— Простите. Форс-мажор.
— Лормт, — объявил юноша, тяжело дыша от усилий, с какими сдерживал пляшущего кеплианца.
— Вот что за страна! Вроде пять звезд у гостиницы, а сервиса все равно никакого, — продолжала возмущаться.
Эйдрис выглянула из-за плеча Алона и увидела реку, текущую мимо нескольких полуразвалившихся домов и одного здания побольше, должно быть, гостиницы. Сразу за этими домами виднелась высокая каменная стена и массивные башни. Как и сказал Алон, угол этого сооружения превратился в груду камней, и в этой груде заметны были очертания еще одной башни, хотя и полуразрушенной.
Путники начали медленно спускаться по истоптанной тропе, которая переходила в главную улицу небольшого поселка. Эйдрис чувствовала, что их разглядывают из-за занавесей и в щели стен, но единственными жителями деревни, которые осмелились показаться, были несколько босоногих ребятишек, слишком маленьких, чтобы работать на полях или помогать в прядении.
Даме лет пятьдесят с хвостом, лицо улучшено-закачано-перепахано так, что кукла прямо вылитая. Лия — с ее природной свежестью и натуральным румянцем — таких всегда раздражала. Но тем интереснее вину загладить и пациентку обаять.
Эйдрис подумала, что они начнут что-нибудь выпрашивать, но дети молчали. Двое, мальчик и девочка, пошли за путниками, а один мальчик постарше скрылся в дыре в стене. Очевидно, побежал сообщать об их появлении.
Спросила дружелюбно:
Ворота, обитые металлом, не были закрыты, створки их покосились, и путники беспрепятственно въехали на мощенный камнем двор. На ступенях одной из сохранившихся башен их ждали двое — мужчина и женщина.
— У вас следующая процедура когда?
— Тебе-то какая разница?
Мужчина держался прямо, как человек, привыкший носить оружие и участвовать в боях. Он слегка выше среднего роста, явно принадлежит к Древней Расе, лицо у него гладко выбрито. Вместо мантии ученого, какую ожидала увидеть Эйдрис, на нем рубашка цвета ржавчины и кожаная куртка, пояс из лошадиной шкуры с оставленными на коже волосами, брюки для езды верхом и сапоги.
— Если не очень спешите, могу двойной Шарко сделать. В качестве компенсации за неудобства.
Женщина в простом платье коричневого цвета — цвета осени, на плечи наброшена легкая зеленая шаль: еще по-утреннему свежо. Волосы у нее забраны назад и связаны узлом на шее. Лицо сильное, с четкими чертами, но на одной щеке большое родимое пятно, портящее внешность.
Глаза кукольной тети блеснули торжеством. Лия всегда удивлялась: цена на душ, в сравнении с более современными и модными усладами, — практически копейки, шестьсот рублей. Но пациенты бьются за каждую минуту насмерть. Однажды целый скандал ей устроили: склочный дядечка утверждал, что песочные часы «подкручены» и по факту его каждый день обделяют. До начмеда дошел, вместе явились — внезапно. Сравнивали время по таймеру. Когда все сошлось до тютельки — извиниться даже не подумал.
Эйдрис заставила себя прямо посмотреть в глаза этой женщине; трудно было удержаться и не смотреть на это безобразное пятно. Девушка ощутила сочувствие; она представила себе, как жестоки бывают дети, как они могут причинить боль, если видят какое-то бросающееся в глаза уродство или отличие.
У молодящейся дамы в медицинской карте — процедур на сто тысяч, а сумка от натуральной «Шанели», как объяснили Лие старшие медсестры, стоит сумасшедшие евро. Но поди ж ты: обрадовалась. Кивнула милостиво:
Но спустя несколько мгновений Эйдрис поняла, что эта женщина давно свыклась со своей внешностью; ей не нужна жалость. Девушка не знала, с чего начать, а в это время Алон откашлялся и поклонился.
— Ладно. Так и быть.
— Удачи этому дому и доброго утра вам двоим. Меня зовут Алон, а это сказительница Эйдрис.
И царственно пошагала в душевое.
Мужчина кивнул, не отрывая взгляда от лица юноши.
Лия мухой бросилась в раздевалку, одежду оставила на полу, сломанный ноготь, чтоб не мешал, откусила — только бы пациентку больше не задерживать. Но когда заглянула в предбанник — тетя еще только раздевается. Под халатом зачем-то и бюстгальтер, и майка с кружевами. Шлепанцы на каблучках и с пушистым помпоном.
— Добро пожаловать в Лормт, Алон и Эйдрис. Я мастер Дуратан, а это глава целительниц госпожа Нолар. Чем мы можем вам помочь?
Вот блин. Опять проблема. Под душ в таких не встанешь, помпон облысеет. А тряпочные санаторные тапочки — жутко скользкие. Опытные пациенты приносили собственную пластиковую обувь — пусть не гламурную, но устойчивую. Но куколка, конечно, обрядилась в одноразовые.
— Эйдрис хочет посоветоваться по вопросам излечения.
Лия предупредила:
— Излечения? В этом я неплохо разбираюсь, — впервые заговорила Нолар — ясным мелодичным голосом. — Входите, пожалуйста. Можно поговорить в моем кабинете.
