Я весь сжался и посмотрел в небо. Чувствовал, себя таким же беспомощным, как и тогда, когда смотрел, как насилуют Абрайру. И неожиданно почувствовал решимость.

— Перфекто, я убью Люсио. Отрежу ему яйца.

Он помолчал.

— Согласен. Мы не можем рисковать, идя рядом с ним в сражение. Надо сделать это поскорее.

Он вздохнул.

* * *

Ночью я дрожал от холода в своем защитном костюме. Мне приснилась Тамара в инвалидной коляске. Гарсон отключил микрофон, и она не могла говорить. Генерал стоял над ней, гладил по голове и внимательно смотрел на нее. Руки его переместились ей на шею, на плечи, прижали соски. Я видел, что он собирается изнасиловать ее. Видел его возбужденные глаза, напряженные пальцы. Глаза Тамары широко раскрылись, она была в истерике.

— Нет, какая из меня переводчица, — отвечает Роза. — Я читаю немного по-французски и по-немецки, но ведь... Эдварда тоже читает, но ведь... Ну, да мы ещё не уехали! — прибавляет она.

* * *

Нет, они ещё не уехали.

Я проснулся от близкого грома, от которого задрожал весь дом. Дождь молотил по крыше. Я дрожал от холода, и Абрайра укрывала меня белым кимоно, хотя я подумал, что это мало что даст. Комната была забита спящими. Слышался храп. Я повернулся и посмотрел на Абрайру.

Я встречаю Хартвигсена и заговариваю о путешествии. Он сразу мне отвечает так, что едут они втроём, будто и речи никогда ни о чём другом не было.

— Спи, — прошептала она. — Это согреет тебя.

— Значит, Роза будет переводчицей, — говорю я.

— Почему никто не включает обогрев? — спросил я.

— Да, — отвечает он, — вот уж кто по этой части мастак. Послушали б вы её, когда разные записки в бутылках приплывают не по-нашему написанные — она их шпарит, прямо как десять заповедей.

— И Роза, верно, радуется путешествию?

— Тут его нет.

— А почём я знаю? Я ей взял и сказал: ты, ясное дело, тоже поедешь, говорю. Не могу же я ехать в чужие края с другой дамой без тебя, говорю. И Мак того же мнения.

— Разумеется.

Она отошла от меня, осторожно пробираясь меж спящими; ее защитный костюм слегка звякал. Никогда раньше я не видел, чтобы она поступала так неэгоистично. «Она живая внутри», — подумал я. Хотел поблагодарить ее, но этого казалось недостаточно.

— Э, да мы ведь ещё не уехали, — говорит Хартвигсен. — Тут ещё столько делов. То да сё приобрести на зиму для наших судов, и в лавке перед Рождеством такая торговля! За всём глаз да глаз, и не могу же я всё бросить на компаньона.

— Абрайра, — прошептал я. Она повернулась и посмотрела на меня. — Я хочу тебе только добра!

Я так и не понял, что стало причиной перемены. Но про себя я подумал, что Роза, верно, прибегла к помощи Мака, всегда дарившего её отеческим расположением.

Она улыбнулась, нашла место и легла в нескольких метрах от меня.

Баронесса тоже была уж не так богобоязненна и печальна, она смеялась больше прежнего и шутя говорила о путешествии.

— И чего Бенони не видел в Иерусалиме? — говорила она, называя Хартвигсена Бенони. — Оставался бы уж тут, первым парнем на деревне, ха-ха-ха!

Я подумал, может, я сошел с ума. Несколько недель назад мне казалось, я влюблен в Тамару. И сейчас еще испытываю к ней сильное чувство. Но теперь растет моя страсть к Абрайре. Не нужно большого ума, чтобы заметить, что обе женщины серьезно искалечены. Любовь ли это, или просто жалость, какую чувствуешь к раненому животному? А если это просто жалость, нужно ли мне поддерживать отношения с ними обеими? Ведь бракованный товар на рынке не берут. Я никогда не подумал бы о том, чтобы купить рубашку, у которой один рукав короче другого. Но вот меня неудержимо тянет к Абрайре, несмотря на шрамы на ее теле и в душе. Я говорил себе, что от такой страсти можно ждать одних неприятностей. Говорил себе: «Роблз», создавая Абрайру, хотели получить совершенную производительницу. Нет никого, кто держался бы за свое крепче чилийки (ну, за исключением, может быть, боливиек), и если «Роблз» оделили ее сильным желанием производить потомство, она будет держаться этого желания. Ты сделаешься ее пленником. Ты не сможешь шагу ступить из дома. Она будет постоянно спрашивать, куда ты идешь. Не посмотришь через улицу, чтобы она не встревожилась, что ты загляделся на другую женщину! К тому же, с ее эмоциональными нарушениями, она когда-нибудь зарубит тебя топором!

Но вот смотритель Шёнинг — тот всё больше и больше кипел.

Ах, но если бы хоть иногда заглядывать в ее серебряные глаза и гладить шоколадные волосы! Я погибну навсегда! Только бы раз испробовать ее медовые уста и провести рукой по изгибу ее грудей!

— Поторопите же вы их, — сказал он мне, — они ещё успеют отправиться из Бергена в Средиземное море!

Нельзя провести холостяком тридцать лет, не научившись не влюбляться. Мне снилось, что я живу с ней в маленьком домике, во дворе пищат цыплята. Если «Роблз» действительно создали производительницу, меньше дюжины детей Абрайру не удовлетворит. Я представил себе, какую головную боль вызовет их возня и крики. Потом сопоставил все это с возможным ожидающим меня счастьем и решил, что благоразумней все же не связываться с женщиной, которая в один прекрасный момент зарубит меня топором…

Но один почтовый пароход за другим отправляется — в Берген, а Хартвигсен с компанией и не думают ехать. Значит, из всей затеи ничего не получится. Сам-то я считаю, что не иначе как рука Божия помешала мне вытолкать путешественников и взять на душу тяжкий грех.

Слава Тебе, Господи, слава Тебе! Ну, а Роза — она, верно, с самого начала чувствовала, что из путешествия ничего не получится, и только ради простого приличия себя зачисляла в участники.

* * *

Наконец и до смотрителя доходит, что план составлять было решительно незачем. Он встречает Хартвигсена в лавке и от досады меняется в лице и белеет как мел.

— А-а, вы ещё не уехали в Иерусалим! — говорит он. — Да и я-то хорош, в плане напутал, вам следует направляться вовсе в Балтийское море, а там на Гебриды. Как окажетесь в Довре, спросите, где город Пекин. Туда вам и надо.

На следующий день я нашел возможность увидеть Люсио. Утреннее солнце разогнало тучи, и я встретил Фернандо Чина, ксенобиолога. Он разглядывал тела «опару но тако», убитых во время грозы молнией. Набрал пять десятков разновидностей, отличающихся размерами и формой, и теперь замораживал образцы генетических тканей. Я стоял рядом с ним и смотрел на амбар, где находится Люсио. Ночью там молчали, но утром снова начались крики «До-мой! До-мой!».

Но Хартвигсена, однако, на мякине не проведёшь. Кое-какие начатки географии я преподал ему во время наших весенних уроков, и они засели в нём крепко.

Я насчитал шестнадцать самураев вокруг амбара. Способа же добраться до Люсио я не нашел.

— Пекин же в Китае, — говорит он, — при чём тут Китай? Да и Довре нам не по пути, Довре в Норвегии.

— Вы ослышались. Я сказал, — в Дувре12, — отвечает смотритель и весь трясётся. — В Дувре такая бездна курочек, вот где вам хвост распускать! Хи-хи! Фанфарон! Пустоболт несчастный.

Фернандо Чин посматривал на меня; потом стал рассказывать, как собирается определить возраст каждого вида способом, разработанным палеонтологами.

Смотритель, сам не свой от ярости, выбегает из лавки. Значит, этот человек радовался и мечтал за других, мечтал, чтоб хоть кто-то увидел мир во всей его славе. Но и тут его провели! Я заставляю себя несколько успокоиться и засесть за картину, чтобы у меня был предлог пойти к Розе. Едва картина кое-как обсохла, я однажды выжидаю, когда Хартвигсен пройдёт мимо Сирилунна на мельницу, и пускаюсь в путь. И Мак и баронесса знали, кому предназначена картина, так что я мог её нести не таясь. А вот то, что я выбрал момент, когда Хартвигсен отсутствовал, была низость, низость, и я готов был потом за неё расплатиться. Да и сам визит не принёс мне особенной радости.

