— Когда он успокоится, — негромко сказала Эйдрис, — я хочу, чтобы ты отнесла оставшуюся грязь к Джойсане. Попроси ее смазать рану кеплианца. Потом пусть промоет шкатулку в ведре воды, а эту воду выпоит ему, когда он придет в себя и сможет стоять.

— Понятно, — ответила сестра.

Джервон посмотрел на них, потом на кувшин с водой, который стоял на бюро. Он снова что-то забормотал. Показал на кувшин, снова забормотал.

— Он хочет пить, — сказала Эйдрис, поняв жест.

Но прежде чем Хиана поднесла к его губам чашку, Эйдрис, повинуясь порыву, бросила в воду комочек красной грязи и помешала пальцем, пока грязь не растворилась.

— Возьми, отец, — сказала она, помогая ему сесть. Джервон жадно выпил, улыбнулся бессмысленной улыбкой и снова лег. Беспокойно поерзал, по-прежнему пытаясь стереть слой грязи со лба. — Нет, нет, — прошептала Эйдрис. — Оставь ее там, отец…

Хиана держала шкатулку, глядя на оставшуюся в ней грязь.

— Кто бы ни была эта госпожа Долины Зеленого Безмолвия, она обладает большой Силой, — сказала она. — Я чувствую ее волшебство.

— Да, у Дахон большая Сила, — подтвердила Эйдрис. — Это часть того, что я должна вам рассказать. Тшшш, — сказала она, снова поворачиваясь к отцу. — Лежи спокойно, дорогой отец. Отдыхай.

— Может, споешь ему… — предложила Хиана. — Это всегда его успокаивает, даже в худшие дни.

Эйдрис кивнула и взяла арфу. Настроила и начала перебирать струны, думая, что бы спеть. Перед глазами ее всплыло лицо Алона, и, не успев подумать, она запела:

Когда холмы пурпурны от цветов верескаИ весна идет по долине,Когда мой любимый и я вместе,Я мечтаю о свадебной фате.До того, как Псы напали на нас,Мы владели весной и лугами —Теперь война стала любовницей моего милого,И сердце мое полно тоской и горем.Но в мечтах я по-прежнему иду нашей прекрасной долиной.Во сне я слышу его голос,И мы по-прежнему встречаемся в прошлом,И он по-прежнему выбор моего сердцаПотому что узы, возникнув, не рвутся,А обещание, данное когда-то,Должно быть сдержано любой ценой.

Она негромко пела старую песню, и слезы текли по ее щекам. А когда кончила, Джервон снова уснул. Красная грязь подсохла и превращалась в корку у него на лбу. Хиана положила руку на плечо сестры.

— Ты его любишь? — спросила она. — Этого… Алона.

— Да, я его люблю, — прошептала Эйдрис, зарыв лицо на плече Хианы, не в силах посмотреть ей в глаза. — Люблю… сильнее, чем могу сказать.

Хиана обняла ее, погладила завитки волос сестры.

— Скажи, а он отвечает на твою любовь? Сказительница молча кивнула.

— Но я боюсь за него, — прошептала она. — Он в большой опасности.

— Мы тебе поможем, сестра, — пообещала Хиана, сжимая руки Эйдрис. — Я скажу матери и отцу, чтобы готовились выезжать завтра утром.

Эйдрис покачала головой.

— Завтра может быть поздно. Сегодня вечером. Алон один выслеживает Яхне в Месте Силы — темной Силы. Я не смею ждать дневного света.

Хиана стала серьезной.

— Ночь безлунная, — негромко сказала она. — В это время Тень сильнее всего. Особенно в Темном месте.

Сказительница кивнула.

— Знаю. Тем более нужно отправляться до рассвета.

Джойсана и дочь Керована кивнули и неслышно вышли из комнаты, оставив Эйдрис одну с отцом.

Сказительница сидела рядом с ним, держала за руку и смотрела, как он спит. Она негромко снова запела; воспоминания пробегали в ее сознании, как играющие дети. Джервон… несущий ее, еще совсем маленькую, на плече. Джервон, во дворе упражняющийся с Керованом в фехтовании, лицо у него раскраснелось и полно жизни. Джервон, который учит ее нападать и защищаться деревянным мечом. Джервон, поднимающий ее после первого падения с лошади; лицо его искажено тревогой… Джервон, стоящий рядом с женой, обняв ее: такими она в последний раз их видела перед исчезновением Элис.

Воспоминания перешли в сны, Эйдрис задремала, сидя у постели отца и по-прежнему держа его за руку.

Она проснулась, когда дверь открылась и вошла Джойсана. Приемная мать переоделась в брюки для верховой езды и сапоги с высокими голенищами, которые защищают ноги от подлеска. На ней утепленная куртка, а каштановые волосы плотно заплетены.

В руках она держала груду одежды.

— Я принесла тебе кое-что из твоей одежды, — прошептала она. — Сними эту влажную. — Она взглянула на Джервона. — Как он?

Эйрит притронулась пальцем к грязи.

— Высохла и потрескалась, — объявила она. — Дахон велела снять ее, когда…

Она замолкла, увидев, что Джервон открыл глаза. Взгляд его переместился с Джойсаны к Эйдрис. Джервон мигнул.

— Джойсана? — прошептал он, глядя на Мудрую Женщину.

Обе женщины ахнули во внезапной надежде и предчувствии.

— Джервон! — воскликнула Джойсана, сжимая руку друга. — Джервон, ты меня узнаешь?

— Конечно, я тебя узнаю, — явно удивленный, ответил он. — Но… это кто? — Он показал на Эйдрис.

Сказительница ахнула, потом поднесла руку отца к щеке. На руку полились ее слезы, горячие и соленые.

— Отец! — прошептала она. — О, отец! Спасибо, Янтарная Госпожа! Спасибо, Дахон!

Джервон смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Он сел, схватив ее за плечо.

— Эйдрис? — прошептал он. — Это ты? Но… но…

Джойсана обняла приемную дочь, которая от слез не могла говорить.

— Да, Джервон. Это Эйдрис. Ты был… болен… некоторое время. Долго. И только сегодня твоя дочь принесла лекарство, и ты наконец пришел в себя!

Джервон обнял Эйдрис. А девушка ощутила радость, и все ее страдания и лишения казались ничтожными по сравнению с этой радостью. Отец обнимает ее, она слышит, как он зовет ее по имени. Немного погодя Джервон заговорил снова. Он был удивлен, но начинал понимать, что произошли изменения… большие изменения… о которых он не знает.

— Время… — прошептал он. — Джойсана, сколько времени?..

Мудрая Женщина набрала воздуха в грудь.

— Шесть лет, Джервон, — сказала она спокойно, сразу сказала правду.

