— Скажи, меня нет, извинись...
— Ну да, поверит он мне — тебя нет, — пробубнил Паша, доедая на ходу остатки котлеты. — Подвели мы людей!
Татьяна прикрыла дверь, взялась собирать осколки.
— Если бы я была твоим отцом, я бы подписала...
В дверном проеме возник Леонидов с телефонным аппаратом в руках, протянул трубку Володе:
— Возьми.
— Я же сказал: меня нет.
— Возьми. Париж, —немного помявшись, добавил Леонидов.
Володя мгновенно подобрался. Он ждал этого звонка последние несколько дней. Ему следовало объясниться с женой. Сказать ей, зачем он срочно летит в Париж. Он легко поднялся, забрал телефон у Леонидова и вышел в гостиную. В кухню доносились обрывки разговора. Леонидов вытянул шею и прислушался. Он тоже ждал этого звонка.
—Алле... Здравствуй, родная... Только-только вошел. .. Как у вас? Как ты?.. Ну конечно соскучился... Да, я люблю тебя... Еще раз?.. Как?.. Громче? Я люблю тебя... Да ты что!
Татьяна резко закрыла кухонную дверь и нарочно шумно, чтобы Паша не смог разобрать ни одного Володиного слова, стала подметать разбитую посуду. Леонидов от досады скрипнул зубами:
— Не могу, какие же деньги уходят!
— Сволочь... — прошипела Татьяна.
— Что?!
— Доишь его, доишь!.. Когда же тебе хватит?
Паша внимательно посмотрел на Татьяну.
— О, что я слышу? Ты рот начала открывать... Запомни, ты здесь никто...
Татьяна, резко развернувшись, запустила намыленной губкой в Леонидова. Тэт едва успел закрыться руками и в полном изумлении прошептал, обтирая лицо:
— Соплячка.
Он поднял губку, медленно подошел к Тане и с демонстративной аккуратностью положил губку в раковину.
— А с кем это он разговаривает? Ты случайно не знаешь?
Татьяна молчала.
— А куда это он собрался? Правильно. В Париж. «Оу! Шанз-Элизе!» — вдруг запел Паша и, изобразив руками крылья самолета, «полетел» из кухни.
У двери он обернулся. Татьяна стояла на том же месте с веником в руках, готовая разрыдаться.
— Не отвлекайтесь, девушка. Подметайте.
Войдя в гостиную, он с удивлением обнаружил, что там никого нет. Трубка лежала рядом с аппаратом, из нее слышались короткие гудки. Паша положил трубку на рычаг и огляделся. Володина куртка висела на вешалке.
Он открыл двери в туалет и ванную — Володи не было. В спальне горел свет, но тоже пусто. Дверь в кабинет была закрыта. Паша толкнул ее — темно. На ощупь он подобрался к столу и включил настольную лампу. Володя лежал на небольшой кушетке, отвернувшись к стене.
— Володя! Володя, тебе плохо?
— Хорошо.
Паша облегченно вздохнул и уселся в кресло.
— Ну что, поговорили?
— Да. — Володя не поворачивался.
— Ты сказал ей?
— Не смог.
— Погоди, как это — «не смог»? Она же тебе больницу должна устроить! Как же она это сделает, если ты ей ничего не сказал?
Паша озадаченно разглядывал Володин затылок.
— Ладно... — задумчиво произнес он. — Я сам с ней поговорю, если ты не можешь. Завтра позвоню и... Делов-то...
— Я не поеду.
Володя сел на кушетке.
Паша не верил своим ушам. Он встал, прошелся по кабинету, опять сел, ожидая объяснений. Володя не моргая смотрел перед собой. Зазвонил телефон. Володя снова лег и накрылся пледом.
— Меня — нет.
Паша давно привык к Володиным фокусам. У того могло измениться настроение за одно мгновение. Могли стремительно возникнуть новые планы. Однако сейчас Пашу просто взбесил Володин тон. Володя не только не извинился, не посоветовался, ничего не объяснил — он попросту отмахнулся от Паши. И особенно это последнее: «Меня — нет!» Так даже с денщиками не разговаривают, тем более с друзьями, тем более с ним, с Пашей, который... А, ладно!