Дуратан вежливым жестом пригласил путников заходить.
— Я попрошу конюха позаботиться о вашей лошади.
— Вы только осторожно. Там плитка. И напор воды сильный.
Но Алон не сдвинулся с места, он только покачал головой.
— Лучше, если я сам присмотрю за своим жеребцом, мастер Дуратан. У него может быть… неустойчивый характер. Я присоединюсь к вам через несколько минут.
Отмахнулась:
— Хорошо. Тогда я покажу тебе, где конюшня. — Дуратан пошел навстречу Алону, и сказительница заметила, что хоть держится он прямо и плечи у него широкие, но летописец при ходьбе заметно хромает.
— Справлюсь.
Вслед за целительницей девушка прошла в древнее здание и сразу вспомнила крепость в городе Эс. Та же аура древности окружала камни — нет, это место казалось еще более древним. Женщины проходили мимо множества комнат, заполненных полками; на каждой полке сотни книг и даже древних свитков в металлических и кожаных футлярах. Ученые в мантиях (и мужчины, и женщины) тихо проходили коридорами, неся охапки книг, свитков и свежеочиненных перьев.
Но едва медсестра включила душ, попросила приподнять стопу — чтобы помассировать водяной струей пятку, — тапочку с ноги сорвало, унесло.
— Совок — он и есть совок, — пригвоздила пациентка. — Все у вас через ж… — Пинком сбросила вторую тапку. Проворчала: — Еще грибок тут подцепишь.
Поднялись по лестнице в одной из башен; Нолар остановилась перед дверью и открыла ее. За дверью оказалось просторное помещение с окном, откуда открывался вид на восточные холмы. На каменном подоконнике стояли горшки с травами, стены покрыты завесами мягких цветов; это гобелены, но их изображения уже невозможно различить. Выбеленные стены уставлены шкафами, в которых тоже множество свитков в деревянных или украшенных бронзой футлярах.
— Могу принести шлепки, — предложила Лия.
Эйдрис вдохнула пыльный запах кожи и подумала, что здесь скорее всего сможет найти древние знания, которые помогут ее отцу.
— Свои? — ухмыльнулась красавица.
Нолар осторожно передвинула рваный свиток, который, по-видимому, изучала, потом пригласила девушку сесть.
— Нет. Новые.
— Расскажи, зачем ты пришла, Эйдрис.
Несколько раз говорила начмеду: нужно что-то решать со скользкими тапками, но вопрос уже который месяц на рассмотрении. Так что пока за собственные средства купила на городском рынке несколько дешевых, но устойчивых пар — специально для таких склочников.
Набрав побольше воздуха, сказительница начала рассказ. И уже была на середине, когда в комнату вошли Дуратан и Алон. Рассказывая о событиях прошлого, девушка видела, что взгляд летописца не отрывается от лица юноши; Дуратан избегал смотреть открыто, но наблюдал исподтишка, как мог бы наблюдать Стальной Коготь за кроликом, слишком далеко отошедшим от своей норы.
Куколка отмахнулась:
«Почему мастер-летописец так заинтересовался Алоном? — удивилась Эйдрис. Потом ей пришла в голову возможная причина. — Дуратан, очевидно, читал о кеплианцах из Эскора и узнал Монсо. Конечно, его заинтересовал человек, который сумел приручить такое существо».
— Ладно! Давай работай уже. А то до ночи тут у тебя проторчишь.
— … и все эти годы Джервон оставался таким, — закончила Эйдрис. — Как малый ребенок… послушный, но нуждающийся в помощи в самых обычных делах: еде, мытье, одевании. — Она умоляюще посмотрела на целительницу. — Госпожа Нолар… знаешь ты что-нибудь, что могло бы помочь ему? Я не могу допустить, чтобы он продолжал так жить!
Прочно угнездилась на кафеле босыми ногами, фигура ядреная — чисто памятник «Колхозница» с ВДНХ, несмотря на все великосветские понты.
— И ты говоришь, что нет никакого шрама, никакого углубления на черепе, где он ударился головой?
Лия сделала напор побольше и сосредоточилась на проблемных зонах дамочки. Когда увлекалась, без разницы, что клиент противный, — все силы прилагала, чтобы максимально разбить целлюлит и обрисовать водяной струей талию.
— Нет. Джойсана, которая воспитывала меня после исчезновения моей матери, Мудрая Женщина и сама очень искусная целительница. Она сказала, что дело не в физической ране, а в мозгу и, может, душе. Как… — она поискала пример, — как река во время наводнения, которая оставляет свое русло и заливает берега. Так же и со связями в мозгу Джервона.
Куколка послушно, по команде, поднимала и опускала руки, поворачивалась то одним, то другим боком, а когда удвоенный Шарко завершился, снисходительно сказала:
— Понятно… — ответила целительница. Она посмотрела на Дуратана. — Кажется, похоже на случай с Элгарет. Может быть, Камень…
— Считай, что отмазалась.
— Камень? — переспросила Эйдрис. — Какой камень?
Но чаевых все равно не дала.
— Камень Коннард, — сказал Дуратан. — Это целебный камень большой силы. Он находится в пещере, в горах далеко отсюда. Осколок этого камня излечил тетку Нолар, мозг которой повредился во время Великой Перемены. Когда-то эта женщина была одной из волшебниц.