— О, нет… — прошептал Джервон. — Моя девочка выросла и стала женщиной. Моя жена… — Неожиданно в глазах его вспыхнула надежда. — Что с Элис?

— Ее все еще не нашли, отец, — сказала Эйдрис, слегка отстраняясь и глядя на него. Она провела пальцами по дорогому знакомому лицу. Нежно сняла остатки красной грязи. Теперь, когда лицо его снова наполнилось жизнью, казалось, прошедшие годы почти не изменили его.

Отец смотрел на нее.

— Ты так на нее похожа, — удивленно сказал он. — Ты стала красавицей, дочь.

— Что последним ты помнишь, отец? — спросила она.

— Видящий камень, — ответил он. — Я поднялся… посмотрел… — Он перевел дыхание. — Эйдрис, я увидел ее! В тот день я увидел Элис! Она лежала в Месте Силы… Я узнаю это место, если увижу снова.

В моем видении она лежала на матрасе, сложив руки на груди. Наш сын… — Ему снова не хватило дыхания. — Наш сын все еще в ней. Я видел ее живот. Элис была окружена дымкой, каким-то колдовством, которое скрывает ее от вида… но, — он крепко сжал руки дочери, — но она жива, Эйдрис! Жива!

— О, отец! — прошептала она. — Если бы мы могли найти ее… спасти!

— Найдем, — пообещал он, и слова его прозвучали священной клятвой. — Найдем.

Джойсана встала, положила руки им на плечи.

— Я должна сообщить счастливую новость моему лорду, — сказала она. — А потом… Эйдрис, мы по-прежнему ждем твоего рассказа.

Сказительница улыбнулась приемной матери.

— Я скоро к вам приду.

— Мы придем оба, — сказал Джервон. — Если будет что-то рассказано, я должен услышать. — Он печально улыбнулся. — Кажется, мне многое предстоит узнать.

Меньше чем через час, переодевшись в свежее, впервые за много дней по-настоящему утолив голод, Эйдрис сидела на каменной скамье в Большом зале, заканчивала есть и рассказывала.

— Итак, — закончила она, — Алон один отправился выслеживать колдунью. Я боюсь за него. — Она посмотрела на лица своих родных. — И поэтому проскакала всю ночь. Гурет уже, должно быть, ждет со свежими лошадьми.

— Я поеду с тобой, сестра! — первым заговорил Фирдун. — Я не боюсь волшебницы!

— Именно из-за этого отсутствия страха ты останешься, — мрачно сказал Керован своему порывистому сыну. — Я поеду с Эйдрис.

— И я, — одновременно сказали Джойсана и Хиана.

— И я, — мгновение спустя подхватил Джервон. Недавний больной был тоже одет для езды верхом. Благодаря тому, что он и больным постоянно ездил верхом и ходил, он не потерял формы, хотя жаловался на худобу и слабость.

Он улыбнулся дочери и сжал ее руку. Его голубые глаза насмешливо улыбались.

— Мы должны выручить этого молодого волшебника хотя бы для того, чтобы я спросил, каковы его намерения относительно моей дочери. — Он покачал головой. — Какая ночь! Я пришел в себя после стольких лет и сразу узнал, что дочь у меня — волшебница большой Силы, а посвященный — мой возможный сын. У меня голова кругом идет!

Эйдрис покачала головой. Она приказала себе не краснеть больше. Девушка ничего не рассказала о том, что произошло в храме Нив. Сказала только, что Место Силы излечило их обоих от Тени. Она знала, что Хиана не выдала ее откровения. Но семья хорошо ее знает, и она опасалась, что каждый раз, произнося имя Алона, она себя выдает.

— Отец! — укоризненно сказала она. — Я ничего не говорила о…

— И не нужно, — мягко ответил Джервон. Однако тут же посерьезнел. — Я сегодня как будто заново родился. Дочь моя стала женщиной, к тому же Мудрой Женщиной. Мне нужно время, чтобы привыкнуть.

— Благодаря госпоже Долины Зеленого Безмолвия нам всем нужно привыкнуть, — сказала Джойсана. — А сейчас я предлагаю отправляться.

В конце концов было решено, что Фирдун и Сильвия останутся… как ни протестовал Фирдун. Керован напомнил сыну, что тот может мысленно связываться с сестрой и поэтому в Кар Гарудине будет известно об их продвижении. Как только все было готово, Джойсана, Керован, Эйдрис, Хиана и Джервон вышли из Большого зала.

Во дворе их ждал Монсо. Он ел зерно. Кеплианец похудел и выглядел истощенным, но и с ним грязь Дахон сотворила чудо, и нога у него почти залечилась. Жеребец допил воду из источника Нив и выпил воду, которой вымыли шкатулку. Глядя на него, Эйдрис не могла поверить, что они прибыли в крепость Ландисла всего два часа назад.

Она потрепала кеплианца по шее, потом быстро оседлала его.

— Ты хочешь ехать на нем? — спросила Джойсана. — Он еще нуждается в отдыхе!

Эйдрис покачала головой.

— Я поеду на Вьяр, — сказала она приемной матери. — Но если мы найдем Алона, ему потребуется конь. А Монсо не захочет ждать возвращения хозяина. Никакая изгородь его не удержит, если он решит пойти с нами… — Она улыбнулась. Жеребец заржал и забил копытом, как будто понял ее и согласился.

Эйдрис привязала узду к седлу, чтобы жеребец не споткнулся о нее. Как она и предсказала, Монсо пошел за ними, когда они начали спуск в долину.

Через несколько минут отряд вытянулся в цепочку. Джервон, не обладавший ночным зрением, ехал в середине.

К тому времени как они добрались до дороги, Эйдрис едва сдерживалась, чтобы не пустить лошадь галопом. Тревога за Алона грызла ее, как дикий зверь.

Они двигались на запад быстрой рысью, а девушка нервничала, впервые осознав, насколько обычные лошади уступают в скорости Монсо. Жеребец без всадника скакал впереди, принюхивался, словно хотел отыскать след хозяина.

Неожиданно Монсо бросил в ночь свой вызывающий крик и встал на дыбы. Опасаясь, что жеребец впал в бешенство, всадники натянули поводья, с тревогой наблюдая за кеплианцем, который нервно бил копытом по дороге. Полукровка закричал снова…

… и на этот раз получил ответ.

Резкий крик разорвал ночной воздух, и Эйдрис неожиданно увидела летящее к ней черное пятно. И различила белую букву V.

— Стальной Коготь! — ахнула она, увидев, что сокол сел на седло Монсо. Она знала, что обычно сокол не летает ночью, и сердце у нее забилось.

— Об этом соколе ты рассказывала? — спросил Керован.