Я почти не слушал его. Меня занимала мысль, как добраться до Люсио. Делая вид, что помогаю Фернандо, я наблюдал за амбаром. Никакой возможности проскользнуть в него. Небрежно направился к амбару, чтобы проверить, как будут реагировать самураи. Двое вышли из тени под деревом и пошли ко мне. Я остановился, будто осматривал блестящий камешек, подобрал его — неправильной формы белый кристалл, и на нем ярко-красная маленькая головка цветной капусты. Один из самураев некоторое время смотрел на кристалл.

Роза против обыкновения заперлась изнутри. Я стучу, но дверь мне не отворяют. Никого нет дома, думаю я, Марту я видел с девочками баронессы. Я уже собираюсь уйти, но тут Роза стучит в окно и отворяет дверь.

— Лопарь Гилберт ходит тут и что-то вынюхивает, — сказала она. — Видели вы его?

— Нет.

— Заходите же, заходите. Ах, какая прелестная картина! Жаль вот, Бенони ушёл и её не видит.

— Это вам, — сказал я. — Будьте великодушны, примите её в подарок! Она вам хоть чуточку нравится, да?

Ну как, право, я себя вёл, я робел и совершенно стушевался. Будто я не дар приносил, а принимал подаяние.

— Мне? Нет, что это вы, зачем, — ответила Роза медленно и покачала головой. — Досадно вот, что Бенони нет дома, он бы, разумеется, заплатил за картину.

— Она не продаётся.

Роза из любезности берёт картину и разглядывает, и её руки, которыми я всегда любовался, сейчас такие осторожные, ласковые руки. Она говорит тихонько, что узнаёт гостиную Мака, вот он — серебряный ангелок, и она так бы и глотнула из этого стаканчика, это вино так и хочется пригубить.

— Это ваш стакан. Вы тогда оставили его на столе.

Тут она забывается, она, кажется, выдаёт мне себя и отвечает:

— Рубин, — сказал он. — Их много в холмах. Поищи их там. А отсюда держись подальше!

— Да, я помню.

Но уже через мгновение она снова другая, она отодвигает картину и говорит:

— Бенони сейчас придёт. Он пошёл на мельницу. Вы его не видели?

Я положил рубин в карман, потом большую часть дня упражнялся, учился мгновенно поворачиваться, ходить боком, как краб. Это полезно, если попадаешь под огонь лазера или под плазму. Я чувствовал себя сильным; с новыми нервами и мышцами я сделался быстрее, чем когда бы то ни было. Но этого оказалось недостаточно. Абрайра познакомила меня с врачом, который дал мне несколько доз боевых медикаментов «Мотоки». Я спросил его, какова химическая формула препарата, но патент являлся исключительной собственностью «Мотоки». Врач рассказал, как принимать медикаменты, предупредил насчет возможных осложнений.

Пауза.

— Да, я его видел, — говорю я.

— У тебя нет времени, чтобы как следует подготовиться к достижению Мгновенности, но ты поймешь, что, если придешь в возбуждение, Мгновенность сама найдет тебя. Может быть, вспомнишь момент в твоей жизни, когда время замедлилось. Или ты уже испытывал это, принимая старые боевые медикаменты. Но теперешнее средство дает эффект гораздо более сильный. Ты должен соблюдать осторожность, когда наступит Мгновенность: время остановится, и тебе захочется одновременно сделать многое. Но помни, что уровень твоего метаболизма недостаточен для этого. Если пробежишь несколько шагов, истратишь весь кислород в своем организме и остановишься. Ты почувствуешь себя так, словно наткнулся на стену, и можешь даже умереть от перенапряжения. Во время Мгновенности нужно делать экономные движения, двигаться как можно меньше, исключительно чтобы достичь нужной цели. Понятно?

Куда уж ясней, я совершенно себя выдал. И Роза всё поняла, она смотрит на меня добрым взглядом, но потом снова она качает головой.

Я прекрасно его понял.

— Это так скверно? — спрашиваю я.

— Еще одно, — добавил врач. — После принятия средства эффект остается на всю жизнь. Достигнув Мгновенности, ты ради самого себя должен научиться контролировать ее.

— Да, вам не следовало в меня влюбляться, знаете ли, — говорит она.

— Да, не следовало, — отвечаю я, и сердце у меня щемит, — мне и самому раньше лучше было.

Я кивнул и принял средство.

Роза была так естественна и проста, она тотчас перешла к делу. Нет, разумеется, мне не следовало в неё влюбляться. Однако же я влюбился. Да, но как она это приняла? Я не замечал в ней особенного недовольства, напротив — явственную благосклонность. Эта-то благосклонность больше всего и угнетала меня, я оказывался как бы ребёнком перед Розой. Но, к радости моей, она выказывала и признаки волнения. «Значит, я для неё не только ребёнок», — думал я.

Дважды из города приходил грузовик и привозил еду: котлы с вареным рисом и водорослями, бочонки маринованных яиц с овощами, свежую сырую рыбу. От всего этого меня тошнило. Хуже всего был слабый кофе с затхлым привкусом, словно плантация стояла на болоте. У жителей «Мотоки» существовала поговорка: «Роскошь — наш величайший враг». Но то, что они считали лишь определенной степенью самопожертвования, для меня было настоящей пыткой.

— Я даже не предлагаю вам сесть. Лучше, пожалуй, если мы постоим, — сказала она и села. Тотчас она понимает свою оплошность, встаёт, улыбается и говорит: — Ну, видали вы подобное?

К вечеру крики в амбаре усилились. Охрана послала сообщение в город, и скоро показался генерал Цугио, маленький хмурый лысый человек. Он потребовал, чтобы Гарсон успокоил своих людей. Цугио объявил, что всем нам будет снижена плата, если мятежники не успокоятся. Он вырос в среде, где каждый индивидуум — раб капризов своего общества, и потому никак не мог понять, что у нас вовсе нет контроля над мятежниками, что они не успокоятся только потому, что нас накажут вместе с ними. Он считал, что мы втайне симпатизируем им, поддерживаем их. Возможно, он был прав.

Совладав с собой, она указывает мне на стул и предлагает сесть:

Ужин не привезли, и Гарсон процитировал слова одного из адъютантов Цугио: нам придется жить без пищи, пока мы не поймем, что «живем исключительно благодаря милости „Мотоки“». Наемники начали ворчать. Кое-кто отправился на охоту в поля за защитным периметром города, но удалось подстрелить только несколько кроликов и перепелок. На закате Гарсон совещался со своими офицерами — было объявлено, что они обсудят проблемы морали. Они провели несколько часов за закрытыми дверями.

— Почему бы нам и не присесть? Прошу вас! Я вам кое-что расскажу!

И мы сели оба.

Когда совещание закончилось, к нам в казарму пришел капитан и сказал:

Заговорила она с глубокой серьёзностью. Не то чтобы торопливо, сбивчиво, — нет, благоразумно и мягко. И я видел совсем рядом этот её большой красный рот, и тяжёлые веки, и длинные взгляды.

— Вы ведь слышали, что я уже прежде была замужем?

— Дела хуже, чем мы думали. Через пять дней прибудет корабль с наемниками, нанятыми ябандзинами. Большинство из них бездомные колумбийцы, они вылетели с Земли через три месяца после нас.

— Да.

— Но они не могли долететь так быстро! — воскликнул кто-то.

— Да. И вот теперь я снова вышла замуж. Мой первый муж умер. Я старше вас, но будь я и ваша ровесница, всё равно я замужем. Разве я вам кажусь легкомысленной?

— Нет, нет.

— Конечно, если держать ускорение в законных пределах, — ответил капитан. — Но ябандзины предпочли заплатить побольше, чтобы не проиграть войну. Большинство наемников там рефуджиадос, которых социалисты изгнали из их домов. Химер нет, они не соглашались улетать, когда так хорошо идет война в Южной Америке. И колумбийцев не тренировали самураи, так что мы не знаем, на что они способны. Хотя благоразумнее предположить, что они подготовлены к схваткам. И так как их вдвое больше, чем нас, то это хорошее подкрепление для Хотокэ-но-Дза. Наши наниматели из «Мотоки» требуют, чтобы мы начали наступление раньше намеченного срока. Выступаем через три дня, чтобы добраться до ябандзинов до того, как высадятся колумбийцы. И еще начальство требует, чтобы все наши люди были на передовой, даже те, кто не подготовлен. Они говорят, что не дело японцев — сражаться с машинами.

