Мелани Роут, Дженнифер Роберсон, Кейт Эллиот
Золотой ключ. Том 1
С восемнадцатого века художники одержимы мечтой найти “золотой ключ” — рецепт, формулу или прием, который сорвет покровы с тайн изобразительного искусства… Увы, “золотой ключ” — не более чем легенда.
Джонатан Стивенсон. “Материалы и приемы живописи\"
ПЕЙНТРАДДОС ХИСТОРРИКОС
(Из “Истории искусства” Фернандаля Грихальвы, 940, изданной на средства автора.)
“Гибель тза\'аба, 716\"
Гримальдо Серрано, 916. Дерево, масло, Коллекция семьи Серрано.
Картина типична для школы Серрано. Историческая сцена овеяна духом романтизма, и в то же время она реалистична, без каких-либо признаков символики. Полотно напоминает о сражении, завершившемся разгромом тзо\'абов и гибелью Пророка Злотого Ветра. Однако Пророк находится не в центре полотна, а ближе к левому крою, из чего можно заключить, что не он является главной фигурой картины. Скорее всего, это тза\'абы, с неистовой жаждой мести но лицах бегущие с поля брани; тем самым художник как бы предрек опустошительные набеги Всадников Златого Ветра в течение грядущих десятилетий.
Весьма примечательны еще две фигуры. Первая — это шагоррский капитан, убивающий Пророка, Его поразительное сходство с герцогом Алессио на портрете кисти того же мастера говорит о несомненной лести. Вторая фигура — умирающий тза\'об, точная копия Бортойина Грихальвы, заклятого врага рода Серрано.
“Битва на Рио Сангва, 818\"
Бартойин Грихальва, 918. Дерево, масло, Галиерра Веррада.
Еще одно мемориальное полотно. Здесь историческая достоверность выражена в точной расстановке персонажей, детальной прорисовке костюмов и оружия. Сходство Алессо до\'Веррада с реальным историческим лицом достигнуто благодаря изучению его прижизненных портретов. Расположение армий и даже отдельных фигур основано на свидетельствах очевидцев. Угол падения солнечных лучей точно соответствует времени года, дню и часу битвы.
При всей своей достоверности картина глубоко символично. Стратегический гений Алессо проявляется не только в построении войск, но и в узоре его мантии (листья дуба и мяты символизируют Отвагу и Добродетель, цветы люпина — Воображение и т.п.). О богатом приданом его супруги — ондолузийской принцессы — открыто говорит золото меча и шпор и не столь открыто — вытисненные на седле пшеничные колосья и кукурузные початки. Его номмо до\'гуэрреро, или прозвище “Тень Златого Ветра”, — не что иное, как тьма, снизошедшая но варвара, гибнущего от его руки. Но в этот миг взгляд Алессо устремлен не на жертву, а на ближайшего Всадника, коему суждено оборвать нить жизни Героя. А злая душа поджигательницы войны, императрицы Тзо\'аба Ри, воплощена в упавшей поблизости лиственнице (Надменность) и цветах водосбора (Безрассудство), примятых копытами лошади Алессо.
Река, на которой Алессо снискал слову великого триумфатора, в тот день окрасилась в алое, за что и было переименована в Рио Сонгва. Позднее Ренайо до\'Веррада закрепил победу отца, установив южную границу Тойра-Вирте. Его современник Серрано написал картину в честь провозглашения Ренайо герцогом и рождения Тайра-Вирте как независимого государства. Увы, то картина не сохранилась, но фрагмент наброска находится в запасниках Галиерры Веррада.
“Смерть Верро Грихальвы\"
Кабрайо Грихальва, 892. Дерево, масло. Галиерра Веррада.
В 823 году герцог Ренайо взял в жены Хесминию. После гибели ее брата на Рио Сангва она осталась единственной наследницей Шагарры. Когда в костейо, родовом замке ее отца, завершилась свадебная церемония, молодожены отправились в Мейа-Суэрту, где маленькая коса Ренойо постепенно превращалась в Палоссо Веррада.
Но в пути случилось непредвиденное. На кортеж напала банда тза\'обских разбойников, и, хотя герцог с герцогиней не пострадали, погибло много придворных, в том числе лучший друг Ренайо — доблестный капитан Верро Грихальва.