— Да, — пересохшими губами прошептала Эйдрис. Птица посмотрела прямо на сказительницу и снова крикнула. — Он прилетел, чтобы отвести нас к Алону, — уверенно сказала девушка. — Алону грозит страшная опасность!

16

Стальной Коготь повел их. Он перелетал с ветки на ветку, иногда улетал на небольшое расстояние и кричал. Монсо шел вслед за соколом, а Эйдрис и вся ее семья следовали за кеплианцем.

Перед ними в темноте ночи тянулась дорога. Небо было затянуто тучами. Вначале они двигались по широкой часто используемой дороге, по которой Эйдрис добралась до Кар Гарудина, потом, где-то в земле клана Синего Плаща, от этой дороги на юг отделилась другая, поменьше. Эта боковая дорога вскоре превратилась в заросшую тропу с колеями от повозок.

Все, кроме Джервона, могли в случае необходимости призвать ночное зрение, поэтому по очереди ехали впереди. Так никому не приходилось слишком уставать. Когда впереди ехал Керован, Джервон держался с ним рядом. И Эйдрис слышала негромкий голос Керована, иногда прерываемый вопросом или замечанием собеседника. Она догадалась, что Керован рассказывает своему вновь обретенному другу о прошедших годах.

До рассвета оставалось еще около часа, когда отряд добрался до Места Силы, где, возможно, находилась Яхне. Последний час всадники ехали по болотистой местности, дорога превратилась в звериную тропу, потом совершенно исчезла. Если бы не кеплианец и сокол, они заблудились бы.

Они огибали заросли кустов, и Эйдрис, которая ехала впереди с Хианой, увидела, как Монсо остановился. Жеребец фыркнул, выпятил верхнюю губу, оскалил зубы, как будто почувствовал неприятный запах. Мгновение спустя подлетел Стальной Коготь и сел на седло Алона.

— Наша цель впереди, — негромко сказала сестра Эйдрис — Сокол говорит это.

Всматриваясь в темноту, Эйдрис усилила ночное зрение и разглядела впереди слабый свет. Он постепенно усилился и стал напоминать лесной пожар, который девушка однажды видела, — лесной пожар, прогоревший до углей. Но сказительница инстинктивно чувствовала, что это свечение не имеет отношения к простому огню или дереву. Свечение впереди казалось нечистым.

Кобыла Эйдрис Вьяр неожиданно остановилась, вытянув вперед уши, потом раздула ноздри. Сказительница почувствовала, как задрожала ее лошадь; потом без всякого предупреждения она наклонила голову и попятилась. Если бы Эйдрис не подгоняла ее вперед, кобыла повернулась бы и убежала.

Мерин Хианы тоже попятился. Даже в темноте сказительница различила белые кольца вокруг глаз испуганного животного. Сзади послышался голос Керована:

— Что случилось?

— Лошади, — негромко ответила Эйдрис — Они упираются. Чувствуют что-то впереди и не хотят подходить.

— Нам придется спешиться? — спросила Джойсана.

— Не знаю. Может быть.

Но после короткой схватки (и сильного удара по шее) сказительница сумела справиться со своей кобылой и послала ее вперед. Вьяр под ней дрожала, но Эйдрис, которая подчиняла себе Монсо, обнаружила, что с обычной лошадью справиться легче. А серый мерин Хианы Рейни пошел вслед за Вьяр.

Напрягая ноги, дрожа, кобыла шла вслед за Монсо к источнику света. Эйдрис показалось, что они въехали в мертвый лес. Но этот лес погиб так быстро, что листья не успели опасть с ветвей. Они светились белым фосфоресцирующим сиянием, как лишайники, растущие в пещерах. Стволы и ветви, на которых висели эти жуткие листья, были совершенно черными, как будто мгновенно сгнили. А со многих ветвей свисал мертвый серебристый мох, подобно шпалерам скрывая от наблюдателя глубины леса.

Если бы не отвратительный запах и не ощущение всеобщей неправильности, это место можно было бы назвать странно прекрасным. Путники остановились на опушке этого необыкновенного леса, и Эйдрис взглянула на Хиану.

— Что ты об этом думаешь, сестра? — спросила она, зная, что Хиана обладает способностью проникать в суть вещей и в будущее.

— Поистине перед нами случай, где прекрасное грязно, а грязное прекрасно, — ответила Хиана. — Если Алон пошел за волшебницей туда, в опасности не только его тело, но его внутренняя сущность. Умереть в таком месте значит лишиться всякой надежды на спасение или милосердие.

— Тропа. — Джервон, всегда сохранявший практичность, указал на отчетливую дорожку. — Но невозможно сказать, ведет ли она в нужное место.

— Если есть тропа, мы должны по ней пойти, — отозвался Керован. — Коснуться одного из этих деревьев, если их можно так назвать, все равно что нарываться на укус гадюки. — Эйдрис видела, что браслет, который он постоянно носит, засветился, как всегда, предупреждая о присутствии зла.

— А лошади выдержат? — спросила Джойсана, успокаивая своего каштанового жеребца. — Варрен нервничает уже здесь и не хочет входить.

— Монсо уже пошел, — воскликнула Эйдрис, указывая на кеплианца, который двинулся по тропе. — Быстрей, пока он показывает нам дорогу! — Она сжала бока Вьяр ногами, но потребовался еще один удар по шее, чтобы кобыла пошла за жеребцом.

Гнилые деревья (так называла их про себя Эйдрис) сомкнулись вокруг. Почва под копытами кобылы была серой и выщелоченной, лишенной жизни, стерильной и рассыпчатой, как тальк. Раз или два вдохнув, Эйдрис достала носовой платок и обвязала им рот и нос. Быстро оглянувшись, она увидела, что остальные последовали ее примеру. Лошадям явно не нравился этот «лес», но они перестали упираться.

Эйдрис охватило нетерпение, ей хотелось пустить Вьяр галопом, но после предупреждения Керована — не прикасаться к деревьям — сказительница сдерживалась… едва. Росла уверенность, что Алон в опасности, и наконец девушка начала дрожать, как натянутая струна арфы. Она вспоминала все их встречи, каждое мгновение вместе, и не имела сил остановить эти плывущие в сознании картины.

Лес, тихий и ядовитый, тянулся по обе стороны от них, но, к удивлению Эйдрис, пока они никого не встретили. Она все время ожидала увидеть новую группу Летящих на паутине. Если и существует лучшее место для жизни этих существ, она его не знает.

Оглянувшись, сказительница увидела, что браслет Керована ярко светится синим цветом, как в тот день, когда их с Джервоном едва не унес кеплианец. Но на этот раз не нужен талисман, чтобы предупредить их о Тени или сказать, что все они подвергаются серьезной опасности. Зловоние, окружившее путников, ни на минуту не дает забыть об этом. Стальной Коготь, нахохлившись, сидел на седле кеплианца, и Эйдрис поняла, что птица не хочет садиться на ветви деревьев этого неестественного леса. Девушка подумала, далеко ли еще до места: они уже проехали чуть ли не лигу.

Не успела эта мысль прийти ей в голову, как тропа кончилась. Неожиданно гнилые деревья расступились, открыв большую круглую поляну. «Луг» порос короткой сухой травой цвета древних лишайников. В центре возвышался громадный камень размером с большой дом.

Монсо, приветственно заржав, вылетел на луг. Эйдрис посмотрела в ту сторону и увидела на фоне массивного камня две фигуры.

Одну окутывал фиолетовый свет, исходящий от талисмана на шее. Руки человека были подняты в предупреждающем жесте, и фиолетовое сияние стояло перед ними, как щит. Вторая фигура, несомненно, Яхне, хотя на ней все то же бесформенное серое платье с капюшоном, скрывающим лицо. С концов ее пальцев срывались языки пурпурного пламени, они извивались, как змеи, и устремлялись к голове посвященного.

— Алон! — закричала Эйдрис, соскочила с кобылы и побежала, прежде чем Вьяр успела остановиться. — Алон!

Монсо поскакал к хозяину, но неожиданно, едва не упав, затормозил, как будто наткнулся на невидимую преграду.

Так оно и есть, обнаружила мгновение спустя Эйдрис, ударившись обо что-то неподдающееся. Она упала и лежала, не в силах вдохнуть. Мгновение спустя Керован схватил ее за руку и помог встать.

Сказительница в ужасе смотрела на происходящее. Очевидно, Алон утратил сосредоточенность, услышав ее крик, потому что в это мгновение его ударила одна из молний Яхне. Посвященный пошатнулся и опустился на колени, явно ошеломленный.

— Нет! — прошептала в отчаянии Эйдрис. Стоя за невидимой стеной, она вынуждена была беспомощно наблюдать. Увидев ее и остальных спасителей, Яхне громко рассмеялась, насмешливо поблагодарила, махнув рукой, и вернулась к своему делу. В ужасе Эйдрис поняла, что волшебница завершает заклинания, лишившие Силы Динзила. Недалеко от нее на «траве» лежал мертвый молодой олень с перерезанным горлом. Кровавый круг был почти завершен.

Эйдрис бессильно заколотила в невидимую преграду. В этот момент волшебница поднесла кинжал к своему костлявому запястью. Сейчас этот страшный круг будет закончен. Яхне запела.

Алон опустился на четвереньки, и вокруг него начал собираться туман.

— Алон! — закричала Эйдрис — Останови ее! Ты должен ее остановить!

Немного погодя молодой человек с трудом встал и с ужасом посмотрел на сгущающийся туман, который уже доходил ему до пояса.

— Нет! — всхлипнула Эйдрис. Она почти не сознавала, что рядом с ней появился отец. — Стена Яхне окружает ее со всех сторон? — спросила девушка у Хианы.

Приемная сестра кивнула.

— Я ее вижу. Преграда из бледного света высотой до вершин этих отвратительных деревьев.

— Вы можете уничтожить ее чары? — спросила умоляюще сказительница у Джойсаны и Керована.

Мудрая Женщина покачала головой.

— Я все время пытаюсь это сделать, но такое заклинание мне раньше не встречалось.

Радостно рассмеявшись, Яхне приблизилась к Алону. Посвященный пытался вернуть туман в землю, используя свечение своего хрустального талисмана. Но постепенно проигрывал схватку. Туман уже добрался до его груди. Эйдрис знала, что если туман полностью поглотит его, того Алона, который ей знаком, больше не будет. Он навсегда будет потерян — и для нее, и для себя.

— Алон! — закричала она. — Меч! Вспомни про меч! — Она знала, что холодное железо или сталь — мощное оружие против злого волшебства. А в рукояти меча, в голове грифона, есть железо кван, это проклятие Тьмы. — Меч! — Она сложила руки у рта, чтобы голос ее был услышан. — Попробуй меч!

Очевидно, оглушенный ударом Яхне, Алон покачал головой, одной рукой по-прежнему сжимая талисман. Эйдрис поняла, что он ее не слышит: заклинание Яхне каким-то образом приглушает и звуки.

Волшебница еще больше приблизилась к жертве. Монсо гневно закричал и встал на дыбы. Мощными передними ногами жеребец забил в преграду, но бесполезно.

Туман подбирался к подбородку Алона. Эйдрис повернулась к Хиане, в отчаянии сжала ее руки.

— Ты можешь послать мысль? — спросила она. Хиана колебалась.

— Могу обмениваться мыслями с отцом и матерью… и с Фирдуном. Иногда с тобой.

— Попытайся связаться с Алоном, Хиана! Попроси его использовать меч! Попробуй, прошу тебя! — Хиана нахмурилась, но послушно закрыла глаза и сосредоточилась.

«Меч, — думала Эйдрис. — Алон, воспользуйся мечом. Он может прогнать туман! Используй меч»!

Яхне, стоя прямо перед Алоном, продолжала петь, размахивая руками. Туман сгустился еще больше…

Алон, словно во сне, протянул руку за спину.

— Да! — прошептала Эйдрис. — Да, Алон! Меч… о, пожалуйста, воспользуйся им!

Посвященный наклонился, исчезнув из вида, потому что туман уже доходил ему до глаз. Эйдрис так крепко стиснула кулаки, что заболели руки, но не заметила боли. Меч! Он его достает из ножен? Что он делает?

Яхне отдала последний приказ, используя Слово, от которого воздух как будто свернулся и потемнел.

Туман перехлестнул через голову Алона. Эйдрис закрыла глаза, не в силах смотреть, но сразу же снова открыла их. Она не могла смотреть, но тут же обнаружила, что не может и отвести взгляд.

«Янтарная Госпожа, — молча взмолилась она. Из глаз ее полились слезы. — Помоги ему!»

Бледное свечение окутало руки волшебницы: Яхне начала вбирать в себя Силу Алона, как она сделала с Динзилем.

«Помогите! Кто-нибудь, помогите ему!»

Резкий крик прорезал воздух: что-то маленькое, черное, упало на Яхне, как камень, острые когти нацелились ей в глаза. Единственный, кто смог преодолеть преграду, — Стальной Коготь!

Волшебница пригнулась, едва избежав удара крылатой смерти, обрушившейся с неба. Пурпурный свет, окутывавший ее руки, дрогнул, совсем погас, когда она подняла руки. С ее пальцев сорвалась темная молния, ударила маленькую фигурку с белым V на груди…

… и в тот же момент из тумана, окутавшего Алона, показалось лезвие клинка Эйдрис, разрубая туман, словно твердое вещество. Разрубило, проделав отверстие; и прежде чем Яхне поняла, что ее пленник собирается ускользнуть, Эйдрис смутно увидела, как Алон вышел из туманного столба.