— Осколок? А мы можем его получить? — сердце у Эйдрис сильно забилось, как птица, попавшая в ловушку и пытающаяся спастись.
Лия вышла из душевой. Уборщица тетя Люся встретила сочувственным вопросом:
— Увы, у меня его больше нет, — сказала Нолар.
— Вскоре после излечения Элгарет осколок привлек меня к камню и там слился с ним, — добавила она немного погодя. — И поэтому у меня его нет больше. И не думаю, что за прошедшие годы был найден другой. А можешь ты отвезти отца к камню?
— Как у тебя только терпения хватает на таких?
— Камень Коннард… — прошептала Эйдрис. Сердце ее упало. Она представила себе бесконечное утомительное возвращение в Кар Гарудин, потом поездку с отцом, вначале через горы, потом через пустыню, ограничивающую Арвон, потом по долинам Высшего Халлака, через море, потом придется пересечь весь Эсткарп..
— Железная воля, — улыбнулась медсестра.
Эйдрис не видела возможности совершить такое путешествие. Джервон может идти целый день, но только если его ведут за руку. Он ездит верхом, но не может управлять конем, его нужно вести. Каждую ночь в его комнате ночует слуга или нянька, чтобы он не ушел куда-нибудь…
Сказительница глотнула, чтобы снять напряжение в горле. «Должен быть другой выход, — подумала она. — Боги не могут быть так жестоки, не могут требовать от отца такого опасного путешествия!»
Она давно привыкла носить броню и никому о собственных переживаниях не рассказывать.
Не говоря уже о том, что ей невыносима сама мысль — продемонстрировать отца в таком состоянии любопытным. Она поморщилась, представив себе сочувственные или презрительные взгляды, которые будут бросать на Джервона, спотыкающегося, с расслабленным ртом.
— Чего опоздала-то?
— Привезти его было бы исключительно трудно, я знаю, — сказала целительница, словно прочитав мысли девушки. — И должна предупредить, что путь к месту камня долог и опасен. После Великой Перемены в горах появились необычные опасные существа, они представляют серьезную угрозу для путников.
Сказительнице захотелось опустить голову и заплакать, но она заставила себя расправить плечи и прямо посмотреть в глаза Дуратану и Нолар.
— Самокат не заводился.
— Я сделаю то, что должна, — сказала она. «Может, его можно будет переносить в крытых носилках…»— устало подумала она.
— Ох, зачем он только нужен тебе! Ездила бы, как все, на маршрутке.
— Но тебе одной предпринять такое путешествие. — начала леди Нолар и смолкла, покачав головой.
Тетя Люся вечно пыталась загнать Лию под каноны как надо, но медсестра рьяно отстаивала свободу. С какой стати посторонняя тетя (пусть и милая) будет ее жизни учить?
— Я уверена, лорд Керован и госпожа Джойсана помогут мне привезти отца, — ответила Эйдрис и добавила с горькой откровенностью: — Но одно заставляет меня колебаться. А что, если поездка к камню не поможет Джервону? Или он погибнет по пути туда?
Достала — под укоряющим взглядом уборщицы — энергетический напиток.
Летописец и целительница кивнули ей, очевидно, понимая причины ее колебаний и отчаяния.
— Да что травишь себя! — привычно запричитала та. — Давай коктейль кислородный!
Неожиданно рядом шевельнулся Алон, о присутствии которого девушка почти забыла. Он откашлялся.
— Сами эту гадость пейте, — Лия с наслаждением глотала бодрящую смесь кофеина, таурина и гуараны. — Спросила: — Какие новости?
— Госпожа Нолар, — сказал юноша, указывая на свиток с рунами, лежащий на столе, — можно мне осмотреть эту рукопись? Эти руны напоминают мне свиток, который есть в собрании моего лорда Хилариона. Он имеет отношение к исцелению, и если это его копия…
— Булочки с корицей сегодня знатные.
Дуратан распрямился, брови его удивленно поднялись.
Персонал кормили тем, что курортники не доедят, но выпечки, да еще когда вкусная получалась, обычно не оставалось, а у Лии с кондитером Али дружба, так что понятно, к чему разговор.
— Хиларион? Я слышал это имя от своего друга Кемока Трегарта.
— Сейчас сгоняю. Выпрошу, — пообещала медсестра.
— Ты знаешь Кемока? — спросил тоже удивленно Алон.
— И в процедурный по пути загляни, — загадочно улыбнулась тетя Люся.
— Мы вместе сражались на границе и стали не только соратниками, но и друзьями. После ранения Кемок приехал в Лормт, и я встретил его здесь незадолго до Великой Перемены. После того, как Эскор снова был заселен Древней Расой, мы стали переписываться. Посылаем письма с путниками или с почтовыми птицами. — Летописец задумался. — Кемок рассказывал о Хиларионе, муже своей сестры. И ты его ученик?
— Зачем?
Алон нерешительно помолчал.
— Там такой кадр! Вчера вечером заселился, девочки угорают с него. На бровях уже второй день. Ночную смену пытался шампанским поить. С утра у него капельница, пришел уже «тепленький», спрашивает: «Ничего, что я пьяный?»
