраза относилась, главным образом, к Дженни, которая никак не могла заставить себя сделать это. Поэтому, несмотря на любовь к музыке и желание петь, она давно перестала посещать занятия.

Она знала, что хорошей певицы из нее не получится, поэтому решила не петь вместе со всеми. Тем не менее было приятно, что ей выдали черную папку со словами и она находилась в комнате с другими учениками, все внимание которых было приковано не к ней, а к дирижеру. Им была мисс Пи, которая оказалась очень веселой. Она постоянно «подкалывала» ребят, но делала это не зло, а по-доброму, не раня их человеческих чувств. Даже Дженни, которая вообще никого не знала, смеялась. Как же это было приятно! В Коннектикуте мальчики не ходили петь в хоре из-за боязни, что их засмеют, но в этой школе в хоре было много самых разных: спортсменов, ботанов и красавцев. Наверное, им нравилась мисс Пи.

Женщина вызвала из толпы одного ученика. Тот заметно нервничал, вышел и встал перед остальными. На парне был костюм, как ей показалось, с чужого плеча. Он был очень смущен.

– Привет всем! – закричала мисс Пи.

– Мисс Пи! – ответили все ученики хором.

– Даю новую жертву! Сегодня он у вас будет дирижером!

– Ура!

– Мистер Кларк, – продолжала мисс Пи, обращаясь к дирижеру-практиканту. – Добро пожаловать в страну, выходящую за обычные рамки.

Басы приняли бойцовские позы. Дженни почувствовала, что ей легче дышится. Эти ребята напомнили ей Рива – все были здоровые красавцы. Мисс Пи улыбнулась мистеру Кларку, который стоял, скованный страхом. Но ему удалось поднять руки, чтобы начать дирижировать.

«А я не могу поднять руки, чтобы обнять человека, – подумала девушка. – Мне надо начать тренироваться. Удачи, мистер Кларк!»

На этом уроке к Дженни приставили девушку-альта по имени Крисси – высокую, худую, чем-то напоминавшую Лиззи. Несмотря на то что девушка всю жизнь недолюбливала сестру Рива, ей снова страшно захотелось домой.

– Надо отметиться в листе посещаемости, – напомнила ей Крисси и показала пальцем на вывешенные списки учеников с подзаголовками «Сопрано», «Альты», «Теноры» и «Басы».

– Меня там нет, – прошептала Дженни в ответ. – Уже проверяла, когда вошла в зал.

– Нет, ты там точно есть. Мы переписали весь раздел альтов, чтобы тебя запихнуть. Мисс Пи сказала, что твоя фамилия должна обязательно стоять в списке в алфавитном порядке.

После окончания занятия Крисси подвела ее к списку альтов.

– Смотри, – сказала она, показывая пальцем. – Вот написано: Спринг, Джен.

«Боже мой, – подумала Дженни. – Я-то смотрела под фамилией Джонсон. Не пришло в голову смотреть на букву «С»».

Мимо прошли все восемьдесят участников хора, которые торопились на занятия. Все делали вид, что не обращают внимания на жертву похищения, хотя все прекрасно знали, кто она. Дженни видела, как ей улыбается мисс Пи, и чувствовала, что мистер Кларк хочет ее о чем-то спросить.

– У нас здесь до твоего появления было общее собрание, – сообщила Крисси.

Девушка оцепенела от этой новости.

– Собрание всех учеников, – продолжала та. – Их всего семьсот. Директор рассказал нам всю твою историю, чтобы мы не приставали к тебе с вопросами. Он сказал, что у тебя и без нас достаточно проблем, посоветовал не беспокоить без нужды. Сказал, чтобы мы не лезли не в свои дела. А еще, что каждый подросток задается вопросом, кто он и почему у него те родители, которые ему достались, и ты в большей степени, чем все остальные, должна задаваться этими вопросами.

Дженни чувствовала, словно ее может стошнить прямо на Крисси. Ничего себе! Вся школа в курсе ее личных проблем! Вот как они, оказывается, относятся к приватной жизни!

– А мои… – Она запнулась, потому что было сложно произнести эти слова, но потом продолжила: – Мои брат и сестра присутствовали?

Вот. Она назвала Стивена и Джоди братом и сестрой. Вслух.

«Забыла правда про Брайана и Брендана».

– Конечно, это же было общее собрание.

– И что-нибудь говорили?

– Нет. Молчали, как рыбы. – Крисси посмотрела на Дженни. Было видно, что она надеялась услышать от нее какие угодно подробности, явно хотелось посплетничать.

«Да я бы тоже с удовольствием посплетничала, – подумала девушка. – Поговорила бы по телефону с Сарой-Шарлоттой, оказалась бы на заднем сиденье автомобиля с Ривом…» – Ей стало так грустно, что хотелось расплакаться.