Этот эпизод и положен в основу картины. Здесь все пронизано насилием: и композиция, и цвет, и динамика. Одной рукой герцог Ренайо придерживает голову умирающего друга, другой отчаянно машет лекарю. Рядом опустилась на колени герцогиня; ее лицо закрыто ладонями, а блеск драгоценностей расплывчатый, от чего создается впечатление, будто воочию видишь, как ее сотрясают рыдания. На заднем плане конные воины преследуют тзо\'абов, похитивших сестер-близнецов Верро Грихальвы и еще дюжину фрейлин. Ветер качает ветви деревьев, треплет полы плащей и распущенные локоны герцогини. Только Верро Грихальва неподвижен, его очи подернуты смертной поволокой, а пальцы сомкнуты на рукояти меча, словно он еще надеется встать и броситься на защиту сестер.
Эту картину можно сравнить с другой, гораздо меньшей размерами, — “Смерть Верро Грихольвы”, — написанной Пьедро Грихальвой в 732 году. Она хранится в Голиерре Грихольва.
Любить больно. Будто дала позволение
“Спасение полонянок\"
освежевать себя, зная, что тот, другой,
Миквейан Серрано, 828. Дерево, масло. Коллекция семьи Серрано.
может в любую минуту удалиться с твоей кожей.
Картина, безусловно, достойна кисти талантливейшего художника из рода Серрано, но здесь его отточенное мастерство послужило отнюдь не самой благой цели. Недаром это полотно, созданное по заказу герцога Ренайо и отразившее продолжение вышеописанного события, было отвергнуто горожанами, осмеявшими злосчастных фрейлин, похищенных и изнасилованных тза\'абами.
Сюзен Зонтаг. “Дневники”
Все без исключения полонянки, высыпавшие из шатров, одеты непристойно, изумление на их лицах соперничает со страхом. Сестры Ларисса и Маргатта Грихальва (легко узнаваемые по розеткам на шалях, которыми они прикрываются без особого старания) изображены с неудовольствием на лицах, якобы оттого, что их оторвали от желанных плотских утех.
Когда гроб опускали в могилу, жена
Герцог Ренайо и его солдаты, гнавшиеся за бандитами двенадцать дней, выглядят свежими, как будто только что покинули покои палассо. Тза\'абы же, полуодетые и неопрятные, объяты неописуемым ужасом. Десятка два грязных, нагих малышей стремглав бегут к холмом, но если приглядеться, можно сделать некое странное открытие: у них вовсе не детские лица. Это карлики — злобные смуглые дикари, тзо\'обы.
даже крикнула: “Пустите меня к нему!”,
Что же касается подлинной истории, то все четырнадцать дом были возвращены ко двору, банда истреблена до последнего негодяя, о сокровища (на картине они грудой лежат в левом шатре) доставлены в Мейа-Суэрту. Герцогиня Хесммния пожелала отдать их бывшим пленницам, чтобы спасти от нищеты: кто возьмет замуж обесчещенную тза\'абом женщину, особенно после того, как она родит младенца? Этих чи\'патрос, незаконнорожденных, ждал, так же как их матерей и маленьких полукровок, спасенных в лагере тза\'обов, удел презренных парий. Некоторые из тех женщин, не в силах вынести унижение, доже руки на себя наложили после родов.
но в могилу за мужем не пошла...
А.П. Чехов. “Оратор”
Эти бандиты похищали женщин и раньше — по слухам, лишь для того, чтобы бедняжки зачали тза\'абских ублюдков; когда же дети переставали нуждаться в материнском молоке, полонянок убивали. Один из спасенных мальчиков сказал, что его отец, патро, прогнал маму, так как хотел воспитать ребенка тза\'абом. Возможно, разбойники замышляли сколотить банду полукровок, чтобы та орудовала в тойравиртских городах и селах.
7
Но ни один из этих детей не вырос тза\'обом. Они стали Грихальва, поскольку род принял их всех. Вся Мейа-Суэрта была возмущена, когда в 859 году герцог Ренайо в награду за великодушие подарил роду Грихальва палоссо и примыкающий к нему квартал. Но все-таки чи\'патрос так и остались чужими в чужой стране — живыми памятниками тза\'обских злодеяний, да и на Грихальва с той поры горожане смотрели кок на прокаженных.