— Не совсем. Хиларион и его госпожа усыновили меня, когда я ребенком, лишенный в Карстене родителей и семьи, оказался в Эскоре. Хиларион многому научил меня… читать и писать, разгадывать древние записи, рассказал мне старинные предания.
— Выгнали? — заинтересовалась Лия.
Дуратан пристально посмотрел на него, но прежде чем летописец снова заговорил, Алон обратился к Нолар:
— Нет. Специально к начмеду ходили, она сказала: мексидол или мельдоний в состоянии алкогольной интоксикации нельзя. А озон — ничего страшного. Так что лежит, капается. И песни поет.
— Прошу тебя, госпожа… можно мне осмотреть свиток?
— Да ладно. А народное возмущение?
Целительница испытующе на него посмотрела, потом кивнула.
В процедурке несколько кушеток, и пациенты вечно грызутся — то канал не поделят по телевизору, то кто-то по телефону посмел громко поговорить. А тут пьяный, да еще поет.
— Конечно, — ответила она. — Однако будь осторожен. Как ты, несомненно, знаешь, свитки бывают очень хрупкими.
— Даже взрослым тетям нравятся красивые хулиганы, — хмыкнула уборщица.
— Я буду осторожен, — пообещал Алон, беря в руки металлический цилиндр. Медленными осторожными движениями юноша извлек старинный свиток и начал его разворачивать.
Ладно, посмотрим — хоть что-то новенькое в череде болезненных старичков и дрессированных мужей. Но булочки, безусловно, важнее.
Эйдрис через его плечо смотрела на текст. Буквы вылиняли так, что стали почти неразличимы, а рунические символы древнего языка казались необыкновенно архаичными. Сказительница разбирала лишь отдельные слова.
Прибежала на кухню. Повар поманил в закуток, куда видеокамеры не доставали, заулыбался:
— Ага… — сказал Алон, рассматривая старинную рукопись. — Да, это действительно копия знакомого мне свитка. А вот здесь… — Он указал на абзац в самом конце, — вот здесь место, о котором я говорил.
Палец молодого человека коснулся выцветших строк, и они неожиданно стали четкими, ярко-фиолетовыми в пыльных лучах солнца.
— Целых три тебе отложил.
Дуратан и Нолар ахнули, потом вскочили и недоверчиво смотрели на свиток.
— Что ты сделал? — спросила Нолар, первой обретя дар речи. — Это фиолетовый цвет, цвет великой Силы!
— Дядечка Али, ты такой классный, спасибо тебе огромное! Приходи на Шарко, я сегодня до шести.
— Великая Сила? — Эйдрис широко раскрытыми глазами смотрела на Алона. — Ты…
Положила источающий ароматы бумажный пакет в рюкзачок — ее ноу-хау. Когда с сумкой по корпусу идешь, сразу подозрительные взгляды. А если у тебе к спине прицеплена небольшая емкость — начальству в глаза не бросалось.
Он, покачав головой, заставил ее замолчать.
В процедурке обычно медицинским спиртом пахнет, а сегодня прямо с порога запах хорошего коньяка шибанул. Но никакого красавца — на кушетках одни молодящиеся старушки.
— Я ничего не сделал, — сказал Алон. — На этой странице лежало заклятие. — Лицо его неожиданно осунулось от усталости, как будто прикосновение к рукописи отняло у него все силы. — Я слышал, как Хиларион об этом рассказывал. Старинное заклинание очищения. Если у ищущего очень большая необходимость, слова станут видны, даже когда чернила выцветут. Если бы ты коснулась рун, они тоже стали бы видны. Вот…
— Где?
Стремительным движением он схватил руку Эйдрис и прижал ее пальцы к свитку. И снова руны ярко вспыхнули.
— В барокамере. Сморило его там, — шепнула процедурная сестра. — Такой хохмач! Нелька с ингаляций прибегала, рассказывала. Она прибор заряжает, а он ей: «Можно ли, пожалуйста, мне дышать не шалфеем, а коноплей?» К тебе тоже придет. Жди.
Эйдрис почувствовала, как при этом прикосновении что-то почти ощутимое пробежало по ее телу. Алон выпустил ее пальцы и смотрел удивленно, хотя сам же предсказал, что свиток будет реагировать на прикосновение любого, кто испытывает сильную необходимость знать его содержание.
Лия над пьяным красавцем собиралась чисто поржать. Но остальных сотрудниц санатория (в большинстве своем незамужних) незнакомец заинтриговал чрезвычайно. Тетя Люся (в ее-то пятьдесят и с пьющим сожителем чего мечтать о столичных красавцах?!) в азарте собирала информацию из бухгалтерии и отдела бронирования. Экстравагантному пациенту оказалось 35 лет. Москвич. Не женат. Место работы — «индивидуальный предприниматель». Имя, только подумать, Борей! Тут уж и Лия заинтересовалась, спросила у интернета — оказалось, сын каких-то Астреи и Эоса, божество холодного северного ветра. Живет — один — в двухкомнатном люксе. Процедур набрал самых дорогих. Денег, видно, хренова туча — Юлия Карловна, их суровый начмед, стелется перед ним конкретно, даже когда Андрей Малахов приезжал, и то меньше прыгала.
— Значит, в нем говорится об излечении! — воскликнула Эйдрис, возвращаясь к тому, что для нее важнее всего. — Но что в нем говорится? Мы сможем перевести?