Она быстро вышла из зала, чтобы с ней не заговорила миссис Пи. Все учителя музыки – заботливые и расположенные люди. Но пока общаться совсем не хотелось.

– Давай сюда свое расписание, – потребовала Крисси и взяла из ее рук блокнот до того, как Дженни успела отреагировать на просьбу. – Сейчас у тебя английский у миссис Фэнн. Мне она нравится, зато твоя сестра ее ужасно не любит. Весь прошлый год она с ней пререкались. Твои родители часто приезжали в школу, чтобы оспорить оценки, которые ей ставила учительница, а также ее преподавательский стиль.

Удивительно, конечно, что семья Спринг жила полной жизнью в то время, когда сама Дженни и не подозревала о ее существовании. Родители спорили, дети ругались. Дженни осознала, что люди, среди которых она оказалась, были совершенно реальны. Фраза «весь прошлый год» означала прошлый учебный год, события, происходившие до того, как обнаружилась фотография на пакете молока. До того, как влюбилась в Рива. Тогда, когда Дженни Джонсон была маленькой девочкой, которая ничего не знала и ни о чем не подозревала.

«Добрые старые времена», – подумала она.

Когда ее передали из рук в руки миссис Фэнн, девушка сказала:

– Спасибо, Крисси.

«Надо вести себя вежливо, – напомнила она себе. – Мне придется здесь жить. Вместе с семьей Спринг. Придется окончить эту школу. С Крисси. С мисс Пи. С миссис Фэнн. Я не смогу уехать домой, меня не переведут. Вот так-то».



– И какая она из себя? – поинтересовалась Николь.

Джоди пожала плечами.

– Красивая, – произнесла Кэтлин. – Мне нравятся ее волосы. Они такие же, как и у тебя, только гораздо длиннее.

Да, вне всякого сомнения, Джен была дочерью своего отца. Глядя на сестру в школьном коридоре, Джоди видела их сходство. Копна непослушных рыжих кудрей очень напоминала волосы на бороде отца. Они и держались похоже, и задирали вверх подбородок. Девушку поразило это до глубины души.

Наверное, Джен была такой же красивой и заметной в трехлетнем возрасте. Возможно, она была недовольна тем, что ей, как среднему из троих детей, уделяли меньше внимания, и поэтому была готова принять от незнакомой женщины мороженое в подарок и согласиться прокатиться с ней в автомобиле.

– Расскажи, какая она, – попросила Кэтлин.

Раньше Джоди думала, что получит удовольствие от рассказов о своей сестре. Но все оказалось иначе. Жизнь в одной комнате с Джен была совсем не такой. Та оказалась совершенно незнакомой, хотела, чтобы ее звали Дженни, а не Джен и вообще никак не собиралась идти членам семьи навстречу. Они прожили вместе три дня, и Джоди от нее очень устала.

Джен не ела то, что ей давали. Не смотрела в глаза, не смеялась и не рассказывала никаких историй. Она просто находилась с ними в одном пространстве. Николь и Кэтлин были вне себя от восторга, потому что в семью их лучшей подруги вернулась похищенная сестра. Они надеялись, что им расскажут жуткую историю похищения и захватывающие подробности. Пока никто не знал никаких подробностей, даже самых обыденных.

– Ну, она рассказала чего-нибудь интересное? Что на самом деле произошло? – допытывались подруги.

Джоди покачала головой, в горле стоял ком.

«На самом деле, – думала она, – я сильно обижена. Я люблю свою семью. Мне кажется, что все мы – просто чудо. У меня красивый папа, которому нравится обниматься и шутить. У него классная борода. Папа обожает всех нас, всегда готов ехать поболеть за команду, в которой играют близнецы, топать ногами и снимать видео, которое потом никто не будет смотреть. Моя мама сильно устает, потому что слишком много работает, но ей это нравится. Она обожает своего мужа и детей. В перерыве между таймами матча продает хот-доги, потому что они с папой являются членами родительского комитета поддержки спорта. Мама ходит с нами на церковные службы, любит покупать мне одежду, потому что до недавнего времени я была единственной дочерью в семье. После работы очень устает, но все равно каждый вечер готовит нам настоящий домашний ужин. Ей нравится перед едой, взявшись за руки, произносить слова молитвы, ведь говорить ее за столом, на котором стоит доставленная курьером пицца, как-то не хочется… Я обожаю наш город. Я люблю нашу школу. Я без ума от моих друзей».

Джоди так хотелось показать свою жизнь сестре. Ей казалось, что той должно понравиться все происходящее вокруг. Джен должна быть в восторге от того, что является членом такой прекрасной и потрясающей семьи. Она думала, что после воссоединения та как минимум захлопает в ладоши, если не пустится в пляс. Или запоет. Но вместо этого Джен прижималась спиной к стенам и выставляла локти, когда ее хотели обнять.