Семнадцать лет назад, в ночь с 26 на 27 авгу-
“Аллегория материнской любви\"
ста 1997 года, умер Сергей Добротвор-
Приписывается Натану Грихальве, 834. Картон, акварель. Галиерра Грихальва.
ский. К тому моменту мы уже два месяца
Очаровательный портрет двух женщин и их десятилетних сыновей; одна вручает своему чаду корзину символических цветов, другая учит отпрыска чтению по молитвеннику. Принято считать, что это Ларисса и Маргатта Грихальва со своими чи\'патрос Во все времена очень немногие мастера писали миниатюры (эта овальная картина всего лишь три дюйма в высоту), из восьми миниатюр в коллекции рода Грихальва шесть созданы этим художником, младшим братом Лариссы, Моргатты и Верро Так что вполне возможно, это действительно акварель Натана, посвященная его сестрам-близнецам и племянникам.
были в разводе. Таким образом, я не стала
Миниатюра буквально дышит уютом и любовью, и все же в ней угадывается вызов. Тза\'обские черты и цвет кожи сыновей откровенно контрастируют с серыми глазами и светлой кожей женщин. Чи\'патрос всегда страдали за то, что в их жилах текла тза\'обская кровь их презирали, третировали, обвиняли во всех смертных грехах; священники с пеной у рта доказывали, что полукровки не обладают душой. Художник недвусмысленно дает понять, что матери не только учат сыновей грамоте, но и пестуют в них веру, искренность, великодушие, преданность и трудолюбие, о значит, вопреки всяческим злопыхательством чи\'патрос вырастут достойными гражданами Тайра-Вирте
его вдовой и даже не присутствовала на
“Последняя воля герцогини Хесминии\"
похоронах.
Лирансо Грихальва, 881. Холст, масло (картина не закончена). Галиерра Веррада.
Мы прожили с ним шесть лет. Сумасшедших, счаст-
ливых, легких, невыносимых лет. Так случилось, что эти
годы оказались самыми главными в моей жизни. Любовь
Одно из первых полотен документальной живописи. Кисть очевидца события зарегистрировала официальное завещание герцогини Хесминии. До ее безвременной кончины от нерро лингвы осталось всего три дня, однако ни единого признака хвори не видно но прекрасном лице в ореоле света, падающего из окна за ее спиной. С ласковой улыбкой Хесминия наблюдает за конфирматтио юных чи\'патрос. Премиа Санкта и Премио Санкто, хоть и благословляют детей, взирают на них отнюдь не милостиво. Церковные иерархи Тайра-Вирте, кок, впрочем, и большинство горожан, убеждены, что в нашествии нерро лингвы (своим названием — мерный язык” — болезнь обязана наиболее зловещему из ее симптомов), от которой в Мейа-Суэрте умер каждый четвертый, виноваты чи\'потрос. Род Грихальва пострадал от мора сильнее всех остальных, но это не послужило ему оправданием; священники распустили слух, что Матра эй Фильхо, Матерь с Сыном, наслали на город мор, стремясь в первую очередь наказать Грихальва за то, что те приютили чи\'патрос.
к нему, которую я оборвала, — самой сильной любовью.
А его смерть — и моей смертью, как бы пафосно это ни
Через сутки после смерти матери Алессио I издал указ: отныне все Грихальва находятся под защитой герцогов Тайра-Вирте. Увы, охранная грамота не защитила их от толпы, собравшейся на похороны любимой герцогини и доведенной подстрекателями до неистовства. Прежде чем шагаррскому полку удалось восстановить в городе порядок, многие погибли, в том числе Маргатта Грихальво Хроники утверждают, что в ту ночь был до полусмерти избит Лирансо Грихольва, и увечья не позволили ему закончить картину.
звучало.
За эти семнадцать лет не было ни дня, чтобы я с ним
Он был чи\'патро, сын Лариссы Грихальво; есть основания полагать, что он изображен на описанной выше миниатюре. Лиронсо можно найти также на одной из фресок Собора Сияющих Образов — Катедраль Имагос Брийантос; его легко узнать по кисти. Торчащей из кармана, и Чиеве до\'Орро. Золотому Ключу, на шее.
не разговаривала. Первый год прошел в полусознатель-
Автопортрет Гарсы Серрано, Верховного иллюстратора, 906.