Лие хотелось, когда между клиентами паузы, спокойно початиться в интернете, но тетя Люся твердо вознамерилась представить товар — молодую медсестру — лицом. Совала пилочку, заставляла привести сломанный ноготь в порядок. Пробник блеска для губ от косметологов принесла.
— Это очень архаичная форма Древнего языка, — медленно заговорила целительница, разглядывая рукопись. — Я такой старинной речи не встречала.
— Я могу прочесть, — заметил Алон. — Хиларион родился еще до Первой Великой Перемены, которая отгородила Эсткарп от Эскора. Свиток относится к тому времени.
— Да плевать мне на вашего Борея! — отбивалась девушка.
Дуратан удивленно покачал головой.
— Так давно? Не могу поверить!
Но когда вертлявая Милка с барокамеры похвасталась, что пациент ей целую тысячу чаевых презентовал, упрямиться перестала.
— У моего приемного отца были еще более древние свитки, — с отсутствующим видом говорил молодой человек, разглядывая страницу. После довольно долгого времени он заявил: — Я был прав. В свитке упоминается целебное место на краю Долины Зеленого Безмолвия.
И даже заплела, вместо обычного хвоста, косичку «колосок».
После обеда принц, наконец, явился.
Дуратан кивнул.
Лия из подсобки услышала хорошо поставленный бархатный голос:
— Долина Морканты! Мне говорил о ней Кемок. Его брат Киллан женат на госпоже Долины Зеленого Безмолвия.
— Добрый день, девочки! Возьмете меня шарконуться?
— В Эскоре ее называют Дахон, — сказал Алон.
Хмыкнула: надо запомнить словечко, пригодится — ей-то, сотруднице душа Шарко!
— У нее много имен, — согласился Дуратан. — Говорят, в ее распоряжении есть методы лечения, даже более сильные, чем у Камня Коннард. Если раненый добирается до нее, смерть утрачивает власть над его плотью и костью.
Странно только, почему голос знакомым кажется? Выглянула в щелку. Поначалу не узнала. Красавец. Атлет. Лицо породистое. Губы секси. И никакой надменности, свойственной богам. На тетю Люсю (а ей реально до пенсии пара лет!) смотрит ласково — та сразу взбудоражилась, улыбается, суетится: пожалуйста, присядьте, а не хотите ли чаю травяного?
— Но могут ли ее методы излечивать не только тела, но и души? — воскликнула Эйдрис, не смея надеяться. — И можно ли использовать ее методы без нее?
Алон покачал головой.
А в глазах, на первый взгляд чужих, что-то неуловимо родное.
— В свитке об этом ничего не говорится. Но стоит спросить.
— Если бы я могла отыскать какую-нибудь целебную настойку или мазь и отнести к отцу! — воскликнула девушка, впервые за долгое время почувствовав, что ее поиск может увенчаться успехом.
Пригляделась внимательнее — и в страхе отступила.
Нолар выглядела задумчивой.
Разве может вернуться тот, кто умер?
— Может, госпожа Долины Зеленого Безмолвия знает такие средства.
Он очень, фатально, разительно, изменился. Но еле заметный шрам на левом виске остался. И улыбка прежняя — одновременно хамская и беззащитная.
— Может, и знает, — согласился Алон. — Я слышал, что мало существует такого, чего она не знает.
Боже мой. Это не может быть Борька. Но это все-таки он.
— Но как мне к ней добраться? — вслух спросила Эйдрис, вспомнив темные горы на восточном горизонте. — Только чтобы подняться на горы, отделяющие Эскор от Эсткарпа, потребуется много дней. — Она ненадолго задумалась, потом спросила: — Алон, а ты знаешь дороги через эти горы?
Ее старший, единокровный, брат. Хотя Лия его много лет назад похоронила.
Он не ответил на ее вопрос, и она, удивленная его молчанием, подняла голову и увидела, что Алон без всякого выражения смотрит на Дуратана. А главный летописец, в свою очередь, пристально смотрел на молодого человека. Эйдрис уже видела этот его взгляд.
* * *
— Я хотел бы поговорить с тобой о Хиларионе, — наконец медленно сказал Дуратан. — И о тебе самом, Алон. Не часто приходится встречать…
Считается, что дети себя с трех лет помнят, но у Лии самая первая картинка гораздо раньше: деревня, двор утопает в снегу, и она — босиком. Пятки обжигает лютым холодом, каждый новый шаг — слезы. Борька тоже здесь, в воспоминании. Защищает ее, кричит:
— Тех, кто жил в Эскоре, — прервал его молодой человек. — Да, знаю. Но боюсь, сейчас нет времени для таких разговоров, сэр. Я должен проводить леди Эйдрис в Долину Зеленого Безмолвия… — Сердце Эйдрис при этих его словах дрогнуло, — и мы должны выехать немедленно.
— Папа! Хватит! Она же маленькая!
— Почему так быстро? — спросил Дуратан с мрачной улыбкой, как будто заранее знал ответ.
Но отец рокочет:
Алон криво улыбнулся.
— Всего двадцать шагов. Ничего страшного. Пусть закаляется.
— Определенные… осложнения… могут задержать нас по пути в Эскор. Эти осложнения и сейчас нас преследуют.