Новость была принята не очень хорошо. Люди, сидевшие вокруг голограмм и делавшие ставки на исход сражений, неожиданно смолкли. Повсюду началось ворчание. Но никто не спорил, общее мнение было единым. Нас обманывали, плохо кормили и обращались с нами без уважения. Корпорация «Мотоки» нарушила контракт: компьютер по-прежнему утверждает, что уровень смертности достигнет 62 процентов при нападении на Хотокэ-но-Дза. Кроме того, никому не хотелось заставлять идти в бой мятежников, скандировавших в амбаре «До-мой!», а тем более сражаться с колумбийцами. Ведь вместе с ними большинство еще недавно воевало на одной стороне, против идеал-социалистов. За час мы выработали решение, капитан вернулся к генералу Гарсону с нашим ответом: «Пусть корпорация „Мотоки“ идет к дьяволу!»

Гарсон передал наш ответ генералу Цугио, и тот, по-видимому, принял его хладнокровно. Самураи не окружили наш лагерь, вообще не было никаких последствий. На рассвете грузовик привез пищу, и мы тренировались, как обычно. Вскоре после завтрака в лагере появился Цугио в сопровождении своих адъютантов. Все они улыбались и казались довольными, но после встречи с Гарсоном Цугио удалился рассерженный, он хмурился и чесал свою лысую голову.

Гарсон через громкоговоритель объявил, что тренировки прекращаются, поскольку «мы хотим, чтобы они поняли: мы за них воевать не будем». Очевидно, на японский язык трудно перевести понятие «забастовка». Японцы решили, что воевать мы будем, просто отказываемся от помощи и советов их военных. В «Мотоки» когда человек бастует, он продолжает работать, удваивая свои усилия. Это заставляет его руководителей «потерять лицо», так как работник доказывает, что руководитель ему не нужен.

«Мотоки» никогда не встречалась с пассивным сопротивлением. Я провел день, раздавая устаревшие лекарства из своей медицинской сумки, а тем временем умы корпорации обдумывали следующий шаг. Мы ожидали наказания, угроз и оскорблений.

В сумерках Кимаи-но-Дзи опустел. Мы удивленно смотрели, как все жители уходили по дороге из города, поднимая пыль. Я решил, что они несут дубины, желая побить нас, но 44 тысячи японцев, одетых в лучшее платье, прошли по дороге и расположились на невысоких холмах, окружающих наш лагерь: старухи, отцы, дети. Молодежь несла флаги корпорации «Мотоки» с изображением журавля, летящего на фоне желтого солнца над зеленым полем. Они яростно размахивали флагами, раскачиваясь при этом всем телом. Под руководством генерала Цугио десять раз пропели гимн корпорации «Мотоки Ся Ка», а дети сопровождали пение игрой на флейтах и барабанах.

Возможно, это был самый странный момент в моей жизни, хотя вся моя жизнь представляется мне последовательностью странных моментов. Очевидно, это была просьба о помощи. Когда певцы закончили, японцы спустились в долину, взяли нас за руки и повели в город. Я увидел мастера Кейго, он шел рядом со старухой, и вся наша боевая группа подошла к нему.

Он пожал нам руки, все время кланяясь.

— Это Сумако, моя жена, — он показал на древнюю старуху. У нее были седые волосы, широко расставленные глаза и плоское лицо. Морщины свидетельствовали, что она прожила трудную жизнь. Должно быть, ей не больше семидесяти, но она выглядела не слишком хорошо. На ней было кимоно персикового цвета, такие японцы называют «хадэ» — яркое, броское. Подобные кимоно обычно надевают молодые женщины.

— Она прекрасна, — сказала Абрайра.

— О, всего лишь глупая женщина, — вежливо ответил Кейго, публично уничижая свою семью. Я до сих пор не сознавал, чего ему стоил полет на Землю. Вернувшись на Пекарь, он застал свою жену состарившейся, а остальных членов семьи, вероятно, мертвыми. Он продолжал: — Мы будем очень благодарны вам, если вы пообедаете с нами.

Мы согласились, и он провел нас в город, по дороге обращая наше внимание на красоту сливовых и вишневых деревьев, на буддийский храм на холме. Сумако заторопилась домой, а Кейго еще задержал нас, показывая национальный террариум, гигантский купол, покрывавший участок местности, не подвергшейся терраформированию. Тут росли тысячи ультрафиолетовых деревьев, похожих на водоросли, а также редкие мхи и грибы. Под кустами ползали местные насекомые и гигантские сухопутные крабы. И все это время Кейго говорил, описывая природную красоту, чудеса Пекаря, рассказывал, что ябандзины стремятся уничтожить все, о чем мечтает «Мотоки», все, что она создала, — величайшее общество во вселенной, Японию, возрожденную в эру света. Он показал нам Правление корпорации, небольшое пятиэтажное здание из стали и бетона, выглядевшее здесь неуместным: это было единственное здание в городе выше двух этажей. Потом он отвел нас к реке, в старый город — гигантский индустриальный район под вторым куполом, где производилось все необходимое, от керамических чашек и детской одежды до биошахтного оборудования и моющих средств. Кейго поведал нам, что его предки ценой больших лишений построили этот купол, они испытали сильный экошок, поскольку длительное время подвергались воздействию чуждого окружения.

Я понимал, что пытается сейчас сделать Кейго. Мы не хотим сражаться, движимые ненавистью к врагу, но он надеялся, что мы станем сражаться ради того, чтобы поддержать друзей. Он показывал нам национальные сокровища, пытался вызвать любовь к своему маленькому дому, передать нам свою мечту. Правда, в тоне его голоса звучало еще кое-что: он отчаянно хотел, чтобы мы восхитились всем созданным Мотоки, восхитились им и его народом. Все это не вызывало ничего, кроме жалости.

Он отвел нас к себе домой. Мы вошли в маленькую прихожую и сняли обувь, надели шелковые шлепанцы. Кейго позвал жену, и Сумако открыла дверь, ведущую в главную часть дома, поклонилась и пропустила нас. Дом был большой и открытый, с крышей из толстых досок. На белом полу темная плитка была выложена спокойными прямоугольниками. Кому-нибудь это показалось бы красивым. Но природа отвергает прямоугольник, и мне не понравилась искусственная упорядоченность, навязанная этому дому. Кейго презрительно отозвался о бревнах, из которых выстроен его дом, упомянул о его запущенном состоянии, извинялся за недостаточно богатый прием, потом показал нам токонома, нишу в одной из комнат, украшенную растениями и камнями. Вначале я пришел в восторг при виде тысячелетней сосны — естественный изгиб ствола, опадающие иглы. Но это оказалось не реальной природой, а всего лишь тщательно выполненной подделкой. Население Кимаи-но-Дзи не любит природу по-настоящему. Они любят только подражать природе. Я слушал, как Кейго продолжает перечислять недостатки своего дома. В собственных глазах он — скромный человек и хороший хозяин. Но я подумал, не напрашивается ли он таким образом на комплименты?

Мы, естественно, были вынуждены возражать ему и хвалить его жилище.

— Ах, какой прекрасный сад, Кейго-сан! Изысканная симметрия и совершенство. Ничего подобного нет в моей деревне в Колумбии, — начал Завала, и мы на разные лады стали повторять этот мотив.

Дом у Кейго был прекрасный и обед замечательный. Кейго отрицал кулинарные способности Сумако, и она счастливо с ним соглашалась, а мы возражали и хвалили ее талант и вкус. Сумако объявила, что у нее вообще нет способностей к кулинарии. И хотя это самоуничижение меня коробило, я находил ее по-своему симпатичной, почти комичной в этом искреннем стремлении не поставить себя выше гостей. Мне стало ее жаль. Я все время думал, что не я, а она должна была бы омолодиться…

После обеда Кейго повел Мавро, Перфекто и Завалу в «сэнто», общественные бани, а мы с Абрайрой гуляли под вишнями у реки. Под цветущими деревьями бродило множество латиноамериканцев, они разглядывали светящиеся бумажные стены, осматривая столицу.

— И что, по-твоему, произойдет? — спросил я.

— После сегодняшнего? Прелестное местечко. Может, они действительно неплохие люди, если узнать их поближе. Но я не уверена, что хочу умирать за них.

— Согласен. Но не пойму, почему они все вдруг решили полюбить нас.

— А они и не полюбили. В большинстве. И не уверена, что когда-нибудь мы им понравимся. Ты заметил ужас на лицах детей, когда они пели для нас? — Я был так удивлен происходящим, что не заметил этого. — Мы их смутили. Они считали, что мы захотим воевать за «Мотоки». С их точки зрения, нарушенный корпорацией контракт и страх смерти — незначительные соображения. Мы должны воевать, потому что, по их мнению, для нас это единственный способ сохранить лицо. Анжело, после первого мятежа все действительно надолго успокоилось. Всех зачинщиков японцы поместили в криотанки и больше никогда не упоминали о бунте. Они решили, что это просто трусость со стороны отдельных людей, что большинство из нас будет унижено напоминанием об этом событии. Но теперь все трусы изолированы, и «Мотоки» не может понять, почему мы не хотим воевать. И вот японцы хватаются за соломинку. Может, они пригласили нас в свои дома, потому что считали, что оскорбили нас, обращаясь с нами, как с «эта», самой низкой кастой в их обществе. Теперь, вероятно, иностранцам-самураям будет предоставлен более высокий статус — допустим, наравне с рабочими корпорации низшего разряда. Только в этом я вижу причину приглашения. Если, конечно, они не хотят отяготить нас долгом — «он». И если они добиваются именно этого, возможно, все выйдет так, как они хотят.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Что это значит? Кому до всего этого есть дело?

— Например, Завале. Ты видел, как горели его глаза? Обед и ванна с самураями. Он чувствовал себя на седьмом небе. Он желал этого все два года. Мавро и Перфекто тоже. Поэтому они сейчас в бане. Дьявол, даже я этого хотела.

— Не понимаю. Чего ты хотела?

Абрайра вздохнула и опустила глаза.

— Хотела… уважения. Чтобы кто-то уважал меня. Хотела чувства принадлежности. Ты знаешь, на корабле самураи все время избегали нас. Они были высокомерны. И даже когда кое-кто из нас получил ранг самурая, японцы все равно не позволяли приблизиться к себе; это часть их культуры, ты понимаешь. Чтобы сработала их социально-инженерная программа, они должны быть изолированы от любого общества, которое может их заразить ненужными идеями. Таков первый закон социальной инженерии. Я удивлена, что они сегодня впустили нас в свои дома. Это говорит об их отчаянии, они рискуют всем, надеясь, что мы им поможем.

— Так ты думаешь, некоторые из нас присоединятся к ним только потому, что хотят уважения? — спросил я. — Я боялся, ты скажешь что-нибудь похуже. Скажешь, что некоторые из нас уподобляются им.

— Разложение культуры действует в обоих направлениях, — ответила Абрайра, — и твои слова имеют смысл. Самураи долго учили нас «жить как мертвые». Это мистическая фраза, и эту философию они применяют не только к сражениям. Она не просто означает готовность отдать жизнь за какую-то цель, она означает, что нужно быть мертвым по отношению к собственной воле и желаниям. Обитатели «Мотоки» научились жить как овцы, действовать не задумываясь, просто потому, что такова воля их предводителей. Анжело, я видела, как в наших товарищах растет такая же пассивность. Возможно, ты прав. Некоторые из наших людей будут сражаться просто потому, что им все равно, что с ними станет.

Мы возвращались в лагерь мимо дома с безукоризненным газоном, украшенным большими странной формы камнями.

Навстречу шли три человека, все латиноамериканцы, в белых кимоно, они смеялись какой-то шутке. Я отступил, давая им возможность пройти, и неожиданно узнал в них мятежников, выпущенных из амбара. Ближайший ко мне — Даниель Coca, один из тех, что насиловал Абрайру.

Узнавание Даниеля и его смерть произошли почти одновременно. Тело мое само знало, где найти рукоять мачете, хотя мозг еще не знал. Я выхватил мачете из ножен и ударил его по шее и через грудную клетку. Качество стали таково, что она легко перерубила позвоночник. Даниель был человек, инфракрасного зрения у него не было. Я думаю, в сумерках он не узнал меня и так и не понял, что произошло.

Я схватил человека, с которым он разговаривал, низкорослого, с широкими ноздрями индейца, и прижал мачете к его горлу.

— Где Люсио? — закричал я.

Индеец тоже так часто умирал в симуляторе, что не испугался моего ножа. Холодно посмотрел на меня.

— Сержант Даниеля? Я его с полчаса не видел, с самого обеда. Он собирался идти с остальными в баню.

Абрайра достала свой мачете и стояла рядом со мной.

В городе много общественных бань. Я спросил:

— В которую?

Индеец пожал плечами.

— Где вы обедали?

— У хозяина Танаки, выше по улице, третий дом слева.

Я оттолкнул его в сторону; он как будто не собирался драться. Я его раньше никогда не видел. Включился, чтобы связаться с Перфекто и предупредить его, что Люсио на свободе и направляется в баню. Перфекто поблагодарил меня и обещал немедленно присоединиться к охоте.

Я взглянул на Даниеля, валявшегося на земле в луже крови. И ничего не испытал к нему. Но был рад, что он мертв. Побежал по улице к деловому району — группе простых деревянных зданий без ярких вывесок, указывающих на то, каким делом занята та или иная контора. Кимаи-но-Дзи мал, и все и так знали, кто чем занимается. Бани можно было отыскать по доносящимся оттуда громким голосам и смеху, по пару, от которого запотели окна и который вырывался из открытой двери.

Я бросился к первой же бане, которую увидел, и Абрайра крикнула мне:

— Подожди! Подожди остальных!

Я продолжал бежать. Зубы мои стучали. В этой бане Люсио не было.

Четырьмя домами ниже по улице было более крупное и разукрашенное заведение. Я промчался через ярко освещенный гэнкан — предбанник, где складывают одежду и обувь. На колышках рядом с синими кимоно самураев висело несколько белых.

Из темной двери доносились голоса и запахи теплой воды и кедра. Я прошел внутрь и заглянул в ванну. Единственное освещение исходило от больших аквариумов, окружавших комнату, там среди лилий плавали гигантские карпы. Около сорока голых мужчин сидели в большом, полном до краев бассейне из камня и дерева. Искусственный ключ в стене подавал горячую воду, извилистой струйкой она стекала между камней в бассейн. Вначале я не заметил Люсио. Он обрезал волосы, шрам у него на лице почти исчез.

И он тоже не узнал меня, потому что я стоял в освещенной двери и мои седые волосы виделись белым сиянием над головой. Он никогда раньше не видел меня освещенным сзади — и сейчас перед ним был силуэт, икона. Неясная, генетически внушенная фигура генерала Торреса.

Лицо Люсио потекло, словно сделанное из замазки, челюсть безвольно отвисла. Зрачки расширились до размеров монеты. Он не шевелился. А я стоял, ожидая, пока акт привязывания завершится. Абрайра вслед за мной вбежала в гэнкан.

Самурай взглянул на мое окровавленное мачете и сказал на безупречном испанском:

— Драться иди на улицу. Не оскверняй воду в ванне.

Рука Люсио дернулась, он задрожал. Зрачки сузились, он начал сознавать, где находится. Но пока еще не узнавал меня.

— Выходи из бассейна! — приказал я ему.

Он в ужасе выдохнул:

— Анжело!

— Выходи из бассейна!

Он встал и перебрался через край бассейна.

— Анжело, чего ты хочешь от меня? Что ты со мной сделаешь? — спросил он в смятении. Он был совершенно обнажен, кожа у него смуглая, как у индейца. Пенис и мошонка обвисли от горячей воды в ванне. Он напрягся, словно собираясь ударить, потом посмотрел мне на ноги, лицо его стало печальным, словно он устыдился собственным мыслям.

— Ты хочешь убить меня. — Это был не вопрос, а утверждение. Он неохотно поднял кулаки и расставил ноги, приняв защитную позу.

Я осторожно двинулся вперед, высматривая брешь в его защите.

— Анжело, нет! — крикнула Абрайра. Она бросилась вперед и схватила меня за локоть, потащила назад. Все японцы стыдливо прикрыли свои половые органы и присели. Над водой остались только головы. — Разве ты не видишь? Он больше не Люсио! У него больше нет своей личности. Он как Перфекто, Мигель и все остальные. Он такой, каким ты хочешь его видеть!

— Знаю! Но мне он не нужен. Он причинил тебе слишком много боли! Я хочу, чтобы он умер!

Рот Люсио превратился в печальную букву «О» — печаль будущего святого, отвергнутого Господом.

— И я никогда не смогу понравиться тебе? — спросил он.

Я внимательно следил за ним. И ничего не ответил. Он подскочил ко мне, схватил мачете за лезвие, вырвал у меня из руки и повернул ко мне.

— Смотри! — сказал он; ноздри его раздувались. — Смотри! Нам не нужно драться! Мне не нужно убивать тебя, а тебе не нужно убивать меня! Они уже сделали это с нами… — Он кивком указал на самураев в ванне. — Мы пойдем в битву, и у нас нет ни одного шанса уцелеть! — Люсио нервно облизнул губы и, дрожа, следил за мной.

Протянул мачете вперед, так что конец лезвия коснулся моего горла. Рука его дрожала. В этот момент он мог разрубить меня на куски.

Я поднял руку и отвел нож в сторону, он не сопротивлялся. Просто стоял и дрожал. Я хотел убить его. Разорвать голыми руками. Посмотрел на его половые органы, болтавшиеся в теплом воздухе.

— Ты можешь уйти! — сказал я. — Но твои яйца останутся! — И изо всей силы ударил коленом ему в промежность. Тефлексовое покрытие защитного костюма ударило его в мошонку, разорвало ее, словно я ударил пустую раковину. Он беззвучно упал назад и спиной ударился о пол. Его промежность была окровавлена. Я хотел оставить его, но взглянул и понял, что гнев мой не утих. Наказание недостаточно сильное.

— Indio! Mamon![35] — закричал я и несколько раз пнул его в ребра, и ему было слишком больно, чтобы он мог сопротивляться. Я ударил его в лицо, потом опустился на колени и еще раз стукнул по ребрам, стараясь поломать кости, которые казались твердыми, как камень. Я понял, что громко кричу, побежал в угол, подобрал свое мачете и скомандовал:

— Вставай, подлец! Защищайся, чтобы я мог убить тебя! — Я хотел убить его, но одновременно хотел бросить мачете, как сделал в первый раз, когда решил не убивать Эйриша. Но нож словно приклеился к моей руке. В предбаннике послышался шум, вбежал Перфекто.

Люсио лежал на полу и всхлипывал. Я хотел убить его и одновременно хотел оставить в покое. Вместо этого я наступил ему на левую руку, ударил ножом по сжатому кулаку, отрубил пальцы, надеясь, что это удовлетворит меня.

Но и этого оказалось недостаточно. Я не мог опустить мачете.

— Вставай, indio! — закричал я, а он продолжал всхлипывать.

Я поднял руку, собираясь погрузить мачете ему в живот.

— Нет! — закричал Перфекто, и я поднял голову. Он одним гибким движением перелетел через разделявшее нас пространство, перехватил мою руку и одновременно ударил ногой голову Люсио, сломав ему шею.

Люсио начал дергаться. Лицо Перфекто превратилось в маску боли.

— Я это сделаю, — негромко сказал он. Затем медленно достал собственный мачете и отрезал голову Люсио.

Стоял, глядя на труп, и плечи его дергались.

Потом выражение его лица изменилось — от задумчивой печали к изумлению.

— Он не сопротивлялся! Он был одним из нас! — крикнул он в ужасе и отскочил от трупа. Горе отразилось в его лице и глазах.

Он завыл от боли и упал на колени, как будто только что убил лучшего друга. И оставался на коленях, продолжая кричать. Слезы полились из его глаз, он смотрел на свои руки.

Я видел однажды, как он убивает, и думал, что это ему ничего не стоит. Но на этот раз убийство стоило ему слишком дорого.

Я не мог вынести крика Перфекто. Потрясенный, выбрался назад в гэнкан. Руки дрожали, неровное дыхание вырывалось со свистом. Перед глазами мелькали огненные точки. Я взял чье-то белое кимоно и стер им кровь с колен и рук, потом один пошел по направлению к лагерю.

Дорогу освещал спутник Пекаря, тускло-синий шар. По-прежнему многие наемники находились в домах японцев, слышался их смех.

Схватка с Люсио нисколько не удовлетворила меня. Все ночи в своей юности в Гватемале, когда я бродил по улицам в поисках солдат Квинтаниллы, убивших мою мать, я мечтал о возмездии. Представлял себе, как после завершения мести ко мне снизойдет мир и спокойствие. И точно такого же мира я надеялся достичь, убив Люсио.

Но теперь я чувствовал себя грешником. Снова я зашел слишком далеко — и знал, что за это придется платить. Когда я убил Эйриша, это стоило мне дома и страны. И снова я действовал опрометчиво, и теперь Перфекто будет сидеть в бане и плакать. Я подумал, что могу потерять друга. Если бы он не привязался ко мне, то не убил бы Люсио. Он сделал это, потому что думал, что этого хочу я, что я одобряю это, как одобрил убийство Бруто. Я не мог представить себе такую безрассудную преданность. Но, возможно, я настолько далеко отошел от правильного и разумного, что даже это общество наемников и привязанных химер не простит меня.

Полный мрачных мыслей, я добрался до лагеря, и там меня догнала Абрайра.

— Что ты здесь делаешь? — закричала она, и ее серебряные глаза гневно сверкали в лунном свете. Ее гнев показывает, что я прав, ожидая худшего, подумал я. Я потерял ее. — Перфекто нуждается в тебе! Он полон сознанием вины! Иди к нему! Немедленно!

Я повернулся и пошел назад к городу. На полпути встретил Мавро и Перфекто. Он согнулся и шел медленно, а Мавро держал его за руку. Перфекто громко всхлипывал. Я тоже взял его за руку и почувствовал, как буквально физически его чувство вины переходит ко мне.

Перфекто посмотрел на меня.

— Почему? Почему ты хотел убить его? — спросил он. — Тебе нечего было его бояться. — Рот химеры дернулся в отчаянии. Блеснули абсолютно ровные зубы.

— Не знаю, — честно ответил я. — Я был так зол на него, что не мог опустить мачете. Я пытался остановиться. И не смог.

Перфекто кивнул и посмотрел в землю, как будто такой ответ удовлетворил его.

— Он был один из нас, — пробормотал он. — Люсио был один из нас.

Я хотел объяснить, как все получилось, и торопливо продолжал:

— Я убиваю со дня нашей встречи, и не знаю почему! Я убил Эйриша и Хуана Карлоса. Я убил бы и Люсио!

Перфекто кивнул:

— Ты убил их, потому что они нарушили твою территорию. Вы, люди, этого не понимаете. Они нарушили твою территорию, и ты убил их. Подумай об этом и поймешь, что я прав.

Мысль показалась мне странной и неуместной. Я был ошеломлен. Перфекто — территориальное существо, и я мог понять, почему он убивает чужака, нарушившего его территорию, но я поразился, что он собственные мотивы переносит на меня.

Но тут до меня дошло. Я убил Эйриша в своем доме, на своем полу. Гоняясь за ним по улице, я бросил нож, я не хотел его убивать. Но когда он нарушил мою территорию, я не проявил никакого милосердия. Хуан Карлос? Я убил его, потому что он входил в модуль В космического корабля! Но Люсио — он никогда не нарушал мою территорию. У меня не было причин убивать его. Теория Перфекто, казалось, не оправдывается.

— Но Люсио не нарушал мою территорию! — вслух сказал я. — У меня не было причин убивать его!

Перфекто продолжал брести к лагерю.

— Он нарушил территорию друга. А это то же самое. Мы защищаем своих друзей, как самих себя. Он изнасиловал Абрайру и отрезал ей пальцы. Это ужасное нарушение территории. И ты убил его за нарушение территории друга. Так поступают самцы. Опасность была в прошлом. Ты должен был оставить его в живых. Но все же — если тебе понадобится помощь в таких делах, — я здесь, амиго. — И Перфекто побрел дальше к лагерю.

Я молчал. При взгляде на генетическую карту Абрайры я поразился тому, как она отличается от человека. И сказал себе, что никогда не должен допускать ошибки и видеть в ней такую же личность, как я сам. Но слова Перфекто показали, что такой уж большой разницы нет. И я кое-что понял. Меня удивила реакция Абрайры во время мятежа, тот всепоглощающий ужас, который она испытала, страх насилия. Как сказал Перфекто, насилие — это ужасное нарушение территории. И поскольку Абрайра высокотерриториальное существо, страх насилия у нее сильнее, чем у людей. И, может быть, поэтому, подумал я, после насилия, после того как ей отрезали пальцы, мозг ее не выдержал. И в то же время я наконец понял весь смысл выражения «Поиск»: когда химера пускается в Поиск, ему недостаточно убить, он должен унизить свою жертву, нарушив ее территорию.

И, убивая Люсио, я жил по кодексу Поиска. Мое подсознание не позволяло просто убить его. Я систематически увечил его, старался кастрировать, отрезать руку, нарушить наиболее интимную его территорию — его тело.

И хотя я нарушал его территорию, Люсио, существо с высоко развитым территориализмом, отказывался защищаться. Он позволил мне сделать то, что я сделал с ним, потому что привязался ко мне. Генетическая привязанность оказалась настолько сильна, что даже когда я убивал его, он отдавался мне. Он не только позволил мне убить себя, он добровольно отдал свою жизнь, позволил мне делать с ней, что я хочу. И если бы я продолжал рубить его на куски, он каждый кусок отдавал бы мне. Люсио прощал мне каждый удар моего мачете.

И я наконец понял, почему Перфекто горестно рыдал.

Глава четырнадцатая

Той ночью я спал мало. Лежал без сна и обдумывал снова и снова свои поступки. И к утру оцепенел больше, чем от ночного холода. Утром в судне на воздушной подушке в лагерь прилетели помощники Цугио, возбужденные и раздраженные, и встретились с Гарсоном. Абрайра прослушала вызов и сказала, что нам в полном боевом снаряжении нужно идти к городу. Она приказала настроить микрофоны своих шлемов на канал А, субканал 0. При этом включении мы могли получать приказы от офицеров, но не могли разговаривать друг с другом. Такую связь используют только в бою. Абрайра, казалось, избегала встречаться со мной взглядом. Наши отношения изменились; я понял, что она перестала меня уважать…

Гарсон согласился сражаться с ябандзинами — похоже, вчера Абрайра говорила правду. Мы получим припасы и машины и выступим. Но мне казалось это неважным. Многие принесли с собой с Земли любимое оружие: плазменные ружья Галифакса, тяжелые боевые лазеры Бертонелли, стрелы Уайсиби. Все вооружились, и мы приготовились к маршу. Перфекто сидел в казарме и играл в карты с десятком наемников, а остальные стали строиться снаружи. Я удивился. Последний раз оглядывая помещение, я велел ему поторопиться, а он продолжал сидеть на полу и выглядел отвергнутым.

— Догоню, — сказал он.

Мы двинулись в город колоннами по четыреста человек, миновали деловой район в центре и прошли к посадочной полосе у индустриального парка. Все были напряжены и молчаливы. День выдался солнечный и ветреный, в километре от нас волны бились о песчаный берег, и ветер доносил звук прибоя. На летном поле находились два больших желтых дирижабля. Тут же пребывал генерал Цугио в сопровождении нескольких сотен японцев, мужчин и женщин. Они окружили трех девушек-японок в белом, сидевших в позе сэйдза и смотревших в сторону моря. Рядом располагалась группа операторов, снимавших голограмму происходящего.

Генерал Цугио прикрепил к груди микрофон. Рот его был презрительно искривлен. Он посмотрел на камеры, потом на микрофон у себя на лацкане, словно это какое-то насекомое. Готовился к своему шоу.

Когда мы выстроились колоннами и застыли по стойке смирно, генерал неожиданно поднял голову и словно впервые заметил нас. Выпрямил спину и властно посмотрел на наши ряды, как какой-то король варваров. Начал кричать по-японски, и передатчики в наших шлемах заговорили на испанском:

— Вчера вечером мы в знак дружбы привели вас в свои дома! А вы что сделали? Вы соблазнили наших дочерей!

Поблизости от меня засмеялись.

— Какое высокомерие! — кричал Цугио. — Вы думаете, это весело? Думаете, забавно осквернять нашу кровь? Мы обсудили это на самом высоком уровне! Сам президент Мотоки принял решение: корпорация наняла вас, чтобы вы сражались с ябандзинами, а не вступали в связь с нашими женщинами. Эти три женщины опозорили свой народ, свои семьи и свою корпорацию. Они восстановят свою честь! — И в этот момент словно невидимый стеклянный купол накрыл меня, весь остаток дня я ходил будто во сне, воспринимая окружающее как не имеющее ко мне отношения.

Трое адъютантов Цугио приблизились к трем девушкам в белом и стали перед ними лицом к ним. Один член семьи занял позицию справа от каждой девушки. А слева оказались три самурая в зеленых боевых костюмах, они извлекли мечи и прижали лезвия к шеям девушек. Потом адъютанты протянули каждой девушке по короткому мечу вакидзаси, девушки протерли лезвия и прижали их острием к животу.

Адъютанты что-то негромко сказали девушкам и кивнули. Две из них вонзили мечи себе в живот, а самураи взмахнули длинными мечами и снесли им головы, прежде чем они смогли унизить себя криком.

Третья девушка продолжала сидеть, держа меч у живота. Она посмотрела на труп справа от себя, и стоическое выражение ее лица сменилось страхом. Она уронила меч и начала было подниматься, но стоявший рядом адъютант схватил ее за руки и заставил снова опуститься на колени. Все японцы были явно рассержены и потрясены ее трусостью. К девушке подбежала ее мать и начала что-то настойчиво втолковывать. Она вложила дочери в руки меч и делала движения в сторону живота, показывая, как она должна с ним поступить.

Адъютант еще немного поговорил с девушкой, и та расплакалась. Он снова вытянулся, и все японцы смотрели с ожиданием. Адъютант кивнул девушке, и та воткнула меч в живот, всего на толщину пальца, только чтобы ощутить боль. И самурай рядом с ней тут же отрубил ей голову. Как хорошие солдаты, мои companeros[36] и я продолжали стоять по стойке смирно.

Генерал Цугио произнес речь о храбрости, проявленной этими женщинами.

— Даже у девушек больше храбрости, чем у некоторых из вас! Видите, как они спокойно встретили неизбежное? Их храбрость должна всем нам послужить великим примером. Некоторые начали сомневаться в вашем мужестве. Кое-кто даже смеялся над вами! Когда же вы решитесь сражаться? Неужели вам хочется умереть с голоду? — Он все говорил и говорил. Наши люди переминались с ноги на ногу, и я чувствовал их беспокойство. Кто-то за моей спиной крикнул: «Мы ничего не боимся!» Другие одобрительно зашумели. Все это снимали на голографические ленты. «Мотоки» не сумела подкупить нас и решила добиться нашего участия в войне другим путем.

Когда Цугио кончил разглагольствовать, вперед выступил Гарсон. Он нервничал, облизывал губы и приглаживал волосы, пристально глядя на нас. Я видел, что он хочет призвать нас к немедленным действиям.

— Muchachos,[37] генерал Цугио и все граждане «Мотоки», — начал он. Кто-то прошептал в микрофон: «Приготовиться!», и началось перемещение в рядах. Гарсон продолжал: — Мы заслужили свое оружие и готовы показать, что можем применить его! Мы люди войны, а не трусы, над которыми можно смеяться! Со времен Кортеса ни одна испанская армия не была на таком далеком берегу и не встречала так много сильных противников. — Мне показалось забавным, что Гарсон всех индейцев, химер и людей разных национальностей возвысил до испанцев. Он беспокойно смотрел на нас, и в голосе его звучало напряжение и искренний страх. — Но хотя нас немного, я напомню вам о тех великих деяниях, которые совершил Писарро, — он особо выделил имя Писарро, — и его небольшой отряд в сто восемьдесят человек.

И я неожиданно понял, что он собирается сделать. Имя Писарро он произнес как тайный пароль, и это так и было на самом деле. Жители «Мотоки» никогда не изучали деяния конкистадоров, не знали истории их предательства. Я чувствовал, как напряжена стоявшая рядом Абрайра, и сообразил, почему она нервничает, почему кое-кто из наших остался в лагере. Посмотрел в сторону индустриального парка, где находится арсенал. Его нужно захватить прежде всего, и я инстинктивно почувствовал, что там уже началось. И действительно, человек в полном снаряжении стоял на крыше низкого здания и размахивал зеленым сигнальным флагом.

— И подобно Писарро, — продолжал Гарсон, — мы оказываемся в прекрасном новом мире. И, как у Кортеса, наши корабли сожжены за нами! У нас нет другого выхода — только идти вперед и сражаться! Нам предстоял трудный выбор. Никто этого не хотел. Никто из нас не хотел, чтобы наши неподготовленные companeros вышли против ябандзинов. Мы не хотели видеть, как они умирают. Но что нам оставалось делать? — Гарсон помолчал, как бы давая всем возможность сообразить, что именно оставалось делать. — В соответствии с законом Объединенных Наций Земли я публично заявляю о нашем намерении восстать и образовать новое независимое государство.

Кто-то в толпе заорал:

— Гарсона в президенты!

Как один, пять тысяч человек закричали:

— Да здравствует Гарсон! — и обнажили оружие.

Такого японцы не ожидали. Они изумленно раскрыли рты и лихорадочно осматривались. С полдесятка тяжелых лазеров Бертонелли сожгли генерала Цугио и его свиту.

Капитан Эстевес закричал: «За мной!» и побежал к невысокому холму, на котором расположились чиновники корпорации. Наша колонна разделилась, большинство направилось в индустриальный парк, где работали почти все жители «Мотоки». Но организованности в действиях не было. Только несколько предводителей, по-видимому, знали, что делать. Толпа ошеломленных японцев осталась позади. Абрайра крикнула:

— Muchachos, сдерживайтесь! Убивайте только в случае необходимости!

Взбегая на холм, я чувствовал себя сильным, быстрым и могучим. Я привык к повышенной силе тяжести, и небольшая пробежка не утомила меня. Мы миновали ряд домов; несколько химер ухватились за карнизы, одним гибким движением взлетели на крыши и дальше побежали по ним; они стреляли по немногим горожанам, вышедшим поглядеть, из-за чего шум.

В защитном снаряжении мы все были неузнаваемы. Я бежал как часть толпы, отрезанный от остального мира. Не чувствовал запаха крови и сожженных волос тех, кто пытался оказать сопротивление и кого мы расстреливали. Неотчетливо слышал свист стрел и «вуш-вуш!» плазменных ружей. До меня доходили лишь удивление, страх и гнев на лицах наших жертв, как будто я вижу японцев в голограмме. В нескольких местах произошли стычки. Несмотря на сумятицу, наши люди сражались великолепно. Я достал свой небольшой складной лазер, но ни в кого не стрелял. Мы размахивали оружием, и большинство не сопротивлялось от страха. Чувства ужаса оказалось достаточно. У «Мотоки» на дежурстве оказалась только сотня вооруженных самураев, и я видел нескольких из них на холмах, они своими слабыми лазерами пытались остановить наших людей. Из домов выбежали несколько человек и попытались отобрать у нас оружие. Их отбросили, как мешки с бобами, потом расстреляли.

Я понял, что восстание спланировано Гарсоном. По крайней мере, офицеры знали о нем заранее. Хотя наше выступление, казалось, не было подготовлено, оно не удивило наших предводителей. И пусть Гарсону не удалось захватить корабль для возвращения на Землю, самураев он перехитрил. Я восхищался смелостью генерала.

Мы расстреляли стеклянные панели здания правления корпорации и ворвались внутрь. Я с удовольствием слышал крики ужаса в помещении и видел испуганные лица секретарш. Бежал вместе с толпой по мраморным лестницам. Наемники расстреливали или рубили на куски тех чиновников, кто пытался помешать нам, и временами коридор был просто забит телами.

Остальные группы задержались на нижних этажах, но Абрайра, Мавро, Завала и я продолжали подниматься наверх, в коммуникационный центр, где расположена единственная радио- и голографическая станция «Мотоки». У микрофона стоял диктор и что-то отчаянно кричал в него. Мавро схватил его за руку и отшвырнул к стене.

Я вбежал в голостудию и увидел четырех операторов, которые снимали в окна сцены внизу. Их лица были искажены ужасом, и я взглянул на монитор на полу, который показывал, что они снимают.

Снаружи несколько наемников вытащили президента Мотоки из кабинета и вывели на улицу. Тут же находился в машине Гарсон, его судно висело над асфальтом бульвара. Мотоки замахал руками и закричал что-то по-японски. Переводчик, прикрепленный к лацкану Гарсона, передал: «Подождите! Подождите! Наверное, я плохо руководил этим делом!»

Гарсон приставил пистолет к голове президента Мотоки и нажал курок. Голова Мотоки раскололась, он медленно опустился на асфальт.

Я взглянул на лица операторов и понял, что эти люди уничтожены. Символ всех их мечтаний только что превратился в груду окровавленной плоти. И шок от увиденного подействовал на них, как физический удар. В их глазах был гнев, и безнадежность, и решимость.

И я понял, что Завала был прав. Мы ведем войну с духами и не знаем, как ее выиграть.

Смерть президента Мотоки оказала немедленное действие. До сих пор мы продвигались относительно спокойно, но теперь четверо операторов повернулись и увидели меня.

В их глазах была смерть. Я начал стрелять и расстрелял их на месте, потом подбежал к окну. Следующие полчаса я провел там, потрясенный увиденным: во всем городе японцы выбегали из домов, и с криками устремлялись к арсеналу. Казалось, все самураи города сразу переоделись в боевое снаряжение. Они нападали без всякого предварительного плана, часто без оружия. Несколько тысяч самураев вместе со множеством женщин и стариков участвовали в самоубийственном нападении на арсенал. Они не могли сравниться с тысячами тяжеловооруженных солдат. Лазеры Бертонелли прожигали их защиту, как бумажную, а стрелы Уайсиби нарезали их на полосы. В некоторых местах груды тел японцев достигали двух метров в высоту.

За двадцать минут погибли тысячи. Оставшиеся в живых женщины вместе с детьми запирались в домах и поджигали их, и пламя охватило весь южный конец города. Целые семьи совершали харакири. Но большинство горожан просто падало на землю и плакало от стыда и гнева.

Казалось невероятным, что «Мотоки» не предвидела такого развития событий, не подготовилась; но ведь в течение двух тысяч лет японцы не знали, что такое революция. В обществе, где исполняется каждый каприз руководителя, невозможно вообразить себе человека, который ослушается приказа свыше. Никто и представить себе не мог, что мы выступим против руководства корпорации.

Наши люди перегородили улицы и окопались, отдельные группы обыскивали дома в поисках оружия. Тем из нас, кто недавно вышел из криотанков, поручали вспомогательные работы. Меня вызвали через микрофон в шлеме, и остальную часть дня я вместе с двумя другими наемниками грузил тела на подъемник, отвозил их на взлетное поле, где их идентифицировали и оставляли для передачи родственникам. Выстроилась бесконечная линия трупов, седовласых стариков с кривыми ногами и искаженными болью мертвыми глазами, детей с исчезнувшими лицами, домохозяек с ожогами на затылке. Я сбился со счета после двух тысяч. Трижды за первые полчаса я сталкивался с такими чудовищно изуродованными трупами, что должен был снимать шлем, когда меня рвало. Скоро я ослаб, голова кружилась. Вначале мы очистили улицы перед арсеналом, потом прошли по всему городу. Но всякий раз, как мы очищали улицу, выбегала какая-нибудь старуха с ножом в руке и бросалась на наших наемников. Я видел это десятки раз. И каждый раз наемники переговаривались, кричали: «Вот она! Вот она идет! Следите за ее ножом!» Они подпускали старуху на два метра, потом сжигали ее. Это стало какой-то садистской игрой.

Я все время вспоминал самоубийство одетых в белое девушек. Церемония была по-своему совершенна и чем-то напоминала свадьбу. В глазах толпы я видел ожидание, предвосхищение, все ждали харакири. У японцев какая-то искупительная любовь к самоубийству. Вначале мне это показалось свидетельством их морального нездоровья, но чем больше я думал, тем лучше видел красоту такого поступка: в мире, где все подчинены капризам общества, самоубийство в стремлении сохранить доброе имя становится поступком крайней самоотверженности. Это конечное проявление попытки индивидуума полностью подчиниться обществу. Но в то же время индивидуум тем самым спасается от диктата окружающих. Ибо самоубийство дает ему право занять почетное место среди сограждан и одновременно помогает проявить и отстоять свою индивидуальность.