Кроме того, Джоди в душе завидовала массе вещей, которые привезла с собой сестра. Было ощущение, что у этой девчонки есть все. Не просто одни часы, один шарфик, один жакет, одно ожерелье, а масса всего этого. Джонсоны оказались небедными людьми. У Джоди было чувство, что к ней в спальню переехало несколько отделов магазина одежды и аксессуаров.

– Все так плохо? – спросила Кэтлин.

– Она каждую ночь ложится в кровать, словно хочет от нас спрятаться.

– Что вы с ней делаете? – поинтересовалась Николь.

– Да ничего мы с ней не делаем! Мы все хотим, чтобы она стала частью семьи. И все стараемся, а вот она не старается.

Джоди была совершенно не рада, что ее мечты о сестре не сбываются. В еще большей степени она была недовольна, что не сбываются мечты родителей. Джен их просто не подпускала к себе.

– Она наверняка боится, – заметила Николь. – Я бы сама была дико испуганной, если бы потеряла отца и мать.

– Но она-то не потеряла их, – твердым голосом ответила Джоди. – Она, наоборот, вернула себе обоих родителей.

Тут Николь одновременно приподняла брови, плечи и руки.

– Ну, может, ей хочется быть с другими, – предположила она.

Кэтлин стукнула Николь тетрадкой по математике.

– Веди себя тактично, – произнесла она и, стараясь утешить подругу, добавила: – Твоя сестра со временем привыкнет.

– Со временем?! – с возмущением воскликнула та. – Мы ее двенадцать лет ждали! Еще столько же ждать, чтобы она привыкла?!

– Перестань, – примирительно произнесла Кэтлин. – Ведь она с вами всего четвертый день, верно?

Джоди кивнула.

– Я думаю, она привыкнет в течение года, – высказала предположение Николь.

«Ничего себе! Ждать целый год, пока Дженни превратится с Джен? Как мы это выдержим?»

– А когда ФБР приедет? – поинтересовалась подруга.

Джоди уже утомили вопросы.

– Может, на следующей неделе. А может, и никогда. Мои родители не разрешают им общаться с сестрой, пока она не приживется. Но пока это происходит такими темпами, что Ханна быстрее умрет от старости, чем ее начнут искать.

– Очень хочется поподробнее узнать о ней, – заметила Николь, потирая ладони в предвкушении.

Джоди почти позабыла о похитительнице, мысли о которой отошли на второй план после общения с пропавшей. Члены семьи Спринг не видели ни одной фотографии Ханны, которая увела их девочку из торгового центра. Той самой Ханны, которая своими действиями изменила их жизнь.

На самом деле посторонние люди иногда удивлялись порядкам, которые были заведены у них. Взрослые никогда не нанимали кого-либо, чтобы присмотреть за детьми из тех соображений, что посторонний человек не будет знать, что делать при появлении похитителей. Поэтому помогали дядя Пол или тетя Лауллен, или мама с папой никуда не уезжали и оставались дома. Даже сейчас, когда Джоди и Стивен выросли, миссис Спринг жаловалась, что у нее на все не хватает ни рук, ни времени.

VII

В Нью-Джерси жили совсем иначе, чем в ее настоящей семье. Тут никто никогда не ходил в музеи, не посещал антикварные салоны, не ходил в театр, не имел абонемент в консерваторию. Никто не сидел тихо за столом, читая газету. Более того, никто никогда не сидел тихо. В доме всегда был шум, который создавали дети или пришедшие в гости друзья семьи.

Во вторую субботу пребывания в новой семье к близнецам пришла куча друзей. Дженни думала, что миссис Спринг сойдет с ума от хаоса и неразберихи, но та только посмеялась и отправила толпу вниз в гостиную. Эти ребята периодически появлялись, требовали еды и питья, бросаясь во всех мячики, и, глядя на идущий за окном дождь, кричали с требованием, чтобы он поскорее превратился в снег и занятия в школе в понедельник отменили. К Стивену тоже пришли друзья: Марк и Дрю. Они были достаточно симпатичными, чтобы Дженни могла в кого-нибудь влюбиться, если бы голова не была занята совсем другими мыслями. Все устроились на полу в гостиной и играли на приставке Super Nintendo, которую подключили к телевизору в комнате.

Громко играла навязчивая игровая мелодия. Стивен, Марк и Дрю играли весь день, периодически валясь на пол с криками: «Я погиб, погиб!», когда персонажа игры убивали. Толпа, приехавшая к близнецам, ела в основном сладости: печенье с кусочками шоколада и лимонные вафли. Стивен с приятелями ели начос, заправку для которых делали сами из сыра, латука, томатов и оливок, и разогревали в микроволновой печи.