Семья у них была необычная. Мама — тихоня, хозяюшка. Своего мнения нет, отцу в рот смотрит.
— Понятно… — сказал Дуратан, по-прежнему не отрывая взгляда от молодого человека. — Конечно, в таком случае вам нужно торопиться. Но когда вернетесь…
А батя — великий реформатор. Из детей пытался вырастить людей нового типа. Закалял, развивал, официальную медицину гнал прочь.
— Я с удовольствием поговорю с тобой, — пообещал Алон.
Встав, он взглянул на сказительницу и протянул руку, чтобы помочь ей встать.
— Хорошо, ты не помнишь, — рассказывал Борька. — Он тебя, совсем мелкую, держал за ноги вниз головой. И ледяной водой окатывал. Знаешь, как ты вопила!
— Нужно торопиться, — сказал он. — Если хочешь ехать.
Хотя детям хотелось обычного семейного тепла, а не превращаться в сверхчеловеков.
Эйдрис сжала его пальцы и встала, чувствуя себя слегка неуверенно.
— Ты действительно хочешь провести меня через горы в Эскор? — прошептала она. — О, Алон… я… я никогда не смогу отблагодарить тебя.
Лия, когда выросла и завела себе «Живой журнал», однажды опрос среди подписчиков устроила: у кого что из детства в памяти самое яркое? И реально завидно оказалось читать: про любимого попугайчика или как пирогами пахнет.
— Я делаю это и для себя, а не только ради твоего отца, — напомнил он. — Не забудь, в Рилон Корнерсе меня ждет приказ об аресте.
У них дома — с папочкиными закидонами — ни о чем подобном даже подумать было немыслимо. Коты и прочие твари — разносчики кишечных паразитов. Игрушки могут быть только развивающими. Про пироги тоже только мечтать — начинал отец с вегетарианства, потом перешел в веганы, дальше вовсе стал сыроедом. И вся семья должна была следовать его правилам.
— Да, но…
— В Эскоре я могу скрываться, пока волшебница и горожане совершенно обо мне забудут. И тогда мы с Монсо сможем вернуться на север Эсткарпа.
Борька — он на пять лет старше, чем Лия, — против порядков в их доме всегда бунтовал. Хохотал гомерически, когда мама начинала рассказывать, как больно бедной коровке, когда ее убивают. Притаскивал от сердобольных соседей конфеты, булочки, подкармливал младшую сестренку.
Эйдрис понимающе улыбнулась.
Лия вечно меж двух огней. Родители оздоравливают и закаливают. А Борька ей уже в пять лет дал сигареткой затянуться. И пусть замутило нещадно, но от проростков с маслом гхи ее еще больше воротило.
— Ты так говоришь, чтобы мы не поняли, как ты добр, помогая мне. Скорее предпочтешь, чтобы тебя считали озабоченным только сохранением своей шкуры. — Она серьезно посмотрела ему в глаза. — Но я знаю правду. Прими мою благодарность, Алон.
— У вас хватит припасов для пути? — спросила целительница.
Мама, очень робко, пыталась убедить отца, что растущим организмам мало одной растительной пищи. Предлагала давать хотя бы молоко, яйца — в деревне-то они хорошие, без нитратов. Отец долго ворчал и наконец разрешил — один бутерброд с маслом раз в неделю, по воскресеньям. Но Боря малостью не довольствовался. Уже лет с десяти удирал из дома, от отцовских бесплатных трудовых повинностей, и к соседям нанимался в огороде помогать. Потом приносил Лие честно заработанные хлеб, сало, домашние сыры. А если давали деньгами — покупал в сельпо шипящие на языке конфеты, ядовито-красную колбасу, чипсы, исходящие жиром.
Услышав ее слова, Эйдрис выпустила руку Алона. Оба путника повернулись к женщине.
— Может, немного хлеба, если у вас найдется, — сказала Эйдрис, направляясь к выходу. — И… госпожа Нолар… спасибо тебе. Спасибо вам обоим.
Мама — когда засекала — всегда расстраивалась, но не выдавала. А отец бесился конкретно. Однажды обнаружил их тайник с куличами пасхальными — приложил Борьку в наказание головой о чугунную печку. Ездили потом в травмпункт зашивать, и шрам на виске навсегда остался.
Через несколько минут они уже были во дворе. Алон упаковал продукты, данные целительницей, в седельные сумки. Он уже заканчивал, когда появился летописец, ведя гнедую кобылу. В руке он нес веревку и кучу тряпок.
— Какого размера у него подковы? — без всяких предисловий спросил летописец, кивнув в сторону кеплианца.
Врач смотрел подозрительно, долго расспрашивал, кто ударил, но Борис упрямо повторял, что свалился сам.
Алон посмотрел на тряпки, на веревку и на ноги кобылы. Потом с благодарностью улыбнулся.
У него с раннего детства — характер и свои понятия. И отец, возможно, психовал потому, что чувствовал: пацан, дохляк, его сильнее. Пусть не телом, но духом.
— Размер подходящий, — сказал он. — Ты выбрал правильно.
— Как и все пограничники, я могу подковать лошадь, — заметил летописец, протягивая тряпки молодому человеку.