Паша подошел к телефону, надрывающемуся междугородними длинными звонками. «Опять изворачиваться? Врать? А ради чего? Понятно, если ради работы, ради его здоровья, ради заработка... А сейчас-то зачем? Ведь он даже не сказал: „Возьми трубку“ или: „Ответь, Паша“... Нет! „Меня — нет“».
Паша схватил аппарат и поставил его на кровать прямо перед лицом Володи.
— Наверняка Фридман. Сам с ним разговаривай! Надоело! «Буду — не буду! Еду — не еду!» Мы все отменили, мы людей подвели! Я неделю с твоими документами бегал, только чтобы ты лечиться поехал! Что?! Все псу под хвост?! А знаешь что? Ищи себе кого-нибудь другого — я не буду с тобой больше работать!
— Паша! — Володя попытался прервать Пашину тираду.
— Что — «Паша»? Ну Паша! А это, — он указал на надрывающийся аппарат, — Леня! Он теперь десять лет не отмоется. Что я ему скажу?
— Скажи, что едем.
Паша замер. Ему стало мучительно стыдно. Как он мог? Володя отказался лечиться, чтобы работать. Это его главное лекарство. Панацея от всех бед. Его броня. Работа! Как Паша смел даже подумать плохо о Володе? Орать и не дослушать самого главного? Едем! — вот что главное. Конечно, конечно едем! Паша схватил трубку.
— Да-да, соединяйте! — Он закричал, как будто хотел докричаться до другого берега реки. — Алло, Леня! Ну что тебе сказать... Володя согласен!
Из трубки донесся странный звук: не то кашель, не то ворчание.
— Делаем все так, как договорились.
На некоторое время трубка замерла, затем разразилась длинным монологом. Паша только периодически поддакивал.
В кабинет вошла Татьяна. Она села на корточки перед Володей. Подоткнула плед, чтобы ему было теплее. Взяла его ругу. Испугалась—какие холодные у него руки! Стала растирать его ладони, будто он обморожен. Володя вяло улыбнулся:
— Съезжу погреюсь.
— Добился своего Пашка...
— Не знаю, кто чего добился. Все так, как должно быть.
— Я в Узбекистане никогда не была...
Володя нежно обнял Татьяну за плечи:
—Танюша, это же не отдых. Там переезды, жара... Не надо.
Приоткрылась дверь, и в кабинет заглянул Леонидов с зажатой в руке телефонной трубкой.
— Володя! По сколько ставить, по три или по четыре?
— Решайте сами.
Паша, даже не успев снять руку с микрофона трубки, прокричал:
— Ставь по пять.
Трубка опять издала невнятный хрип.
— СТАВЬ ПО ПЯТЬ! — опять закричал Паша. — УСПЕЕШЬ ПРОДАТЬСЯ-ТО?
Он опять прикрыл трубку рукой и перешел на шепот:
— Володя, давай Толика возьмем на всякий пожарный.
— Валяй.
— Значит, гостиница. — Паша опять повысил голос. —Я, Володя, Сева Кулагин и, запиши еще, Анатолий Нефедов. Делать ничего не будет, он Володин врач. Ну не мне же платить. Не жмись. Меня тоже нет на сцене. И не кричи, я тебя хорошо слышу. При встрече, всё при встрече. Не по телефону. Не экономь на спичках. Мы чуть не сгорели. Пока! — Леонидов положил трубку и, потирая руки, вошел в кабинет.
— Володя, я умею работать! Я эти гастроли два месяца готовил. Потом отменил. Это было непросто. А сейчас за пять минут все назад вернул. Фридман счастлив! Вылетаем завтра. В девять заезжай за мной. Я поехал. Ты это, Володь... ты извини меня...
Володя добродушно кивнул.
Леонидов бодро прошел в гостиную, обулся и вышел из квартиры. Вслед за ним выбежала и Татьяна.
— Паша!
— Что «Паша»? Раз уж ты с ним, дурой быть нельзя. — Паша нажал кнопку лифта. — Он не просто Володя. Он актер, он гениальный человек. Ему нужна публика, успех, деньги. Да, деньги, а не сопли твои.
Открылись двери лифта. Леонидов зашел в кабину, нажал кнопку первого этажа.
— Позвони мне, пожалуйста, что у вас все в порядке, — только успела сказать Татьяна.
— Он сам тебе сто раз позвонит. — Дверь лифта захлопнулась, и Леонидов исчез.
Татьяна вернулась в квартиру и увидела странную картину. Володя стоял перед зеркалом в гостиной и тщетно пытался застегнуть джинсы.
— Как же я разжирел! — Он сопел, как ребенок, и, набирая воздух, стягивал на себе пояс. — Как же меня разнесло!
Татьяна прыснула:
— Это мои джинсы. Давай лучше я тебя соберу. Расстегни — порвешь.
Володя послушался. Дышать ему стало легче, но теперь он расстроился еще больше.
— А я смотрю — лежат. Думал, в них на сцену.
Татьяна пошла на кухню, но перед дверью оглянулась. Володя стоял в расстегнутых штанах и хитро улыбался. Татьяна, поняв, что он разыграл ее, подошла к нему, обняла, взлохматила волосы:
— Тебе сколько лет?
— Я тебе письмо написал. Прочтешь, когда уеду.
— Где?
— В кабинете на столе.
— Ага, буду я дожидаться.
Она помчалась в кабинет и увидела на столике лист бумаги, придавленный плетеной ручкой: «Таня! Все будет хорошо! Не сразу, но обязательно. Обещаю!!! Вовка».
* * *
июль 1979 года, Ташкент
В кабинете за большим столом для совещаний сидели человек двадцать руководителей различных подразделений КГБ Узбекистана. Вдоль стен на стульях разместились более молодые и подтянутые офицеры. Во главе стола — сам заместитель председателя комитета товарищ Исраилов.
Исраилов, полный пожилой узбек, говорил медленно и тихо, как Сталин, только с узбекским акцентом, не глядя на людей, а лишь изредка вскидывая на них глаза. Трубку ему заменяла толстая золоченая авторучка. Он все время как будто взвешивал ее на ладони или ловко вертел между пальцами.
— Зачем все так сложно? В отчете один концерт, а на самом деле пять. А афиши-мафиши по всему городу? А свидетелей — табуны?
— ...Единственным доказательством реальности концертов являются корешки билетных книжек, которые остаются в кассе после продажи билетов, — объяснил Виктор Михайлович. — Это документы строгой финансовой отчетности.
— Ну и заходи в кассу, бэри их. Чего еще? — Исраилов прокрутил ручку между пальцами.
— Если зайти в кассу и взять—они концерт покажут в отчете, товарищ генерал. Поэтому в конце концерта корешки билетов жгут. Концерт кончился — доказательств, что он был, нет. Нами завербован администратор Ташкентской филармонии. В материалах дела он фигурирует под оперативным именем Сибиряк. Он организовал гастроли Высоцкого.
Он же изымет корешки и передаст нам, а также даст необходимые следствию показания.
—А Сибиряк—это потому, что потом отправится в Сибирь? — Генерал театрально расхохотался, затем, выдержав паузу, грозно посмотрел на одного скучающего сотрудника: — Что? Неинтересно тэбе?
Сотрудник встал, вытянувшись.
— Я сказал вставать тэбе? Я, по-моему, ничего нэ сказал! — Генерал швырнул ручку на стол и перешел на крик: — По всей стране ездят! Грабят страну! Дэятэли культуры, пилиять! Если твой рожа известный — дэлай что хочешь? И что, никто нэ скажет нэт? Поручено нам, а нэ МВД. Мы еще докажем их бездеятельность... небескорыстную! Всё! Встали, пошли!
Все дружно поднялись и потянулись к выходу.
Дождавшись, когда все выйдут и Михалыч доберется до двери, генерал окликнул его, встал из-за стола и подошел вплотную.
— Слушай, Виктор Михалыч. Мы ж тэбя уже в пассив списали. А ты — нэт. Молодэц! Этот гастролер все знают. Знаешь, что будет, если ошибешься? Какие шаги предпримешь — минэ говори сначала.
Михалыч, стоя у дверей, нерешительно принялся было снова объяснять свой план действий:
— Сейчас главное—держать всю группу под контролем. Необходимо наружное наблюдение, прослушка, связь...
— Всех бэри. Техников, наружку, оперативников, ни в чем тэбе отказа нэ будет.
— Разрешите выполнять? — выдохнул Бехтеев.
— Иди!
Михалыч развернулся на каблуках и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Он любил свою работу. От рядового до заместителя начальника оперативного управления КГБ по Узбекистану он дослужился за двадцать лет, не миновав ни одной ступени. Он хорошо знал одно: мелочей не бывает. Вернее, вся его работа — это сплошные мелочи, каждая из которых имеет огромное значение. Когда он разрабатывал кого-нибудь, ему неважно было, с кем он имеет дело: с инженером, связанным с секретностью, перебежчиком, националистом или просто инакомыслящим. Он перепроверял рапорты подчиненных, изучал любую полученную оперативным путем информацию, корректировал свои планы и всегда радовался, находя неточность, ошибку или небрежность. В них-то все и дело!
Как-то, работая по наркотикам, он вычислил торговцев по анализам крови. У семи человек из группы подозреваемых были следы наркотиков в крови и моче, а у двух не было. Серьезный торговец, имеющий дело с большими объемами, никогда сам употреблять не станет. А дальше—дело техники. Когда знаешь правду, остается только слегка надавить. Анализы и есть та самая мелочь. Их взяли в специзоляторе, только чтобы выявить заразные болезни. И Михалыч эту мелочь не пропустил. Был лейтенантом — стал старшим лейтенантом.
Как-то, просматривая анкету вновь назначенного председателя профкома авиационного завода, он обратил внимание на то, что тот указал в графе «Знание иностранных языков» английский со словарем и арабский. «Что можно читать на арабском профоргу закрытого завода?» Обыскали квартиру. Нашли целый склад религиозной литературы.
Никакой интуиции—просто внимание к мелочам.
Если бы не угроза отмены гастролей, то по делу Высоцкого-Фридмана пока все шло гладко. Главное было — держать под контролем всю московскую группу. Дождаться, чтобы деньги появились у них, потом дождаться, чтобы местные закрылись документами. И брать всех скопом: москвичей — с деньгами, а местных—с документами. Затем уже начинать допросы: сначала индивидуальные, потом перекрестные.
Уязвимым местом оставалось непредсказуемое поведение самого Высоцкого. Он мог начать отпираться или просто замолчать. Что ему тогда предъявлять? Показания Фридмана? Скажет, что оговор. Не пацан же он. А предъявлять нужно будет записи телефонных разговоров, фотоматериалы с ним же самим, документально зафиксированное количество концертов. Вот тогда он заговорит. А если не заговорит —ему же хуже... Значит, необходимы прослушка и наружное наблюдение.
Михалыч написал заявку и получил подтверждение. А гастроли Высоцкого в Узбекистане по-прежнему оставались под вопросом. И только за час до совещания у Исраилова ему доложили: «Едет!» И еще — что в состав группы включен какой-то Нефедов. Это привлекло внимание Михалыча. Он почувствовал: вот она, мелочь! И может быть, решающая.
Глава восьмая
НЕФЕДОВ
Москва, 28 июля 1980 года
Толя не сразу понял, почему на него никто не смотрит и почему никто с ним не разговаривает, как будто и нет его вовсе. Сначала он думал, что завидуют. Ведь это он, Толя, оставался с ним до последнего. «Нет, на зависть не похоже...» Все шарахались от него, как от прокаженного.
Никто из Володиных друзей его, Толика Нефедова, и при жизни-то Володи за человека не считал. Так, ходит какой-то лекарь-аптекарь. Мирились, как с неизбежностью. Кто-то ведь должен был делать то, что делал он. И рисковать, и брать ответственность на себя, и с того света вытаскивать, и «лекарство» доставать. Толя большого уважения к себе и не требовал, но некоторые с ним даже не здоровались.
Вообще, все Володины друзья друг друга недолюбливали. Так уж вышло. Но сейчас, когда Володи не стало, все объединились: никаких больше обид, никаких проблем. Пришли люди, которых сам покойный даже на порог в последние годы не пускал. И только один он, Толик, по-прежнему изгой.
В день похорон ему стало ясно: все винят его в смерти Володи.
Из толпы, окружившей театр, выкрикивали: «А вы где были?», «Как вы допустили?», «Вы ведь его друзья! Что вы наделали?!. Толя поднял глаза и увидел — все смотрят на него. Не те, кто кричал, а те, кому кричали.
Он вошел в неосвещенное фойе, обвел глазами собравшихся. А они отворачивались или же упирались взглядом в переносицу.
«Кто и где был — не знаю. А я был рядом. Куда смотрел? Да туда же, куда и вы все, — себе под ноги. А что было делать? Как помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали? Да нет... Хочет. Но еще больше хочет чего-то еще... Неизвестно чего. Чего сам не знает. Чего нет вообще».
Он, Толя Нефедов, до конца жизни будет гордиться, что это он был с Володей при последнем его вздохе. Дата историческая — 25 июля 1980 года. «А вы, крикуны, где были?»
— Ты тоже считаешь, что я виноват? — спросил он у Пяти Леонидова, но тот отвернулся, обратившись к кому-то со словами: «В сторону, в сторону венки. Тут пойдут люди». И растворился в толпе.
Толя скрипнул зубами и пошел курить в зрительский туалет.
«Ничего. Когда-нибудь поймут и спасибо скажут. Сейчас не время. Сейчас надо молчать. Сейчас оправдываться — только хуже делать. Ему и близким. Вон сколько народу! Вся страна! Можно и стерпеть выкрики непонимающих, обезумевших от этой смерти людей. Да. Смерть—так смерть!»
Толя нагляделся на нее за семнадцать лет работы в реанимации. И только сейчас начал ощущать ее как реальность. Она — реальное существо. Она подкрадывается и вырывает человека из рук его друзей и близких. Она подбирается, когда все расслабятся, когда сон закрывает глаза, когда все вроде бы сделано, чтобы не было ее. Смерть вовсе не черная... Она, как зайчик солнечный, ослепит на мгновение — и все. Поздно! Хватились, а уже кончено!
А ведь Володя ему доверял. Подшучивал, конечно, над дремучестью Толиной, над шутками несмешными, но доверял. Доверял потому, что Толя мог то, чего не могли остальные. И понимал: дело не в медицине, не в диагнозах, дело в чем-то другом. В чем? Толя не мог сформулировать, но чувствовал. Поэтому не причитал, не мучил Володю нравоучениями. Просто делал то, что надо. Доставал «лекарство», выводил из «пике», а главное, был готов. К чему? Сам не знал. Но был готов!
— Почему заснули ученики Иисуса? — Толик обратился к пожилому мужчине, застегивающему штаны. — Рыбаки ведь неделями не спят, когда рыба идет, а половина учеников были рыбаками. — Мужчина застыл в изумлении, глядя на Нефедова через отражение зеркала. — Почему же они спали, когда Он молился? А это не они спали—это «их спали»... Не мы живем жизнь, жизнь живет нас.
Мужчина, закончив мыть руки, ретировался к двери.
— Извините, я не понимаю, — произнес он и вышел.
«Конечно не понимаете... и никогда не поймете!»
Толя уставился на себя в зеркало. Взъерошенный, бледный, с красными слезящимися глазами, как будто после суточного дежурства. Он отвернулся от своего отражения.
А вот Володя — понимал, что Толик знает про него, про его жизнь, про его законы больше других. Володя надеялся на него. Он понимал, что Толя — это только инструмент, скальпель в руках хирурга. А «хирург» взял да и убрал скальпель. Решил — всё! Отключаем от аппарата. Резать не будем. Всё!!!
Уже после Бухары Толя поверил, что получает четкие указания «оттуда» — как помогать, сколько и что колоть, как стабилизировать... Он иногда сам удивлялся — как медик, как профессионал — своим действиям, манипуляциям и препаратам, которыми пользовался. Однако непостижимым образом все получалось.
«Никто бы ничего не смог сделать. Даже иностранцы. Про наших и говорить нечего. Все бы стали лечить советами, против воли запирать, чесать затылок, пугать. А надо было просто доверять ему и интуиции своей. Как в том же Узбекистане».
—Таких машин только две в Москве. Одна у Володи, другая у Брежнева. Ладно. Работайте. — Толя снял халат, кинул его внутрь скорой, достал сумку и вразвалочку направился к «мерседесу». Через секунду он уже сидел на заднем сиденье.
— Вот вам жизнь! — едва поздоровавшись, начал он заготовленную заранее историю. — Вызывают. Молодой парень — сильное удушье. Подключаем к аппарату, вентиляция легких, делаем рентген—повреждений никаких! Прощупываю руками трахею— чувствую: какой-то предмет. Смотрю снимок — ничего. Вот тебе раз, думаю. И тут до меня доходит. Не поверите! Чекушка! Пил с горла и уронил, и она там стоит. А на рентгене не видно — она ж стеклянная. Я говорю дежурному: «Режь!» А он боится. Я ору: «Режьте, суки, а то сдохнет!» Ну, в общем, разрезали! Вынули — точно чекушка! Но, правда, не довезли, помер по дороге. — Толя откинулся на сиденье, готовясь насладиться произведенным эффектом.
Повисла пауза.
Сидевший рядом с Володей Леонидов, не оборачиваясь к Нефедову, буркнул:
— Мерзость. Зачем ты это рассказал?
— Ну как? Может, для новой песни сюжет, а, Володь?
— Охренительная песня получится! Видишь, Володь, ты мучаешься, ночами не спишь, а тут Толик минуту в носу поковырял — и песня.
— Что значит — «в носу»? Так все и было, — в голосе Нефедова промелькнула обида.
— Ага, было. Только не шкалик, а бутылка шампанского, — не унимался Леонидов. — Нет! Ведро с краской. Маляр он был. Полез на лестницу, чихнул. .. — Леонидов раздражался все больше и больше.
— Не веришь? Да у ребят спроси... Две бригады работало!
— Ага! Сейчас... Ребята!
Вдруг «мерседес» резко затормозил.
— Сейчас вернемся и спросим! — с азартом предложил Володя.
— Мы же опаздываем! — растерянно произнес Леонидов. — Кто ж тебя за язык тянет все время? — Он энергично развернулся к Нефедову.
Толя растерялся.
— Они уже уехали... наверно...
— Уехали? Тогда ладно!
«Мерседес» снова набрал скорость.
— Ты тоже не веришь? — после небольшой паузы спросил Нефедов у Володи.
— Какая разница? История классная. Смерть — она всегда кружит вокруг. А потом — опа! И нету.
— Кого? — не понял Паша.
— Никого.
Паша не нашел в ответе ни юмора, ни смысла. Он озабоченно оглянулся по сторонам, посмотрел на часы.
— Полу-люксы на третьем этаже. Там по броне Фридман уже заселен и Леонидов Павел. На четвертом Кулагин, Нефедов — простой двухместный. Четыреста одиннадцатый. Ну и люкс, он один у нас. Вот.
Она остановилась возле двери в номер и испуганно взглянула на Михалыча.
— Открывайте... открывайте! — приказал Михалыч.
Дрожащими руками она долго не могла открыть дверь, и помощник Михалыча Кибиров взял у нее ключи и открыл сам.
— Вы можете быть свободны, — сказал Михалыч директрисе и вошел в номер. — Ого! Это что ж — на одного? — Он обошел трехкомнатный люкс, наблюдая, как его группа фарширует номер микрофонами.
Техники прошлись по помещениям, заглядывая в спальню и ванную и на ходу распаковывая оборудование.
Михалыч присел в кресло. Он давно прикинул объем работ на все предстоящие гастроли. Нужно было оперативно перекидывать оборудование из одного города в другой. Гастрольная бригада должна была перемещаться по маршруту Бухара-Фергана-Навои-Учкудук-Ташкент. В каких гостиницах забронированы места, известно. Нужно было опережать гастролеров хотя бы на несколько часов.
— Все заведено на коммутатор, — тихо отчитался Кибиров. — Мы этот номер еще в прошлом году оборудовали.
— Хорошо.
Из соседней комнаты послышался голос техника Тимура:
— Виктор Михалыч! Тут кое-где провода целы, но микрофоны оторваны.
— Как — оторваны?
— Они же импортные... Для дома, для семьи, как говорится...
— Найти и вмонтировать.
— Но, Виктор Михалыч...
— Головы поотвинчиваю.
Михалыч вышел из номера, за ним потянулись все остальные. Открывая дверь, Михалыч едва не пришиб директрису.
— Уважаемая! Нам необходимо заселиться. Наших сотрудников — двенадцать человек. Плюс я. Счет — на управление.
— Извините, бронь у нас только именная, нужны паспортные данные.
— Не нужны. Селите поштучно. Всё. — Он повернулся к Кибирову. — Работай, а я в аэропорт.
Глава девятая
СЕВА
Москва, 28 июля 1980 года
Было уже поздно. Все расходились. Севке не то чтобы не хотелось уходить из Володиной квартиры — просто он не понимал, куда и зачем ему сейчас идти. Он сидел за столом, пил не останавливаясь, ни с кем не разговаривал. Водка не опьянила, а пришибла. Ни одной мысли, ни одного желания. Пустота. Все. Ничего больше не будет. То есть, наверное, будет, но...
Рядом сидел Володин сын. Он тоже молчал. Молчал уже несколько дней. Севе показалось, что надо бы ободрить его.
— У тебя все будет хорошо! — сказал он Никите, потрепав его по голове.
— А давайте за это и выпьем! — подхватил кто-то из присутствующих. — Никита! А ты чем вообще занимаешься?
— Давай за тебя, за Аркашу!
Выпили и поговорили. Что нужно сделать, чтобы детям было хорошо.
— Все сделаем!
— Все будет хорошо. Ну, я, пожалуй, пойду.
— Я тоже...
— И мы тоже пойдем.
Женщины убирали со стола, за которым молча сидели Сева и Никита.
— Ты знаешь, что год назад было то же самое? — вдруг прервал молчание Сева.
Никита кивнул.
«Странно! Откуда ему знать? — подумал Сева. — Хотя Володя мог рассказать. Да нет, никогда бы он не рассказал. А кто-то другой, кто был там — Паша, Таня, — они могли...»
— Я ведь тогда ничего не знал... То есть знал, конечно. Но у него же всегда: «Я в порядке! Я в норме!» Я и верил. А ты?
Никита снова кивнул.
«Чего это я вдруг вспомнил?—задумался Сева. — Ах, да! Ребята, какого-то кагэбэшника выгнали из квартиры. Он же из Узбекистана».
— Да спите вы. Это я.
— Что ты там устроил? Что ты потерял?
— Галя, спи... И успокой маму.
— А может, не надо ворочать ничего в половине третьего?.. — откликнулась мама.
— Мне улетать утром.
Из комнаты вышла жена:
— Куда ты едешь? Почему вечно все наспех? Мама вчера делала генеральную уборку — теперь не найдешь ничего.
Из комнаты выглянула разбуженная дочь.
— Спи, маленькая. Иди. У девочки завтра экзамен.
Галя помогла мужу собраться. Потом, когда все угомонились, они с Шлей вдвоем сели на кухне и долго еще трепались и хохотали.
— Вот ведь Пашка! Позвонил среди ночи — «летим»! Сначала отменил, а теперь — «летим». Володя лежал в больнице, но ушел. И вот решили ехать. Не пропадать же деньгам? А деньги нам очень кстати. Но как-то странно, почему все ночью?
—Ты знаешь, я тебе не успела сказать... Пока ты был на спектакле, звонила Володина мать, искала Володю, плакала. Говорила, что боится за него, что врачи настоятельно рекомендуют вернуться в больницу, а то может быть плохо.
— А Пашка позвонил час назад, сказал, все нормально, — удивился Сева. — Сказал: «Едем! Ты как?» Я: «Да никак. Еду, конечно».
* * *
До самолёта оставалось полтора часа. Сева выскочил на улицу поймать машину. Не тут-то было. Поехал на Центральный аэровокзал. Автобус на Домодедово уже ушел—следующий через час. Таксист озверел, затребовал червонец да еще взял семью с чемоданами — и с них червонец, а по дороге сломался. Наконец остановил коллег и распихал пассажиров по двум машинам.
Когда Сева вбежал в здание аэропорта, регистрация уже давно закончилась.
Севка подбежал к стойке регистрации, и женщина в аэрофлотовской форме с рацией сразу же повела его на посадку.
— Кулагин? — переспросила она. — Пойдемте скорее!
— Так мне на Ташкент.
— Я знаю. Меня предупредили о вас.
Она потянула Севу к служебному входу и, минуя зону досмотра, через длинный темный петляющий коридор вывела его на залитое солнцем взлетное поле. На секунду Сева прищурился от яркого солнца и остановился, а когда открыл глаза, то увидел, что женщина бежит впереди метрах в двадцати и кричит:
— Быстрее, за мной, борт заждался вас уже!
Сева устремился за ней. Пробежав метров пятьсот мимо мирно стоящих самолетов, они свернули на резервную полосу и оказались перед готовым к взлету лайнером «Ил-18», у которого были задраены люки. По команде женщины с рацией подогнали трап, и Сева быстро, еле справляясь с дыханием, поднялся на борт. Войдя в носовой отсек и вытерев пот со лба, он сразу увидел Володю, а недалеко от него — Пашу и Толика. Кресло рядом с Володей пустовало, и Сева двинулся к нему, на ходу задевая пассажиров вещами. Проходя мимо Леонидова, он кивнул.
— Скажи спасибо Володе, — буркнул Паша, — а то давно улетели бы без тебя!
— Извините! — еле слышно произнес Сева, обращаясь не то к Паше, не то к пассажиру, которого случайно зацепил.
Подсев к Володе, Сева шумно выдохнул и пристегнул ремень безопасности.
— Володя, что ты делаешь? Что все мы делаем?
— Как что? Работать едем.
— Это-то я понимаю. Но так нельзя, невозможно!
— Так едем же.
— Мама твоя звонила вчера.
— А-а-а... — протянул Володя.
— Все всё понимают. Я понимаю, Пашка понимает, даже этот клоун... — он указал на сидящих через несколько рядов Нефедова и Леонидова.
Нефедов рассказывал Леонидову очередную медицинскую байку. Он был распален рассказом настолько, что не замечал, как кричит на весь салон:
—... Скальпелем прокол сделать не может — пацан. Жирная слишком бабка — не достает скальпель. Я говорю: «Несите нож кухонный!» Закудахтал: «Как?..»Забегаю на кухню—там нож, вот такой, над газом его и в комнату. Ка-а-ак дал! Брызнуло по всей комнате — гной, моча, всё вместе... но спасли!
— На, почитай. — Паша сунул Нефедову газету «Советский спорт».
— Да на хрена мне этот спорт!
Все еще тяжело дыша, Кулагин начал возбужденно шептать на ухо Володе, как будто их кто-то подслушивал. Он даже воровато оглянулся по сторонам.
— Послушай меня. Притча суфийская есть. Давно хотел тебе рассказать.
— Суфийская? Занудство какое-нибудь?
— Ну почему же... Сказка. Дервиш решил через море перелететь...
— Зачем?
— Ну надо было ему. Не перебивай. Находит он орла гигантского, тот говорит: «Возьми еды. Если силы у меня будут кончаться, обернусь к тебе — кидай мне». Летят. Орел устал. Оборачивается. Дервиш кидает ему. Орел сожрал. Дальше летят. Орел опять оборачивается. Так все, что с собою взял, он ему и перекидал. А орел опять оборачивается. Ну тогда герой руку себе отрезал и кинул. Долетели.
— В чем мораль? — Володя перестал улыбаться и внимательно смотрел на Севу.
— Рано или поздно запасы кончаются. Все. Силы душевные, всё, что знаешь, умеешь. Орел падает. Вот ты и кидаешь ему самого себя. Может, хватит? Может, долетели уже?
— Все правильно. Очень похоже. Руку отрезать? Я, ей-богу, отрезал бы. Никому не нужна рука моя.
— Володя! Твой орел тобой уже обожрался, — почти кричал Сева. — Разжирел на тебе. Хватит! От тебя же не осталось ничего. Этот способ не работает.
— Почему не работает? Все работает. — Володя мрачно усмехнулся. — Летим.
— Нет, все бесполезно. Тебя надо просто брать в охапку и тащить. Ну-ка вставай. Пошли.
Сева попытался вскочить, но ремень безопасности так впился ему в живот, что он только крякнул. Володя, улыбаясь, смотрел на друга. Самолет начал разбег по полосе.
— Успокойся. Все хорошо.
Он протянул Кулагину взлетный леденец. Тот разжевал его в секунду и расстроенно забубнил:
—Девчонки мои... тоже... надавали заданий: платочки, браслеты, но главное — ковер. Еще дыню хотят. Я бы лучше вообще фруктов привез, и все. Зачем ковер? Куда его?
Володя смотрел в иллюминатор. Самолет быстро набирал высоту.
— Да.
— Что «да»?
— Ковер, Севка, только со мной, по коврам я спец!
Самолет набрал нужную высоту и выровнялся.
За иллюминатором открылся ватный ковер из облаков. По салону стали свободно передвигаться пассажиры. Володя откинул кресло и закрыл глаза.
* * *
При посадке самолет несколько раз сильно тряхнуло. Заплакали дети, с полок посыпались вещи. Володя мгновенно проснулся.
— С мягкой посадкой!
— Да уж! — Севка растирал ушибленное о переднее кресло колено. —Хорошо начинаем.