Я понимал действия жителей «Мотоки» как следствие определенного образа мыслей. И хотя они вели себя в соответствии с требованиями своей культуры, мне эти требования казались угнетающими, неестественными и морально неприемлемыми. Я считал бы долгом обитателей города попытаться выйти за пределы своего закоснелого миропонимания, действовать по-своему, забыть глупые капризы корпоративного духа. Но потом я вспомнил, чему учил меня Хосе Миранда: человек, который так поступает, утрачивает надежду на вознаграждение, которое может дать общество. Я поступил именно так — и испытал все последствия своего безрассудства. Если бы я не убил Эйриша, то по-прежнему оставался бы на Земле. И я не был уверен, что смог бы рискнуть своим положением снова. И понял: будь я такой вот старухой, точно бы отказался от жизни и побежал навстречу ружьям наемников.

К полудню город стих, кое-где только слышался плач. Улицы опустели, лишь изредка какой-нибудь японец пробирался с работы домой, скрываясь в клубах дыма, которые выползали из домов как змеи. Гарсон объявил в шлемофоны, что наша революция совершена в соответствии с Межзвездным законом Объединенных Наций. Он обратился к послу Объединенных Наций на борту орбитальной базы ОМП «Орион 4» и получил согласие на вступление в Объединенные Нации. Это давало нам доступ ко всем финансовым вкладам корпорации «Мотоки» на Пекаре, так что мы могли оплатить свою дорогу домой. Нам нужно только удерживать в течение двадцати трех суток Кимаи-но-Дзи, пока «Харон» не будет готов к обратному рейсу. И мы сможем вернуться.

Но у меня не было времени думать об этой перспективе. Я был слишком занят, подтаскивая трупы к подъемнику.

* * *

На закате пять тысяч человек, многие из лучших самураев «Мотоки», выбежали из домов и заняли семнадцать пунктов в северном конце города. Они захватили восемьдесят ружей, но потеряли при этом две трети своего состава. Поэтому они не в состоянии были организовать единую линию обороны и отступили к своим домам. Гарсон позволил им вести эту игру, но ночью послал несколько сот химер в северный конец города с электронными вынюхивателями. И химеры вернули назад все оружие.

Три тысячи четыреста человек, все в хорошей боевой форме, были по одному и по двое выведены из своих домов и казнены в наказание за наши потери. Это казалось здравым военным решением — уменьшить силы противника, не неся при этом никаких потерь. Японцы стали жертвами нашей предательской логики.

Мы, люди из похоронной команды, шли следом, как стервятники, и бросали тела на грузовики. Во многих домах, где должны были быть казнены мужчины, их жены, матери и дети оказывали сопротивление и тоже были ликвидированы. Члены семьи цеплялись за мертвецов, и нам приходилось отгонять их, чтобы убрать трупы. Один старик набросился на нас с ножом, и мы изрубили его мачете. Впоследствии мы всегда оставляли одного на страже, пока остальные работали. Вскоре после полуночи мы натолкнулись на груду тел. Одна женщина была еще теплой и для меня светилась в темноте серебром. Рука ее дернулась, когда мы подошли, и у меня появилась безумная надежда, что она еще жива, что я могу спасти ее. Я подбежал к ней и положил на спину, потом начал осматривать ее раны. Лазерное ружье прожгло ей живот. Лицо и руки светились ровно, как у мертвых, это означало, что кровеносные сосуды выносят к коже мало тепла. Но я же видел, как она пошевелилась! Она жива!

Я крикнул товарищам, чтобы мне принесли бинты для перевязки. И начал нажимать ей на грудь, пытаясь втолкнуть в легкие воздух. Кто-то сказал, что это — труп, и оттащил меня. Я долго смотрел на нее и понял, что он прав. Мне сказали, чтобы я немного поспал, и я отошел в сторону.

День был невероятно долгий, и перед глазами плыли ужасные картины: обожженные тела, сломанные кости, изуродованные лица. Я столкнулся со стеной и понял, что уснул на ходу. Но я знал, что не смогу уснуть по-настоящему.

Мне нужно было отдохнуть, и я вспомнил обещание Тамары создать для меня мир сновидений, место, куда можно отступить. Несколько раз на протяжении дня я видел ее в инвалидной коляске рядом со зданием главной конторы корпорации.

Я побрел по темным улицам мимо прятавшихся в укрытиях наемников к индустриальному комплексу. Разбил окно здания, забрался внутрь и отыскал источник энергии и монитор сновидений — модель, какие используются при обучении в школах. Потом я вернулся к помещению правления корпорации и поднялся по мраморным ступеням. В коридорах уже не было трупов, и целая армия обслуживающих роботов стирала кровь и сметала с пола осколки стекла.

Я застал Тамару вместе с тремя другими сотрудниками Гарсона в коммуникационном узле. Они просматривали записи с изображением чиновников корпорации и слегка изменяли картинку. Тамара подключилась к компьютеру у стола, заставленного оборудованием. Она взаимодействовала с голографическими камерами, которыми управлял человек, сидевший за пультом. Другая женщина у звукоаппаратуры переводила фразы на японский и вводила в компьютер, который произносил их голосом чиновников «Мотоки». Индеец торопливо просматривал записи, отбирая те, которые предстояло изменить.

Я стал за коляской Тамары и коснулся ее плеча, потом обошел ее, чтобы она смогла меня увидеть.

— Здравствуй, сеньор Осик, — послышалось из переговорного устройства, прикрепленного к ее кимоно. Говорила она торопливо и озабоченно. Обвисла в своем кресле, не способная к физическим действиям. Даже глаза не мигали.

— Что вы тут делаете? — спросил я.

— Готовим пропагандистские ленты.

Я посмотрел на голограмму, которую они преобразовывали. Президент Мотоки сидел за столом вместе с несколькими людьми. На крошечном кристаллическом экране на столе рядом с рукой Тамары появилась надпись:


АНЖЕЛО, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? УХОДИ! ЗА МНОЙ ВСЕ ВРЕМЯ СЛЕДЯТ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МНЕ ПОМОЧЬ!


Я кивнул, давая ей знать, что прочел сообщение. Хотел пообещать ей помощь, предупредить о планах Гарсона — кибермеханическая тюрьма немногим лучше мозговой сумки. Хотел извиниться за то положение, в котором она оказалась. Вместо этого я тяжело сел. Смотрел, как на голограмме чиновники минуты две переговаривались, потом поднялись, поклонились и все, кроме Мотоки, вышли из комнаты.

После этого девушка у звукооборудования крикнула: «Тишина!» и пустила новую звуковую дорожку. Президент Мотоки рассказал несколько анекдотов — судя по тону голоса, это были скабрезные анекдоты. Собравшиеся ответили взрывом хохота.

— Перемотаем и пустим заново! — сказала девушка. Сцену пропустили снова. Но Тамара и ее спутники кое-что изменили. В середине беседы президент Мотоки широко улыбнулся и рассказал неприличный анекдот. На строгих лицах чиновников появились хитрые усмешки, президент отпустил еще несколько шуточек, и все рассмеялись. Потом чиновники встали и в прекрасном настроении вышли, оставив Мотоки одного. Тот отвернулся от стола и посмотрел в камеру. Последний кадр записи — лицо поднимающегося Мотоки, искаженное дьявольской усмешкой.

Тамара несколько раз снова пропускала запись, сглаживая отдельные места, так что в конце концов невозможно стало догадаться, что вся сцена записи фальсифицирована. Я слышал, конечно, что изображение можно изменить с помощью компьютера. Но так, чтобы оно переделывалось при помощи человека, способного создавать мир сновидений, менялось просто силой воображения, такого я еще не видел. При этом процесс заметно ускорялся.

Когда Тамара закончила, я кивнул в сторону голограммы. Мысли мои мешались. Я закрыл глаза и откинулся в кресле.

— Зачем это все?

Она ответила:

— Мы хотим дать правдоподобное объяснение, почему Гарсон застрелил Мотоки.

Вторая женщина добавила, не отрывая взгляда от приборов:

— Мы перехватили разговоры японцев, скрывающихся вокруг города. Они вне себя от гнева. И если отбросить все второстепенное, то суть их разговоров сводится к следующему: «Мотоки кормил нас. Мотоки одевал нас. А теперь генерал тэнгу застрелил его, словно он простой „эта“!»