Эйдрис помогла Алону обернуть ноги Монсо тряпками, чтобы он не оставлял следов.
Папа, в принципе, человек-то не злой. И хорошее в его оздоровительно-воспитательной системе тоже имелось. Обливаться водой ледяной, босиком по снегу ходить — да, жестко, зато простудами Лия с Борькой никогда не болели. Гимнастические упражнения, впоследствии сменившиеся йогой, дали им гибкость, хорошую осанку. И от игр развивающих толк имелся: говорить начали рано, с математикой школьной никаких проблем. Что без прививок — бог тоже миловал, обошлись без туберкулеза или полиомиелита. Но вот вечная трава-растительность на завтрак, обед и ужин — это, конечно, жесть. Лия уже девятнадцать лет как дома не живет, а никак не может булочками-шашлыками наесться. Лишнего веса килограммов восемь набрала, и с каждым годом все прибавляется.
Когда они кончили, Дуратан сел на кобылу и протянул руку Нолар.
Отец, впрочем, искренне считал: он безусловно, однозначно, навсегда прав.
— Госпожа, — сказал он, и в его серых глубоко посаженных глазах мелькнула улыбка, — мне кажется, мы давно не навещали самые южные фермы. Там может понадобиться твое лекарское мастерство. Сегодня подходящий день для поездки.
А мама смотрела ему в рот.
Нолар рассмеялась.
— Только прихвачу сумку с лекарствами, — сказала она и ушла. Вернувшись, протянула Дуратану руку и легко села на круп кобылы.
Но Борьку — вечного нарушителя спокойствия — как могла защищала. Хотя ей он неродной.
«Хитро, — одобрительно подумала Эйдрис — Теперь у кобылы будут глубокие следы копыт; они похожи на те, что оставил Монсо».
Родители познакомились в санатории. Мама, восемнадцатилетняя студенточка, восстанавливала здоровье после воспаления легких. Отец лечил нервы — совсем недавно в аварии погибла его супруга. Оставила вдовцом с четырехлетним сыном.
— А что вы скажете, когда они вас найдут? — с тревогой спросил Алон.
Печаль в его глазах и трогательная забота о ребенке произвели на маму неизгладимое впечатление. Да и лично ее смог удивить. После болезни никак не могла полной грудью вдохнуть, а новый знакомый научил особой дыхательной гимнастике, мигом излечившей недуг. Плюс трогательно заботился, много интересного рассказывал.
— Я отвечу — и скажу правду, — что все остальные наши лошади заняты, — серьезно ответил Дуратан, — и поэтому мы с госпожой должны были ехать вдвоем на одной. — Он улыбнулся Алону. — Не забудь о своем обещании, парень. Я жду долгого разговора с тобой.
Поженились, мама быстро забеременела. Бросила институт, помогала отцу в делах — СССР только что развалился, и батя на его руинах пытался подняться, стать гуру смутного времени, вроде Чумака с Кашпировским.
Алон кивнул.
Боря принял мачеху настороженно, но та изо всех своих робких сил старалась заменить ему родную погибшую маму. И когда в семье родилась общая дочь, не задвинула пасынка на второй план — распределяла между детьми любовь поровну. Боре иногда даже больше доставалось.
— Не забуду.
— Ну, что ж… тогда… — Летописец приветственно поднял руку. — Благополучного пути вам обоим. Чтобы вы нашли то, что ищете. — Нолар прощально кивнула, Дуратан повернул лошадь и выехал со двора.
Эйдрис и Алон смотрели им вслед. Потом тоже пошли, ведя жеребца в поводу, чтобы еще больше запутать преследователей. И только когда под ногами началась каменистая тропа, они сняли тряпки с ног жеребца и сели верхом.
Сидя снова за спиной своего проводника, Эйдрис смотрела вперед, па склоны близких холмов, на горы за ними, многие вершины которых были покрыты снегом. Потом с тревогой оглянулась.
— Как ты думаешь, волшебницу и солдат обманет след Дуратана?
Алон вздохнул.
Впрочем, он мачеху все равно презирал. Называл (не в глаза, конечно) селедкой снулой. Говорил Лие:
— Может, на время. Но как только они увидят Дуратана и Нолар, сразу поймут правду.
— И тогда волшебница погадает или сделает предсказание и узнает, куда мы пошли, — согласилась Эйдрис. Она указала на каменистую местность вокруг. — А на такой неровной поверхности скорость Монсо нам не поможет.
Алон молча кивнул. Немного погодя Эйдрис облизнула губы.
— Вот почему она не взбунтуется? Не скажет: будем есть мясо, и точка! Ее голос, мой — уже два. Твой — ладно, половинка, ты мелкая. Но все равно получается абсолютное большинство.
— Остановят ли ее горы?
Но мама лишь просила робко:
— Ребята, не спорьте, пожалуйста, с папой. Он лучше знает, что делать.
Юноша покачал головой.
Хотя гордиться отцом, как уверял Борис, оснований никаких. Адептов не нажил, Чумака с Кашпировским не потеснил. Вел жалкие группы здоровья, писал для журналов статьи про правильный образ жизни, зарабатывал крохи. Да еще и дома почти все время торчал, воспитывал их обоих — постоянно, до зубной боли.
— А тебя они остановили? — просто спросил он. — Женщина так же хочет схватить тебя, как ты хочешь исцелить отца.