К Джоди пришла подруга Николь. Та решила поучаствовать в конкурсе на самый странный материал для платья, победитель которого должен был получить пятьсот долларов. Девушка попыталась сделать платье из деталей Lego своего младшего брата, но ничего хорошего не получилось. Тогда Николь нашла мамино мини-платье 1960-х годов и решила пришить к нему несколько маленьких моделей машинок. Дженни в жизни не видела ничего подобного.

Мистер Спринг периодически спускался в гараж, где менял масло или делал что-то еще с машинами. Миссис Спринг говорила по телефону, просматривая при этом женские журналы, решая кроссворды и записывая в записную книжку новые адреса друзей с рождественских поздравлений, перед тем как их выбросить.

На черно-белом экране телевизора на кухне был включен канал CNN, рассказывавший о политике, землетрясениях и федеральном финансировании арт-проектов. В квартире царили хаос и неразбериха.

Дженни сидела за кухонным столом с разложенными на нем тетрадями и учебниками – в планах было сделать домашнее задание. Девушка забилась в угол, в котором все видела и слышала, но никому не мешала. Было ощущение, что она попала в зоопарк. Но самое печальное, что после появления Николь главным экспонатом стала она сама. Подруга Джоди очень хотела узнать подробности похищения.

– А ты уже была в том торговом центре? – спросила она. – Ну, в том самом? В котором… сама знаешь.

Та покачала головой и сделала вид, что делает записи в тетради.

– Джен, я тебе уже нитку в иголку вдела, – не унималась Николь. – Начни пришивать этот ряд машинок на платье. За столом достаточно места, чтобы мы втроем работали. Я без вашей помощи не справляюсь.

Дженни никогда в жизни не держала в руках иголку с ниткой. В принципе, она представляла, что может зашить что-то порвавшееся. Ей просто не верилось, что первым заданием по этому предмету будет пришивание модели машинки к платью.

Это оказалось достаточно сложно. Надо было накрутить нитку вокруг оси колеса и через открытое окно. Чтобы машинка хорошо держалась, необходимо крепко пришить, по крайней мере, в двух местах. Дженни сконцентрировалась. Сначала она пришила машинку синего цвета, потом выбрала миниатюру «Скорой помощи» и добавила красный кабриолет.

– Примерь, – приказала Джоди, протягивая платье подруге.

Та надевала наряд уже три раза, но послушно снова напялила его на себя. Когда машинок было мало, оно смотрелось глупо, но, когда их стало больше, платье выглядело потрясающе.

– Мне нравится! – рассмеялась Дженни. – Похоже на доспехи. Ты прямо средневековый рыцарь на автобане.

– А когда тебя похитили, 195-й автобан уже построили? – спросила девушка. – Ведь тебя же вроде по нему увезли?

Несмотря на то что миссис Спринг была увлечена телефонными разговорами, кроссвордами, мелодией Nintendo, каналом CNN и адресной книжкой, она услышала этот вопрос.

– Николь, – предостерегающе сказала она.

– Да я просто спрашиваю.

– А ты просто платье примеряй. И если возникнет желание задать неуместный вопрос, то съешь печенье.

И тут начался новый акт пьесы или, если угодно, совершенно другое представление. Мистер Спринг выгнал из гостиной Стивена, Марка и Дрю, потому что хотел посмотреть спорт. Потом на минивэне приехал кто-то из друзей семьи и забрал всю команду приятелей близнецов. Миссис Спринг перестала говорить по телефону и начала готовить соус для спагетти. Она поджарила лук, фарш и кусочки сосисок. После свалила все это в две огромные банки с покупным соусом и, не обращая внимания на негодующие вопли близнецов, добавила туда замороженной брокколи.

– Перемешай, – приказала миссис Спринг. Дженни поднялась со стула, протянула руку (благо кухня была маленькой) и начала деревянной ложкой медленно размешивать содержимое сначала в одной, а потом в другой банке.

«Привыкну ли я когда-нибудь к этому сумасшедшему дому? – думала девушка. – К их стилю жизни? К этому бесконечному шуму?»

И тут Дженни Джонсон с ужасом поняла, что уже привыкла. И ей все это даже нравилось.

К членам семьи она все еще относилась с опаской и не испытывала особого желания участвовать в их жизни, но, по крайней мере, они уже казались не инопланетянами, а милыми людьми, которые толкались и варили спагетти чуть ли не тазами. Эти люди вполне могли бы вызывать у нее симпатию. Интересно, что бы подумала ее мама, если бы узнала, что дочери в этой семье весело?

– Николь, тебе надо было вышить платье пластиковыми лошадьми, – сказал Брендан. – Помнишь, как у тебя было двенадцать тысяч пони из набора?

– Перестань, – ответила она. – У меня было всего-то шесть штук.

Все рассмеялись. Миссис Спринг вышла и сделала громче звук на телевизоре, чтобы на фоне смеха на кухне можно было расслышать новости.