ном состоянии. Джоан Дидион в книге “Год магических
Дерево, масло. Галиерра Веррада.
мыслей” описала невозможность разорвать связь с умер-
шими любимыми, их физически осязаемое присутствие
Причиной создания этого воинственного автопортрета стала обострившаяся вражда между семьями Серрано и Грихальва Верховный иллюстратор изобразил себя при всех церемониальных регалиях; на коричневой мантии вышито золотом перо — фамильный герб Серрано; ноги попирают расколотые плиты с розетками Грихальва Скептики полагают, что таланты не передаются из поколения в поколение, и природа, рождая гениев, отыгрывается на их потомках Имеется немало тому подтверждений, но хватает и доказательств обратного: в музыке (род Баков в течение двух веков дарил миру выдающихся композиторов), медицине (потомки до\'Майо) и литературе (Дума-отец, двое его сыновей и пять внучек). Серрано были верны живописи больше века. И все-таки род Грихальва уникален, поскольку мало кто из его мужчин не обладал талантом художника.
рядом. Она — как и моя мама после папиной смерти —
Брачные узы Грихольво и чи\'потрос (поскольку больше никто не видел в этих девушках невест, а в юношах — женихов) доли страшный и загадочный результат: почти половина мужчин во втором поколении оказались стерильными. Многие винили в этом инбридинг, кровосмешение, иные нерро лингву, но истинной причины не знал никто.
не могла отдать ботинки умершего мужа: ну как же, ему
“Женитьба Алессио II на Эльсеве до\'Эллеон\"
ведь будет не в чем ходить, если он вернется, — а он
Саабасто Грихальва, 894. Дерево, масло. Галиерра Веррада.
непременно вернется.
“Помолвка Хоао до\'Веррады и Майари до Варривы\"
Постепенно острая боль отступила — или я просто
Иберро Грихальва, 921. Дерево, масло. Галиерра Веррада.
научилась с ней жить. Боль ушла, а он остался со мной.
Обычай дарить невесте портрет жениха возник в 875 году. Он-то и послужил фундаментом для растущего авторитета и везения Серрано. Хотя идея документальной живописи, то есть регистрации событий государственной значимости посредством изобразительных приемов, принадлежит Лирансо Грихальве. Именно благодаря ему живопись в сочетании с общепринятой иконографией со временем вытеснила письменные официальные свидетельства
“Смерть Хоао” Иберро Грихальва, 924
Я обсуждала с ним новые и старые фильмы, задавала
Холст, масло. Галчерра Грихальва.
На этих трех картинах, созданных всего лишь за тридцать лет, можно увидеть эволюцию документальной живописи и неразрывно связанного с ней символизма. Сюжет “Женитьбы” совершенно очарователен благодаря своей простоте, но и она не обошлась без символов. Букет в руках невесты означает традиционно добрые пожелания (розы — Любовь, плющ — Верность, чертополох — Сыновья). О том, что свадьба красавца Алессио и прелестной Эльсевы равносильна заключению союза между Тайра-Вирте и Эллеоном, свидетельствуют соединенные гербы этих стран, изящно вышитые золотом на занавесе, перед которым стоят молодожены.
ему вопросы о работе, хвасталась своей карьерой,
Кажущейся безыскусностью эта работа контрастирует с “Помолвкой”, исполненной глубокого смысла. На платье невесты вышиты эмблемы ее рода — белые хризантемы (слова “верро” — правда и “Воррива” созвучны). Она приближается к Хоао, сыну Алессио и Эльсевы, по широкой лужайке; зеленая трава — это Покорность, а золотые розы — Совершенство; они распускаются рядом с цветами лимона, символом Неизбывной Любви. Хоао, стоя на мраморной лестнице и улыбаясь суженой, протягивает букетик цветов Но помолвка Хооо и Майари — это еще и выгодная сделка, потому на заднем плане изображен Кастейо Варрива, а под его стенами через кукурузное поле (кукуруза — символ Богатство) идет караван.
сплетничала про знакомых и незнакомых, рассказывала
Увы, счастливый брак Хоао и Майари оказался недолговечным. Несколько лет спустя этот же мастер, Иберро Грихальва, написал “Смерть Хоао” Если верить легенде, создавая две первые картины, он разбавлял краски слезами радости, и слезами горя — когда писал третью. Ибо он любил молодого герцога как родного брата.