Расставив ноги, чуть пригнув колени, вытянув руку — именно этому выпаду она его учила, — и он справился с ним превосходно. Лезвие молниеносно пролетело расстояние между ними, коснулось серого платья на груди волшебницы и пронзило ее насквозь.

Яхне издала крик, в котором смешивались ярость и боль.

Туман рассеялся, волшебница упала — и лежала неподвижно.

В то же мгновение Эйдрис и все остальные шатнулись вперед: преграда, которая сдерживала их, исчезла.

— Алон, о Алон! — Сказительница побежала к посвященному, схватила его за плечи, радостно обняла, но он ответил ей объятием лишь на мгновение. С мрачным выражением лица отстранил ее и подошел к маленькой фигурке, лежащей на земле рядом с умирающей волшебницей.

Эйдрис негромко заплакала от боли и жалости. Стальной Коготь еще не умер… но скоро умрет, это было ясно.

— О, нет! — прошептала девушка.

Вячеслав Удовик

Слезы стояли в глазах Алона, он прижал к себе умирающего сокола.

— Стальной Коготь… — горестно прошептал он — Ты меня спас…

ВОРОНЦОВ

Эйдрис осторожно коснулась сильного клюва, посмотрела в глаза, которые уже затягивала пелена смерти. Ей показалось, что она увидела во взгляде птицы странное удовлетворение. Алон удивленно посмотрел на нее.

— Стальной Коготь… доволен, — прошептал он.

«Semper immota fides» (Всегда непоколебимая верность) Девиз рода Воронцовых
Эйдрис кивнула, неожиданно поняв.

— Он завершил поиск, который один держал его живым, верно? — спросила она. — Он умер довольный, зная, что отомстил.

Алон кивнул.

Люди с властью и с богатством должны так жить, чтобы другие прощали им эту власть и богатство. М. С. Воронцов
— Яхне… в ночь смерти Джонтала там была Яхне. Она поставила ловушку… на меня. Но умер Джонтал…

Глава I

Глаза Стального Когтя в последний раз свирепо блеснули; потом птица неожиданно напряглась, дернулась несколько раз и поникла. Алон глотнул, повернулся и отошел к Монсо.

ДОЛГОЕ ОЖИДАНИЕ

Эйдрис двинулась за ним, но Джервон схватил ее за руку.

— Нет, — мягко сказал ее отец. — Дай ему возможность погоревать в одиночестве. Он этого хочет.

Граф Роман Илларионович Воронцов (1717–1783) имел полное право гордиться своими сыновьями Александром и Семеном Романовичами, а также своей младшей дочерью княгинею Екатериной Романовной Дашковой (1743–1810), которая более десяти лет возглавляла два высших научных учреждений России — Петербургскую академию наук и художеств и Российскую академию.

Сказительница глубоко вздохнула, потом кивнула Они смотрели, как Алон подошел к Монсо, потрепал его по шее, потом осторожно и нежно завернул тело сокола в свою рубашку. Привязал сверток к седлу. Без объяснений сказительница поняла, что он хочет похоронить птицу в чистой земле.

Александр Романович (1741–1805) с детства отличался трудолюбием, усидчивостью, прекрасной памятью и глубоким интересом к знаниям. Он незаметным образом научился французскому языку, а отец позаботился, чтобы оба его сына и родной язык знали в совершенстве. С пяти-шести лет Александр обнаружил наклонность к чтению книг. К двенадцати годам он был хорошо знаком с сочинениями Вольтера, Расина, Корнеля, Буало и других французских писателей.

Эйдрис повернулась к своей семье и увидела, что Джойсана и Хиана склонились к Яхне. Сказительница слегка удивилась, видя, что волшебница еще жива, хотя было ясно, что никакой целитель ее не спасет.

Сочинения Вольтера были весьма популярны в России в XVIII веке. Но их могли читать только те россияне, которые владели французским языком. Можно было встретить труды Вольтера в переводах на английский и немецкий языки. Но на русском языке не было издано ни одного произведения французского мыслителя.

В тринадцать лет Александр познакомился с новой философской повестью Вольтера «Микромегас». Космическая тема, путешествие героев повести между планетами, их приключения на земном шаре поразили воображение подростка. И он решил перевести повесть на русский язык.

Опустившись на колени рядом с волшебницей, Эйдрис смотрела на нее, думая, какой маленькой и сморщенной она теперь кажется. Яхне открыла глаза, посмотрела на нее, и молодая женщина увидела, что блеск безумия в глазах колдуньи исчез. Волшебница с трудом дышала.

В 1755 году в Петербурге стал выходить первый в России «ученый журнал» — «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие», рассчитанный на широкий круг читателей. В этом журнале в январском номере за 1756 год и был напечатан русский перевод «Микромегаса». Это была первая публикация сочинения Вольтера на русском языке и вообще первый перевод повести «Микромегас» с французского на иностранный язык. В том же году в «Ежемесячных сочинениях» был напечатан переведенный Александром назидательный рассказ Вольтера «Мемнон, желающий быть совершенно разумным».

— Я… я умираю? — прошептала она. Джойсана поколебалась, потом кивнула.

Почти каждый день Александр бывал в доме своего дяди вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова (1714–1767). Политики, ученые, писатели, художники, дипломаты, посещавшие этот дом, с удовольствием беседовали с любознательным и серьезным юношей. Нередко в гости к Михаилу Илларионовичу приходил друживший с ним Михаил Васильевич Ломоносов, который, видимо, также не отказывался отвечать на вопросы пытливого племянника вице-канцлера.

— Да. Я помогла бы тебе, если бы могла, но твоя рана мне не под силу. — На лице умирающей женщины выступил пот.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна, супруга великого князя Петра Федоровича, познакомившись с Александром, сказала, что не может достаточно нахвалиться им. Она назвала его в высшей степени обещающим молодым человеком.

— Да… я чувствую… Больно… очень больно…

В должности вице-канцлера М. И. Воронцов значительно способствовал восстановлению дружеских отношений между Россией и Францией. В 1756 году в Россию прибыл новый французский посол маркиз де Лопиталь. Посол, естественно, стал желанным гостем вице-канцлера. В его доме он познакомился с Александром, высоко оценил способности и жажду знаний юноши и заявил, что для продолжения образования ему необходимо отправиться во Францию.

— Прости, — сказала Джойсана. — Если хочешь, я спою, чтобы тебе не было больно. Этим я могу облегчить твою смерть.

Лопиталь рассказал, что в Версале открылась военная школа легкой кавалерии. Школа находилась под покровительством французского короля, и принимали в нее представителей только самых знатных фамилий Франции. Но маркиз был уверен, что из уважения к императрице Елизавете Петровне и ценя заслуги Михаила Илларионовича в укреплении русско-французских отношений, король Людовик XV разрешит принять в это привилегированное военное училище племянника вице-канцлера.

Волшебница кивнула.

— Где Алон? — прошептала она.

Французский король разрешил, императрица Елизавета Петровна дала согласие, и в конце февраля 1758 года Александр покинул Петербург. Ему было шестнадцать лет, и он гордился тем, что отец отпустил его в далекое путешествие одного, без гувернера. А Роман Илларионович, хотя и полагался на благоразумие сына, руководствовался в своем решении, по всей видимости, не только педагогическими, но и экономическими соображениями.

Эйдрис торопливо поманила Алона, который уже приближался к ним. Подойдя к женщине, которая заботилась о нем в детстве, он опустился на колени и взял ее руку.

По пути во Францию, пересекая одну европейскую страну за другой, Александр оказался в Мангейме, небольшом немецком государстве. И узнал, что у главы этого государства гостит Вольтер. «Так как я всегда восхищался произведениями Вольтера, — напишет Александр Романович много лет спустя в своих воспоминаниях, — то и был в неописуемом восторге от того, что имел случай его видеть»1[1].

— Прости, — негромко сказал он. — Мне очень жаль. Я хотел бы найти другой выход.

— Не… твоя вина, — шепотом ответила она. — Теперь я ясно вижу… давно уже так не могла…

Александр решил задержаться в Мангейме. Днем он встречался с Вольтером и подолгу беседовал с ним, а вечерами смотрел в местном театре его трагедии. Перед прощанием юноша с благодарностью выслушал советы Вольтера касательно его будущих занятий во Франции, а знаменитый француз в одном из своих писем в Россию с похвалой отозвался о своем новом знакомом. В дальнейшем между великим мыслителем и его юным почитателем завязалась переписка, которая продолжалась более десяти лет.

— Тише, — с трудом сказал Алон. — Не нужно говорить.

— Я должна… должна сказать, — настаивала Яхне. — Это все Великая Перемена… Великая Перемена… — Она задыхалась. — До него… я была волшебницей в Эсткарпе…

В письмах к Александру Вольтер неизменно выражал восхищение Россией и россиянами. «Я вижу, — писал он, — что русские говорят на нашем языке лучше, чем мы, и разбираются в сути вещей также лучше нас». А об Александре он написал, что тот наилучшим образом представляет великую национальную идею, выдвинутую Петром Первым2.

— Мы догадались об этом, — сказала Эйдрис. — И ты после Великой Перемены утратила свою Силу?

«Несомненно, я не заслуживаю всего того лестного, что вы высказываете на мой счет, и если любовь моя к литературе и велика, то именно вам, сударь, я этим обязан, с помощью ваших произведений постигнув, что в глазах мудреца единственные существенные преимущества — это преимущества ума и сердца, а все прочее — игра случая, и не более как дым»3, — так Александр ответил Вольтеру на его похвалы.

Бывшая волшебница кивнула.

— Я рассердилась. Хотела… чтобы сила вернулась… была моей всегда… — Джойсана осторожно вытерла губы Яхне тряпкой, смоченной в воде. Старуха (вся ее заимствованная «молодость» исчезла) с благодарностью слизала влагу. Джойсана помогла ей отпить из фляжки. — И тогда я узнала о тех… кто крадет Силу… о мужчинах. Их сила должна была стать моей…

С годами восхищение Вольтера молодым россиянином все более возрастало. «Что меня трогает больше всего, — писал он ему, — это ваш вкус в области прекрасных искусств, ваше совершенное знание нашего языка; действительно, нет никого, чье одобрение я добивался бы с большим желанием»4. Из другого письма, связанного с воспоминанием о давней встрече с Александром: «Ваша мудрость превосходит ваш возраст, и приятности вашей беседы меня очаровали. Я видел, что вы достойны более великих дел, в которых предстоит вам участвовать»5. Вольтер не ошибся — впоследствии Александр Романович стал вьщающимся государственным деятелем екатерининского времени и начала царствования Александра I.

Немного погодя она снова заговорила.

По прибытии в Париж Александр поспешил посетить театр, где шла трагедия Вольтера «Заира». Прогуливаясь по городу, он не пропускал ни одной книжной лавки. Наконец-то он мог утолить свою страсть к философским, политическим, историческим и иным сочинениям.

— Я бродила… долго… пришла в Гарт-Хауэлл… там меня приняли. Это тоже были… противоестественные существа… мужчины, владеющие Силой… но они показали мне путь… — Она передохнула и задергалась. Пот выступил у нее на лице, постепенно она стихла. — Заклинание. Аббат научил меня… заклинанию. Чтобы я отобрала Силу у тебя… — Она посмотрела на Алона. — Такова была цена… я готова была ее заплатить… с радостью. Прости меня за это, Алон.

— У меня? — Он явно удивился. — Но почему? Я никогда не встречался с обитателями Гарт-Хауэлла, не причинил им никакого вреда. Я находился за полмира от них. Почему я?

Завершив обучение в военной школе в Версале, Александр Романович отправился в путешествие по Европе, а затем поступил на дипломатическую службу. С 1761 по 1768 год он возглавлял русские посольства в разных европейских государствах. После возвращения на родину он какое-то время служил при дворе императрицы Екатерины II, а затем посвятил себя хозяйственным заботам — управлению имениями отца.

— Они боятся тебя… — шептала она. — Ты один из Семи. — Она взглянула на Эйдрис и на Хиану. — Они тоже. Семеро…

В 1773 году возникла необходимость назначить нового президента в Коммерц-коллегию, ведавшую вопросами внешней торговли России. Екатерина II не любила Воронцовых за их самостоятельность и несговорчивость, за их критическое отношение к ее фаворитам. Но в интересах дела императрица нередко поступалась своими чувствами. Так произошло и с назначением Александра Романовича. Екатерина Алексеевна не питала к нему симпатии, но она имела немало случаев убедиться в его незаурядных способностях, в его честности, бескорыстии и бережливости, в его требовательности и упорстве и посчитала, что только он сможет с успехом справиться с непростыми обязанностями президента Коммерц-коллегии.

— Что за Семеро? — спросила Эйдрис.

— Семеро защитников… защитников этой земли… Арвона, — ответила Яхне. Она дышала с трудом, и расслышать ее слова было нелегко. — Будет… Семеро. Последний еще… не родился. — Она посмотрела на Эйдрис. — Твой брат, — прошептала она. — Он последний. Если родится.

Императрица сделала правильный выбор. Александр Романович руководил Коммерц-коллегией более двадцати лет. Ни до него, ни после него никто не занимал эту должность так долго. И благодаря его умелому руководству Коллегия в значительной степени способствовала расширению внешних торговых связей России и развитию производительных сил страны. Коллегия обеспечивала ежегодный рост доходов государства за счет таможенных сборов. И императрица, постоянно испытывавшая нехватку денег в казне, не могла этого не ценить.

Эйдрис схватила старуху за руку.

— Что ты знаешь о моем брате? — спросила она.

В январе 1778 года в Коммерц-коллегии появился новый младший член — Александр Николаевич Радищев, будущий автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Очень скоро между президентом и младшим членом Коллегии сложились дружеские отношения. Причиной их быстрого сближения стали общие взгляды на положение в России.

— Обещай… обещай, что облегчишь мой уход… — сказала колдунья.

— Клянусь амулетом Гунноры, — поклялась сказительница. — Где мой брат, Яхне?

Александр Николаевич зачастил в дом Александра Романовича на Малой Морской в Петербурге, а в летнее время он навещал своего начальника в Мурине — воронцовском имении вблизи города. В беседах двух друзей о российских порядках родились многие идеи «Путешествия из Петербурга в Москву». Таким образом, А. Р. Воронцов стал невольным «соавтором» А. Н. Радищева. И кто знает, если бы судьба не свела этих людей, может быть, и не появилась бы эта книга.

— Здесь… и не-здесь. В камне и не-в-камне. В клетке, в плоти… аххх… — Со стоном она смолкла.

В 1779 году Екатерина II назначила Александра Романовича членом Правительствующего сената. Вскоре он стал одним из наиболее авторитетных сенаторов. К его голосу прислушивалась сама императрица. А те из сенаторов, кто путали государственный карман с собственным, ожидали его выступления с опаской.

По мнению Романа Илларионовича, у Александра Романовича, при всех его достоинствах, был один весьма существенный недостаток — он так и не собрался жениться. А Роман Илларионович мечтал о внуке, который унаследовал бы графский титул и состояние Воронцовых. Оставалась надежда на младшего сына.

Для Эйдрис слова ее не имели смысла. Девушка хотела попросить дальнейших объяснений, но Джойсана остановила ее.

Семен Романович (1744–1832) с раннего детства имел «страсть и неодолимый порыв к военному ремеслу». В семнадцать лет он получил звание поручика и был определен в гренадерскую роту лейб-гвардии Преображенского полка.

— Она больше ничего не скажет, дочь, — прошептала она. — Мы выполним наше обещание?

Во время дворцового переворота 28 июня 1762 года Семен Романович, как и другие известные Воронцовы (кроме княгини Е. Р. Дашковой), отказался изменить присяге, данной императору Петру III. Услышав, что гвардейцы Семеновского полка провозгласили Екатерину Алексеевну, супругу Петра III, российской самодержицей, он был крайне возмущен. «Нетерпеливый как француз» и «вспыльчивый как сицилиец» (так он сам о себе говорил), Семен Романович обнажил шпагу в защиту законного императора, но был обезоружен и взят под арест.

В связи с событиями 28 июня служба в гвардии, сыгравшей решающую роль в перевороте, Семену Романовичу стала противной. По его просьбе он был переведен из Преображенского полка в армейский полк, а затем добился отставки.

Джойсана и Эйдрис вместе негромко запели, и все видели, как морщины боли на лице старухи разгладились. Когда несколько минут спустя Яхне умерла, на лице у нее было выражение покоя.

В конце осени 1768 года Турция объявила России войну. Семен Романович обратился к вице-президенту Военной коллегии Захару Григорьевичу Чернышеву с просьбой снова принять его на военную службу и отправить в действующую армию. Далеко не все офицеры посчитали честь и защиту Отечества выше личного благополучия. 3. Г. Чернышев отметил с горечью, что Семен Романович — единственный, кто пожелал идти воевать, «тогда как со всех сторон сыплются просьбы об увольнении, которых получено уже больше 400-т»6.

Ей прикрыли лицо складкой ее плаща, потом отошли на противоположную сторону камня, чтобы впервые поговорить. Джойсана посмотрела на восток от места Тени.

В армии Семен Романович оказался в подчинении у Петра Александровича Румянцева. Своей храбростью и усердной службой он быстро завоевал расположение прославленного полководца и стал начальником его штаба. Он особенно отличился в битвах при Ларге и Кагуле, за что был отмечен орденом Св. Георгия, сначала 4-й, потом 3-й степени, и получил чин полковника. Его полк, находясь в авангарде, участвовал в успешных операциях под Силистрией.

— Рассвет наступает, — негромко сказала она. — Ночь мы пережили… несколько часов назад я в это не верила.

Героические действия полка объяснялись не только полководческим талантом и отвагой Семена Романовича, но и тем, что он был прекрасным воспитателем своих солдат и примером для офицеров. В январе 1774 года Семен Романович составил «Инструкцию господам ротным командирам» — это были конкретные рекомендации младшим офицерам по обучению и воспитанию нижних чинов.

Семен Романович считал, что важнейшей задачей офицеров является воспитание в солдатах чувства чести и «честолюбия, которое одно возбуждает на преодоление трудов и опасности, на все славные подвиги: честолюбивый солдат все из амбиции делает и следовательно все делает лучше».

Алон смотрел на своих спасителей.

Солдаты в русской армии рекрутировались в основном из крепостных крестьян. До армии их мир чаще всего ограничивался родной деревней, они робели перед своим барином и перед любым чиновником. А потому Семен Романович считал второй важной задачей ротных командиров истребление в нижних чинах крестьянского духа, крестьянской забитости и покорности, «дабы всякий умел говорить так, как солдату прилично, был бы смел, командира своего, если он за собой ничего дурного не знает, не опасался».

— Благодарю вас всех за то, что пришли мне на помощь. Без твоей мысли, — обратился он к Хиане, — я никогда не вспомнил бы о мече.

Не отрицал Семен Романович и такую меру воспитания, как наказание. «Наказывать должно лгуна, ленивого, неряху, пьяницу». Но надо смотреть, подчеркивал он в «Инструкции», «чтоб наказания не подходили к жестокости; довольно 30-ть или 40 палок». «А если более бить, сим человека не исправишь, а в лазарет отошлешь».

Семен Романович стремился укрепить в полку боевые традиции и развить в подчиненных сознательное отношение к воинскому долгу, к чести, к высокому призванию солдата. «Какая великая разница есть, — писал он в „Инструкции“, — командовать людьми прямо выученными, совершенно знающими долг своего звания и преисполненными благородного честолюбия, или такими, кои под именем солдата образ жития, образ мыслей и дух крестьянства сохраняют»7.