Впрочем, Лия — уже потом, когда выросла, — оценила еще один плюс отцовской системы. В лихие, непонятные, отчаянные девяностые строгий отцовский регламент и его непоколебимое знание, как надо, давало хотя бы минимальную стабильность.
Эйдрис знала, что он говорит правду; пальцы ее конвульсивно сжали его пояс.
И все в их жизнях могло сложиться вполне нормально.
— Ты уверен, Алон, что хочешь ехать со мной? Ты можешь рассказать мне, как найти дорогу через горы, и…
— Нет, — решительно ответил он, повернулся в седле и посмотрел на девушку. Невозможно было обмануться в выражении его глаз. — Мы поедем вместе или не поедем вообще. Не забывай, я им тоже нужен.
До пятнадцати-шестнадцати лет их бы с Борькой держали в узде, а дальше — пойти в училище, съехать в общежитие, ешь что хочешь, и никакой больше гимнастики босиком на снегу.
Но Эйдрис прекрасно понимала, что если бы Алон покинул ее, стражники Эсткарпа и не подумали бы преследовать его, чтобы предать суду маленького городка. Им нужна она. Охота началась, и она — добыча.
«Я должна заставить его бросить меня, — решила Эйдрис, не обращая внимания на боль, которую вызвала эта мысль. — Чего бы это мне ни стоило».
Но когда Борису было четырнадцать, а Лие девять, в семье случилась беда.
Лето и все каникулы они проводили в деревне, а на время учебы перебирались в столичную квартиру. Лие с Борисом в Москве нравилось куда больше. Никакой тебе трудотерапии в огороде, и достать вредной еды куда больше возможностей.
Отец их от влияния улицы ограждал, требовал, чтоб сразу после школы домой, но Борька с упоением врал про классные часы, концерты и прочие активности — и для себя, и для маленькой Лии. Третьеклассница свободой не злоупотребляла — ходила после школы к подружке: грызли чипсы, смотрели мультики по видео или рекламу без разбору по всем каналам. А Борис постоянно что-то придумывал — вместе с дружками фары машинам протирали на светофорах, на спор из магазинов таскали всякую мелочь, петарды самопалили, стрелки-разборки устраивали со старшеклассниками.
Пару раз попадались, но жалобы, по счастью, попадали к маме, та грустила, плакала, укоряла, но отцу не выдавала никогда.
7
Приближался новый, 2001-й, год, следующее тысячелетие. Лия скромно ждала от Деда Мороза особенного подарка, Борис готовился к торжеству с размахом. Обзавелся бутылкой шампанского, многозарядным фейерверком и хвастался сестренке:
Они ехали весь день и не останавливались, пока на летнем небе не загорелись звезды. Большую часть времени Алон вел Монсо шагом, но когда они добрались до высокогорных равнин, где идти стало легче, он пустил жеребца бегом. Остановились они высоко в холмах, а настоящие горы нависли над ними, как огромная крепость из неровных камней.
— Эх, зажжем!
Спешившись, Эйдрис, как во сне, помогала Aлонy растереть жеребца, потом заставила себя поесть, зная, что тело ее нуждается в пище. И как только легла, сразу уснула.
— Как? — удивлялась Лия.
Еще до рассвета путники проснулись от мелкого моросящего дождя. Съежившись под капюшонами плащей, они торопливо поели и выступили еще в темноте.
Шли они пешком, ведя кеплианца в поводу. Поднимались по крутому склону, тяжело дыша и скользя по грязи. Добравшись до вершины, Алон оглянулся и посмотрел на их след. Немного погодя кивнул и показал Эйдрис.
Ее на Новый год приглашала подружка. Мама девочки даже родителям звонила, уговаривала отпустить, но отец сказал строго: «Семейный праздник, из дома ни ногой».
Девушка прищурилась и увидела наконец в туманном воздухе, на что показывал спутник, — красный отблеск лагерного костра далеко за ними.
— Мы их опередили почти на день, — сказала она, одновременно ощутив в горле комок страха, от которого едва не задохнулась.
— А я не буду с этими занудами сидеть. Сбегу, — заверял брат.
— Сегодня они приблизятся к нам, — мрачно ответил Алон. — Пойдут по менее крутым склонам, а нам придется карабкаться до конца дня.
— А у нас нет другой дороги?
И не испугался ведь!
— Такой, по которой прошел бы Монсо, нет… еще на много лиг, — сказал он. — Однако… возможно, волшебница не сможет подняться в горы. У Древней Расы существует запрет, он наложен на эти горы и на Эскор. Первым его обнаружил лорд Кемок Трегарт. Теперь о нем в Эскоре знают все. Так что волшебница может и преодолеть древние чары, так как знает, что заклятие существует.
Вспомнив свое решение оставить своего спутника и Монсо до того, как их схватят, Эйдрис искоса взглянула на Алона.
— Если поблизости есть тропа, доступная только пешеходу, разумней тебе указать ее мне. А ты смог бы уйти по другой дороге с Монсо.
Часов в девять вечера выпросил у мамы поручение — сходить за хлебом. Сунул в карман мелочь, пакет, подмигнул Лие — и домой не вернулся.
Алон замер. Юноша не смотрел на Эйдрис.