Мало-помалу документальная живопись взяла верх над деловыми бумагами. Нередко случалось, когда один и тот же договор, написанный на разных языках, каждая из сторон понимала по-своему, но язык картины исключает разные толкования. Художники стали не только регистрировать браки, рождения и смерти, но и оформлять торговые сделки, завещания, дарственные и тому подобное.
о своих путешествиях, воскрешала его в повторяющих-
Традиции живописи Тайра-Вирте славились своей живучестью, это была единственная страна, не испытывавшая в ту пору недостатка в иллюстраторах. Им приходилось трудиться не покладая рук, чтобы обеспечить всех желающих документами и копиями. За последние пятьдесят лет Грихальва и Серрано — семейные артели художников — снискали мировую известность.
ся снах.
Без их содействия не обходился ни купец, ни чиновник, ни государственный деятель.
С ним я не долюбила, не договорила, не досмо-
трела, не разделила. После его ухода моя жизнь рас-
ГАЛИЕРРА 943
палась на внешнюю и внутреннюю. Внешне у меня
Сарио Грихальва тотчас понял, что с ней происходит. Догадался, куда ее занесло, хоть она и оставалась рядом с ним физически. Ему был знаком и этот неподвижный, невидящий взор, и окаменевшие черты лица. Выражение обреченности… Он знал это по собственным ощущениям. Да и как не знать, ведь он тоже из тех, кого многие считают жертвой. Но сам он такие вот уходы связывал с подъемом творческих сил, вдохновением. Как не походили его высказывания на отзывы других, в том числе и муалимов — наставников, помыкающих им в ученических мастерских.
был счастливый брак, прекрасные дети, огромная квар-
До чего же мелочный народ.., даже Одаренные. Они говорят о таких вещах, как способности, вдохновение, призвание. И даже упоминают о силе. Но что они в этом смыслят?
тира, замечательная работа, фантастическая карьера
А он понимает. Да и как иначе?! Ведь это все — в нем.
8
— Ведра, — сказал он.
и даже маленький дом на берегу моря. Внутри —
Зачарованная картиной, возникшей перед ее внутренним взором, она не ответила. Даже не шелохнулась.
застывшая боль, засохшие слезы и бесконечный диа-
— Ведра, — повторил он громче. И вновь не дождался отклика.
лог с человеком, которого больше не было.
— Сааведра!
Я так свыклась с этой макабрической связью, с этой
Хиросимой, моей любовью, с жизнью, в которой про-
Она вздрогнула. Глаза были черным-черны. Помаленьку мгла съежилась и уступила другому цвету, прозрачно-серому, без малейшей мути, без слабейшего оттенка, без единого вкрапления пигмента на радужках. Этим и была она приметна помимо всего прочего. Серые очи Грихальва. Необыкновенные очи тза\'абов, предков. А Сарио Грихальву природа наделила обликом попроще: карие глаза, темно-каштановые волосы, смуглая кожа пустынника. Ничего впечатляющего. Ровным счетом ничегощеньки.
шлое важнее настоящего, что почти не задумывалась
Но это — если смотреть извне. А изнутри никому, кроме самого Сарио, не взглянуть. Для чужих глаз его душа — потемки, если что и можно уловить в глазах, то это лишь тонкий лучик целеустремленности, а может, лампадка задумчивости и отрешенности.
о том, что жизнь может быть совсем другой. И что
Он окинул взглядом Сааведру. Она и летами старше, и ростом выше, а вот сейчас сгорбилась меж колонн на скамье, точно просительница или служанка. Всем своим видом предлагает главную роль в этой сцене, и уж его дело — принять, не принять…
я снова могу быть живой. И — страшно подумать —
Ее лицо в снопе утренних лучей повернуто к точному раскладу светотени на грубой крапчатой бумаге, распяленной на доске. К умелым и красивым рукам художника. Левая машинально отбросила с глаз нечесаную черную прядь. Серые глаза остановились на Сарио, мозг зафиксировал присутствие постороннего, а когда опознал, голос откликнулся. Неужто стоило ради этого вырывать сознание из безбрежных просторов иного мира, тащить его вспять по пути, озаренному Луса до\'Орро?
счастливой.