— Алон, это Хиана, моя приемная сестра, — сказала Эйдрис, вспомнив о приличиях. — А это лорд Керован и леди Джойсана, мои приемные родители. — Гордость прозвучала в ее голосе, когда она взяла за руку Джервона. — А это мой отец Джервон.

Успешное командование полком стало причиной конфликта С. Р. Воронцова с фаворитом Екатерины II Г. А. Потемкиным. Последний, будучи подполковником Преображенского полка (а полковником полка была сама императрица), предложил Семену Романовичу снова стать преображением. Однако тот, помня о событиях июня 1762 года, не принял это предложение. Потемкин посчитал отказ Семена Романовича проявлением высокомерия и надменности.

Алон каждому по очереди кланялся, но когда услышал последнее имя, удивленно замигал.

Из-за трений с Г. А. Потемкиным и из-за интриг некоторых высокопоставленных военных чинов Семен Романович решил снова проситься в отставку. Имелся и благовидный предлог — «воспаление в груди». Екатерина II, сделав несколько попыток уговорить строптивца остаться на службе, подписала необходимый указ.

По словам Семена Романовича, ни он, ни его брат не обогатились на службе, а напротив, должны были добавлять к должностному окладу собственные средства. Семен Романович тратил немало своих денег на нужды полка, и, чтобы сводить концы с концами, ему нередко приходилось входить в долги.

— Грязь Дахон подействовала! — воскликнул он. — Это… это удивительная новость!.. Сэр, — торопливо добавил посвященный.

Выйдя в отставку, Семен Романович решил поехать в Италию для восстановления здоровья. Но денег на поездку не было. Поэтому он вынужден был заложить свой петербургский дом и продать ценные вещи.

Джервон улыбнулся.

Из Италии Семен Романович возвратился в 1778 году. В том же году Р. И. Воронцов, его отец, был назначен наместником во Владимирскую губернию. В подчинении у Романа Илларионовича оказались также Пензенская и Тамбовская губернии. А в дальнейшем вместо Пензенской и Тамбовской губерний ему была подчинена Костромская губерния.

— Я у тебя в долгу, молодой чародей, — сказал он. — И судя по тому, что мне сказала моя дочь, нам с тобой есть о чем поговорить. — Он протянул руку. — Рад знакомству, Алон.

11 ноября 1775 года Екатерина II подписала важнейший закон — «Учреждения для управления Губерний Всероссийской Империи». В этом законе, в частности, определялись права и обязанности вводимых в стране новых должностных лиц — наместников или генерал-губернаторов: «Должность Государева Наместника, или Генерал-Губернатора, есть следующая: строгое и точное взыскание чинить со всех ему подчиненных мест <…> и людей о исполнении законов и определенного их звания и должностей, но без суда да не накажет никого; преступников законов и должностей да отошлет, куда по узаконении следует, для суда; ибо Государев Наместник не есть судья, но сберегатель Императорского Величества изданного узаконения, ходатай за пользу общую и Государеву, заступник утесненных и побудитель безгласных дел. Словом сказать, нося имя Государева Наместника, должен он показать в поступках своих доброхотство, любовь и соболезнование народу». Далее отмечается, что от генерал-губернатора зависит благоустройство в наместничестве, что он должен «пресекать всякого рода злоупотребления, а наипаче роскошь безмерную и разорительную, обуздывать излишества, беспутства, мотовство, тиранство и жестокости» и «вступаться за всякого, кого по делам волочат», а также предупреждать «всякий недостаток в нужных для жителей припасах, как то в хлебе, в соли и проч.»8.

Наступила очередь покраснеть Алону, но он схватил руку старшего, пожал и прямо посмотрел ему в глаза.

Таким был круг обязанностей Романа Илларионовича. Кроме того, предстояла кропотливая работа по делению новых губерний на уезды и по организации местных органов власти.

— Ты имеешь на это право… сэр. Я тоже рад встрече, Джервон. Ты счастливый человек. Мы не знали, подействует ли грязь Дахон на поврежденный мозг.

Роман Илларионович неустанно разъезжал по вверенным ему губерниям. Особенное беспокойство вызывали рекрутские наборы, которые обычно сопровождались массой злоупотреблений. Наместник старался лично наблюдать за проведением наборов. Но взяточничество и казнокрадство были настолько распространены в то время, что при всем своем старании Роман Илларионович не мог уследить за всеми подчиненными ему чиновниками. Однажды он узнал, что в Петербург поступили на него жалобы. В связи с этим Роман Илларионович писал сыну Александру, что прилагал немало труда для обеспечения благосостояния порученных его попечению жителей и не имел ни дня, ни ночи покоя, но стал жертвой клеветников. А поэтому предложил, чтобы из Петербурга были присланы проверяющие для ознакомления, с положением дел. Они, мол, увидят, что нет поводов для жалоб на него, что, напротив, многие прославляют Романа Илларионовича за то, с каким попечением, не думая о своем покое, заботится он о благополучии жителей.

— Действительно счастливый, — согласился Джервон. — Иметь такую дочь, как моя… Хотя, — добавил он, пристально посмотрев на Алона, — у меня складывается впечатление, что теперь придется ею делиться.

Но никто из Петербурга не приехал для проверки жалоб на Романа Илларионовича, и он остался на своей хлопотливой должности.

Рот у Алона слегка дернулся.

Шли годы. Семену Романовичу уже исполнилось тридцать шесть, а он, как и его брат, был все еще холост. Поэтому невозможно описать радость Романа Илларионовича, когда он получил из Петербурга письмо от старшего сына Александра с известием, что Семен Романович наконец-то собрался жениться. Избранницей его стала Екатерина Алексеевна (1761–1784), дочь адмирала Алексея Наумовича Сенявина.

Роман Илларионович ответил Александру Романовичу, что своим намерением жениться младший сын исполнил его давнишнее желание и что он находит Катерину Алексеевну достойной партией. Роман Илларионович был особенно доволен тем, что сын женится по любви, а не по другим резонам, не из-за приданого, например. Впрочем, приданое у дочери адмирала скорее всего было весьма скромное.

— Ты не только счастлив, но и проницателен, — сказал он.

Получил Роман Илларионович письмо и от А. Н. Сенявина. Алексей Наумович сообщал, что он согласен отдать дочь замуж за Семена Романовича и что она получила Всемилостивейшее Ее Императорского Величества на то соизволение. Заканчивается письмо словами: «Остается мне просить Вашего Сиятельства о принятии дочь мою в вашу Отеческую милость, и быть ей вместо меня. Она же будет стараться совершенно приобрести любовь будущего своего супруга, заслужить вашу к себе милость и быть завсегда отдохновением вашим»9.

Керован засмеялся, потом достал из седельной сумки хлеб и фляжку с водой.