— Подожди… — прозвучало раздраженно и властно. Теперь он — слуга, он — проситель. Все они, Грихальва, слуги. И просто одаренные, и Одаренные с большой буквы.
А потом я влюбилась. Началось это как легкое
— Подожди, — повторила она мягче, словно умоляя понять и простить, но в мольбе этой присутствовал оттенок нетерпения.
увлечение. Ничего серьезного, просто чистая радость.
И лихорадочно забегал по бумаге уголек.
Но странным образом это невесомое чувство, ни на что
Он понял. Ибо сочувствовал ей, сопереживал, не кривя душой даже перед самим собою. И тоже, хоть и по другим причинам, испытывал нетерпение. Нетерпение и обиду. С какой это стати он должен ждать? Или она надеется стать Одаренной? Или у нее есть шанс когда-нибудь сравняться с ним?
в моей душе не претендующее, вдруг открыло в ней
И он решительно ответил:
какие-то шлюзы, откуда хлынуло то, что копилось года-
— Некогда, Ведра. Надо идти, если хотим успеть.
ми. Хлынули слезы, неожиданно горячие. Хлынуло
Воцарилась тишина. Только грубая бумага шуршала под угольком.
счастье, перемешанное с несчастьем. И во мне тихо, как
— Ведра…
мышь, заскреблась мысль: а вдруг он, мертвый, меня
— Мне нужно доделать.
отпустит? Вдруг позволит жить настоящим?
И — невысказанное: “Пока оно живо, пока свежо, пока я вижу”. Все ясно, но нельзя же потакать.
Годами я говорила с ним. Теперь я стала писать ему
— Пора идти.
письма. Заново, шаг за шагом, проживая нашу с ним
— Еще одну секундочку… Моментита, граццо.
жизнь, так крепко меня держащую.
Точные штрихи, выверенные, экономные движения и ни капли позерства. Он всегда с восхищением следил за ее работой. Мало ли кругом девушек, которые оттачивают технику не покладая рук! Мало ли усердных и дотошных юношей, по крупицам собирающих драгоценные навыки! Но куда им до Сааведры?! Она лучше всех знает, что делать. Любой из самых элементарных приемов Сааведры и Сарио для кого-то — целая наука, а для них самих — это чуть ли не врожденная, но едва осознаваемая способность. Как дыхание.
Мы жили на улице Правды. Нашей с ним правды.
Да, как и Сарио, Сааведра видит. Доподлинно видит этот свет, эти образы, мысленно доводя их до совершенства, и остается лишь стремительным рывком вызволить их из небытия и мгновенными штрихами запечатлеть на бумаге.
В этих письмах нет никаких претензий на объективный
Луса до\'Орро, Золотой Свет, проницающий истину.
портрет Добротворского. Это не биография, не мемуа-
А он смотрел глазами сурового критика. И казался себе при этом муалимом рядом со студенткой, учителем рядом с эстудо. Но ей нет дела до Сарио, она творит для себя, ни для кого больше. Ее свобода созидания, естественность самовыражения ничуть не ограничены волей семьи или требованиями муалимов.
ры, не документальное свидетельство. Это попытка
— Нет.
литературы, где многое искажено памятью или создано
Он вдруг устремился к ней. Ведь и у него есть свое видение, Луса до\'Орро. Для Золотого Света ни в чем нет оправдания: ни в долге вежливости, ни даже в сочувствии родственной душе.
воображением. Наверняка многие знали и любили
— Нет, не так… Вот, видишь?
Сережу совсем другим. Но это мой Сережа Добротвор-
У эстудо карманы всегда набиты углем. Сарио опустился рядом с Сааведрой, положил на колени доску с бумагой.
ский — и моя правда.
— Гляди. Ну как?
Цитаты из статей и лекций Сергея Добротворского
Одно мгновение, лишь один подправленный штрих. И вот уже смотрит с листа Бальтран до\'Веррада, герцог Тайра-Вирте, которого они нынче увидели впервые.
даются без ссылок.
Сааведра слегка отстранилась и взглянула на портрет.
Автор рисунков и стихов — Сергей Добротвор-
— Видишь?
ский.
Волнение подгоняло: объясни, пока не поблекла твоя внутренняя картина. Он быстро соскреб, что соскреблось, с ошибочной линии, сдул черную пыль с бумаги. Портрет (точнее, грубый, второпях сделанный набросок) и впрямь от этого выиграл.
1.
— Добавляем этот штрих, — показал Сарио, — и левая сторона оживает. Ты же знаешь, у него лицо кривовато. Да и не бывает идеально симметричных лиц. — Он положил тень. — А тут — скула, вот так… Видишь?
8
Сааведра молчала.
11
Его словно молнией ударило: зашел за грань. Причинил боль.
января 2013
— Ведра, прости…
Привет! Почему у меня не осталось твоих писем?
О Матра эй Фильхо! Ведь и с ним такое бывало!
Сохранились только несколько листков с твоими смеш-
— Прости, Ведра, я не хотел. Честное слово. Как-то само собой получилось.
ными стишками, написанными-нарисованными руко-
Она спрятала уголек в карман блузы.
творным печатным шрифтом. Несколько записок, тоже
— Знаю.
написанных большими полупечатными буквами.
— Ведра…
Сейчас я понимаю, что почти не помню твоего
— Да, Сарио, я знаю. У тебя всегда как-то само собой получается. Она встала и оправила блузу, перепачканную, как и его одежда, всем, чем только можно перепачкаться в их мирке: красками, клеями, плавленой канифолью, олифой и тому подобным.
почерка. Ни мейлов, ни смс — ничего тогда не было.
— Но ведь и правда так лучше.
Никаких мобильных телефонов. Даже пейджер был
Сгорая от стыда, он порывисто сунул портрет ей в руки и встал.
атрибутом важности и богатства. А статьи мы переда-
— Просто… — беспомощный всплеск руки. — Просто я так увидел.
вали отпечатанными на машинке — первый (286-й) компьютер появился у нас только спустя два года после
— Знаю, — повторила она, принимая набросок, но не опустила на него взор. — Увидел то, что мне самой следовало бы видеть. — Сааведра смущенно пожала плечами. — Да, следовало бы.
того, как мы начали жить вместе. Тогда в нашу жизнь
Обоим стало не по себе. Во многом они походили друг на друга, но в то же время были разные — как день и ночь. Сааведра не принадлежала к числу Одаренных. Но была талантливой, гораздо талантливее большинства эстудо.
вошли и квадратные дискеты, казавшиеся чем-то ино-
Она снова мысленно увидела объект. Да, никто не усомнится, что на портрете — Бальтран до\'Веррада. Впрочем, сомнений быть не могло и до того мгновения, когда Сарио подправил набросок. И все-таки подправил…
планетным. Мы часто передавали их в московский
Его терзало раскаяние. Но ведь на то и отпущен Дар, исключительная привилегия со своей жестокой категоричностью: в мире Одаренных нет места ничему, кроме совершенства.
“Коммерсант” с поездом.
— Извини, — сказал он слабым, сдавленным голосом. А про себя добавил: “Не сердись, Ведра”. Но вымолвить не рискнул — слишком моляще прозвучало бы, слишком униженно. Даже перед ней он остерегался раскрывать душу. — Я сожалею.
Почему мы не писали друг другу писем? Просто
В тот миг она выглядела намного старше его.
потому, что всегда были вместе? Однажды ты уехал
— Ты всегда сожалеешь, Сарио.
в Англию — это случилось, наверное, через месяц или
два после того, как мы поженились. Тебя не было
Для него это была кара, а для нее — всего лишь истина, убогая разновидность Луса до\'Орро. Ему нравилась в Сааведре эта черта. Истина дороже всего. Но истина еще и мучительна. Его собственная истина превратила хороший набросок в отменный. Одна дополнительная линия да легкая штриховка… Как четко он видел, что надо сделать, как ярко сиял в нем Золотой Свет… Просто не верилось, что кто-то способен этого не видеть. А все дело в том, что у него — своя истина, у Сааведры — своя. Сааведра — хороший художник. А Сарио — превосходный.
совсем недолго — максимум две недели. Не помню, как мы тогда общались. Звонил ли ты домой? (Мы
Этим-то он и причинил ей боль.
жили тогда в большой квартире на 2-й Советской, которую снимали у драматурга Олега Юрьева.) А еще
— Ведра…
ты был без меня в Америке — долго, почти два месяца.
— Да все в порядке. — Она убрала за уши непокорные пряди волос. Блеснула капелька крови — гранатовая сережка. — Ведь это от тебя не зависит.
Потом я приехала к тебе, но вот как мы держали связь
Да. Никогда не зависело. Потому-то его и ненавидят. Даже муалимы, знающие, на что он способен.
всё это время? Или в этом не было такой уж безумной
— Куда пойдем? — спросила она. — Говоришь, это важно?
потребности? Разлука была неизбежной данностью, и люди, даже нетерпеливо влюбленные, умели ждать.
— Очень.
Самое длинное твое письмо занимало максимум
— Ну так…
полстраницы. Ты написал его в Куйбышевскую боль-
Она поставила доску на место, но портрет не удостоила даже косым взглядом. Сарио тайком проглотил обиду.
ницу, куда меня увезли на скорой помощи с крово-
— Чиева до\'Сангва.
12
Она опешила. Как он, впрочем, и ожидал.
течением и где поставили диагноз “замершая
— Сарио! Да ты что?!
беременность”. Письмо исчезло в моих переездах, но я запомнила одну строчку: “Мы все держим за тебя
— Я там все знаю. Нас не увидят.
кулаки — обе мамочки и я”.
— Но ведь.., нам нельзя!
— Ведра, никто нас не увидит. И никто не пронюхает. Я уже много раз там бывал.
Жизнь с тобой не была виртуальной. Мы сидели
— Ты видел Чиеву до\'Сангва?
на кухне, пили черный чай из огромных кружек или
— Нет. Но я видел кое-что другое. Когда не станет нас, не станет и Чиевы до\'Сангва. Она отшатнулась.
— Откуда ты знаешь?
кисловатый растворимый кофе с молоком и говорили
— Раскрыл глаза и вынул из ушей затычки. Сарио ухмыльнулся.
до четырех утра, не в силах друг от друга оторваться.
— А еще, Ведра, я умею читать Фолио. Мне дозволено, ведь я мужчина.
Я не помню, чтобы эти разговоры перемежались поце-
— Смотреть — да, дозволено. Но читать о таких вещах тебе еще рано. Муалимы знают?
луями. Я вообще мало помню наши поцелуи. Электри-
Он пожал плечами. — Естественно, нет.
чество текло между нами, не отключаясь ни на секунду, но это был не только чувственный, но и интеллекту-
— О Сарио, ты слишком торопишься! Прежде чем разрешат читать Фолио, надо пройти серьезные испытания… В нем поднималось нетерпение.
альный заряд. Впрочем, какая разница?
— Ведра, никто не узнает, что мы там побывали. Даю слово. От ее лица, испачканного углем, отхлынула кровь.
Мне нравилось смотреть на твое слегка надменное
— Но ведь нельзя, Сарио! Запрещено. Видеть Чиеву до\'Сангва позволено лишь мастерам-иллюстраторам, и Фолио изучать тебе еще рано…
подвижное лицо, мне нравился твой отрывистый
И снова в нем взыграло самолюбие, и снова он не смог с собой совладать.
аффектированный смех, твоя рок-н-ролльная пластика, твои очень светлые глаза. (Ты писал про Джеймса Дина, на которого, конечно, был похож: “актер-неврастеник
— А я буду! Буду читать Фолио! И мастером-иллюстратором стану. Бледные щеки Сааведры на миг порозовели — ей, женщине, вовек не суждено изучать Фолио, достигнуть ранга мастеров-иллюстраторов, Вьехос Фратос. Ее предназначение — вынашивать и рожать их, но не быть одной из них.
с капризным детским ртом и печальными старческими
— Пока еще не стал.
глазами”*.) Когда ты выходил из нашего домашнего
— Нет, но…
пространства, то становилась очевидной несоразмер-
— А пока тебе нельзя видеть такие вещи. — Она сердито посмотрела на Сарио: он невольно напомнил о том, что пол, как и происхождение, не дадут ей подняться до высот, которых она достойна. — Ведь мы с тобой действительно не мастера-иллюстраторы, и нам нельзя смотреть ритуал. Знаешь, что с нами будет, если попадемся?
ность твоей красоты внешнему миру, которому надо
Он вдруг ухмыльнулся.
* Все цитаты без ссылок, которые встречаются в тексте, взя-
— Хуже Чиевы до\'Сангва — ничего. Она даже не улыбнулась, только покачала головой и твердо произнесла: