Я вернулся, поднялся в седло. Интересно, как звали моего трофейного битюга раньше? Нрав у него спокойный. До сих пор он у меня без клички. Как-то надо назвать. Предложу-ка я домашним конкурс на лучшую кличку для мерина.
К моему удивлению, спор об имени трофея разгорелся нешуточный. В итоге решили остановиться на Клинке. «Сивка» или ему подобные — уж очень избито. Почему всплыло это имя, я уже не скажу, но впредь мерина называли именно так.
Стоило поджить моей ране, как резко увеличился поток пациентов. Успешное лечение князя или осада города привели к такому итогу — непонятно. Но теперь с утра и до вечера, с небольшим перерывом на обед, я осматривал больных, назначал травы, делал мануальную терапию, оперировал.
Были ранения, полученные горожанами на городских стенах, — этих я принимал вне очереди и без оплаты. С больных брал по совести: с бедных — полушку, а с купца — и серебряный рубль.
Илья, глядя на мою работу, как-то сказал мне:
– Так это ты – главный свидетель?
— Вот кем мне надо было стать, а я в купцы подался.
– Верно.
– Так я и знал! И что за кус швырнул тебе Паркер?
Эх, Илья, для этого надо долго учиться, к тому же далеко не всякий сможет возиться в крови, гное, в дерьме. А если принять во внимание, что ты вкладываешь в пациента знания и душу, но болезнь оказывается сильнее, и пациент умирает, то завидовать нечему. У каждого, даже выдающегося врача, своё кладбище пациентов.
Через месяц пришло радостное известие — подмога от государя уже близко, в одном дневном переходе. Все предвкушали скорое снятие осады.
И вот наступил этот день. Я взобрался на городскую стену. С западной стороны раздались крики, пушечные и мушкетные выстрелы. Часа через два показались отступающие в беспорядке шведы.
Пушкари Пскова открыли частый огонь по позициям неприятеля, а вскоре распахнулись сразу трое городских ворот, и на помощь наступавшим ратям Ивана Грозного выехали псковские дружины.
И дрогнули шведы, побежали, бросая палатки, пушки, повозки с имуществом.
Жители Пскова стояли на стенах крепости и радовались — подбрасывали шапки, обнимались, орали что-то невразумительное. Слава богу, конец осаде. Хотя продукты в крепости ещё были, но почти всю живность — кур, гусей, поросят уже съели.
Продлись осада ещё месяц — и подъели бы сухари, сало и крупы. Вот тогда пришлось бы совсем туго.
Рати русские уходили от города все дальше и скрылись за лесом. У пушек остались канониры и дозорные. Все прочие со стен ушли — кто домой, а кто и в кабак — праздновать освобождение. Вино лилось рекой, и к вечеру твёрдо на ногах стояли лишь дети.
Мы у себя дома тоже накрыли стол, выпили вина — но в меру. Ни я, ни Илья трезвенниками не были, но меру свою знали. За столом засиделись, спать легли поздно. И когда Маша вдруг стала меня тормошить, я не сразу понял — зачем? Посмотрел на окно — темно.
— Какого чёрта?
— Гонец к тебе, барин. Случилось чего-то. Иди сам узнай.
Я оделся, спустился вниз. У крыльца стоял ратник. Я его узнал — видел в крепости.
— Прости, что разбудил. Дело неотложное. Сотник ранен пулей в живот; не наш — великокняжеский. Вот за лекарем и послали. Сказали — вези самого наилучшего. Я с запасным конём.
— Хорошо, возьму инструменты только. Жди.
Я взял собранную заранее сумку с инструментами, самогонкой, надел ферязь — ночью было про- хладновато, постоял в нерешительности, раздумывая — брать оружие или нет? Решил, что незачем таскать тяжесть — шведы разбиты и бегут, вокруг наши войска, оружие ни к чему.
– Кус?
Я вышел за ворота, поднялся в седло, и мы с места сорвались в галоп. Как в темноте не свернули себе шеи — просто удивительно. Или кони в темноте хорошо видят?
Закончились улицы, мы проскочили сквозь предупредительно открытые ворота и поскакали по грунтовке.
– Именно, Эксли. Сколько он тебе заплатил за работу? Что пообещал? Чем купил? Думаешь, я даю показания бесплатно?
Через полчаса скачки я прокричал ратнику:
— Далеко ещё?
– Я просто выполняю свой долг, – отвечает Эд, старательно протирая очки.
— Столько же!
М-да, далековато наши шведов отогнали — мы проскакали вёрст пять, не меньше, а ещё столько же предстоит.
– Под идейного косишь, студентик? – усмехается Джек. – Не верю. Стал бы ты задарма ссориться с братьями-копами. Ведь теперь тебе житья не будет. Не любят у нас стукачей. Может, Паркер обещал тебе переход в Бюро расследований? Так учти: и оттуда ребята тоже погорят, а работать тебе придется с их друзьями.
Дорога сузилась, по сторонам стоял лес. Ратник теперь скакал впереди, я на два корпуса — сзади.
Эд смотрит в сторону.
Вдруг раздался удар, лошадь с ратником упали, и не успел я ничего сообразить или предпринять, как в грудь ударило, и я кубарем полетел с лошади. От удара и боли перехватило дыхание. Я, похоже, отключился, а когда пришёл в себя, руки мои были связаны.
– А впрочем, сделка выгодная, ты не прогадал! – продолжает Джек.
– Откуда мне знать? Специалист по сделкам у нас ты, а не я.
Я по-прежнему лежал на земле, недалеко — моя сумка с инструментами. Что за ерунда? Кто меня связал?
Гадать пришлось недолго. Ко мне приблизились двое с факелом, осветили лицо, затем одежду.
– Если так дальше пойдет, скоро ты меня переплюнешь. Так что мне стоит быть с тобой повежливее. Кстати, знаешь, что невеста Эллиса Лоу к тебе неровно дышит?
— Он не воин, — сказал один на ломаном русском. Второй с досады сплюнул.
Дверь распахивается.
— Ты кто?
— Лекарь я, хирург.
– Эдмунд Дж. Эксли, пройдите в зал, – объявляет клерк.
— О, хирург — это хорошо!
К нам подошли ещё двое, оба в синей шведской униформе. Твою мать! Откуда здесь шведы, коли наши их отогнать уже должны?
– Вперед, бойскаут, – подмигивает Джек. – Только нитки с рукава оборви: вид у тебя, словно первый раз в жизни костюм надел!
Шведы заговорили на своём языке. Я ничего не понял — да и как понять, когда шведского сроду не знал?
\'
Идя в комнату 114, Эд Эксли торопливо и неловко обрывает нитки с рукава новенького пиджака.
Меня подняли, толкнули в спину. Я упёрся — сумку мою возьмите! Один — тот что говорил по- русски, нагнулся, открыл сумку, вытащил инструменты, осмотрел и сунул их назад. Сумку повесили мне на шею за ручки, так как руки мои были связаны.
— Шагай!
* * *
Я пошёл вперёд и через несколько метров увидел лежащего на дороге ратника, что приезжал за мной. Он был мёртв, голова неестественно вывернута, глаза остекленели.
— Стой!
Джек развлекал себя мыслями о Карен. С того свидания прошло десять дней – и по большому счету все вроде было не так уж плохо. Правда, перед Спейдом Кули придаюсь извиниться. Уэлтон Морроу был, мягко говоря, не в восторге от их с Карен отношений, но то, что происходило у Эллиса Лоу с Джоанн – дело у этой парочки, кается, худо-бедно сладилось, – малость его утешило. Торопливые, какие-то вороватые свидания в отелях: Карен живет дома, Джек – в дешевой квартирке, куда приличную девушку не приведешь. Пропустил регулярный платеж Скоггинсам, чтобы снять для встреч номер в «Амбасадоре». Карен наслаждается запретной любовью, а Джек счастлив тем, что счастлива она. Но Сид Хадженс не звонит, и на героиновом рынке затишье – остается ловить мелую рыбешку. А впереди призраком пострашнее газовой камеры маячит год в Отделе нравов…
Я остановился. Провожатый саблей срубил верёвку, что была натянута поперёк дороги. Так вот что выкинуло нас из седла. Попробуй в темноте углядеть верёвку!
Истцы перешептываются, разглядывают его исподлобья. Джек невольно сжимает кулаки. У того, которому он врезал в рождественскую ночь, на носу фиксирующая нашлепка. Наверняка фальшивая – Джек ему нос не ломал, точно помнит. Какой-нибудь жидюга адвокат посоветовал.
Мы отошли совсем немного, меня усадили на коня, связали ноги, пропустив верёвку под брюхом лошади. Коня взял под уздцы ещё один швед, сам взгромоздился на лошадь, и вся небольшая группа поскакала по дороге.
Дверь в комнату 114 приоткрыта. Джек заглядывает внутрь. Шестеро членов жюри сидят за столом, лицом к свидетельскому месту. Допрос ведет Эллис Лоу. В клетушке для свидетеля – Эд Эксли.
Ехали около часа. Впереди виднелись в темноте какие-то постройки. Меня стянули с лошади, освободив ноги, завели в какой-то сарай и заперли двери.
Только теперь он не теребит очки, не мямлит, не опускает глаз. Голос его звучит твердо – и на октаву ниже обыкновенного. Узкоплечий, худощавый, изящный, на полицейского он не похож, но в нем чувствуется сила и уверенность в себе. И говорит прекрасно. Лоу задает «неожиданные» вопросы: Эксли свою роль, разумеется, отрепетировал заранее, – но так естественно удивляется, так искренне недоумевает и негодует… Черт его знает, кто его натаскивал, но поработал этот тренер на совесть.
Джек прислушивается. Да, перед ним уже не слюнтяй, не папенькин сынок, не пай-мальчик из колледжа: теперь Джек понимает, как Эксли сумел заработать Крест. Лоу сыплет вопросами, и ответы Эда бьют прямо в цель. Да, у него отобрали ключи. Да, его заперли в кладовке. Нет, он не видел ни возможности сопротивляться, ни смысла в сопротивлении. Господа члены жюри, смотрите внимательно: перед вами – настоящий мужчина. Ему нет нужды кому-то что-то доказывать, он прошел войну и слишком хорошо знает цену показного героизма.
Так, и кого же он будет топить? Браунелл, Хафф, Доуэрти – мелкие сошки: основную вину Эд взвалил на Дика Стенсленда, не пощадил и Уайта. Джек усмехнулся: до него дошло, как ловко разыграна эта партия. Крагмана, Такера, Пратта, которым не грозит ничего, кроме ухода на пенсию, отдали Джеку – знали, что подставлять своих по-крупному он не согласится, а назвать козлов отпущения доверили Эду Эксли.
Лоу задает последний вопрос – что-то вроде:
ГЛАВА VI
– Ну и что же вы обо всем этом думаете?
Ни фига себе — сходил за хлебушком. Я в шведском плену, в каком-то сарае, и что со мной будет дальше — одному Богу известно.
Я медленно опустился на пол, поднял связанные руки и снял с себя сумку. Тяжеловатая — во время скачки шею мне сзади натёрла. Руками ощупал пространство вокруг себя, похоже — ка- кой-то хозяйственный сарайчик: дрова, старые вёдра.
Эд произносит прочувствованные слова о правосудии. У жюри едва слезы не капают. Лоу объявляет, что вопросов к свидетелю больше нет, и Эд, прихрамывая, идет к дверям – тесновата свидетельская клетушка! В коридоре его встречает Джек.
Нет, надо посидеть, обмозговать положение, а то в темноте можно и глаз выколоть. В плену я уже бывал, паниковать не стоит — из любого плена можно выбраться. Меня могут обменять на их пленного, выкупить, или, на худой конец, можно сбежать, что я уже проделывал не однажды. Так что отчаиваться не стоит. Если бы хотели убить — сделали бы это сразу. Что стоило шведам прирезать меня ножом, когда я был в отключке? Стало быть — нужен я им. Наткнуться именно на лекаря они не рассчитывали — им, скорее всего, был нужен русский воин. Ну — ратника они благополучно угробили, остался я один.
– А ты молодец. Паркеру понравится.
Наверняка захотят узнать — что за войска подошли, численность — ну и всё такое, что обычно хотят услышать от пленных. Я, собственно, о войсках не знаю ничего, в боевых действиях участия не принимал. А потому решил лечь спать. Ночь скоро кончится, наверняка с утра, после завтрака — естественно, не моего, а шведского начальства — меня потащат на допрос.
Я улёгся на пол, свернулся в позу эмбриона и постарался заснуть.
– Думаешь, он прочтет стенограмму? – спрашивает Эд, растирая затекшее колено.
Проснулся сам, никто меня не будил. Лучик солнца пробивался сквозь щели дощатых стен. По моим прикидкам, было уже часов десять утра. Что- то долго шведы откушивают. Или, поняв, что я лекарь, а не воин, и как «язык» интереса не представляю, решили обо мне благополучно забыть?
– И десяти минут не пройдет, как все бумаги будут у него. А вот Бад Уайт теперь не успокоится, пока тебя с говном не съест. Прямо с опознания его вызвали к Таду Грину, и могу спорить, что от работы Грин его уже отбранил. Моли бога, чтобы Бад выкрутился и остался в полиции – он из тех ребят, что на гражданке становятся куда опаснее.
Я привстал, приник глазом к щели. Вокруг была видна ежедневная жизнь воинского походного лагеря. Думаю, такую же картину можно увидеть на бивуаке любой армии. Воины ели из котла, чистили оружие, штопали мундиры, точили сабли, между делом рассказывали смешные или скабрезные истории.
Прошли пятеро воинов в строю, неся на плечах мушкеты, с неизменным капралом сбоку, периодически строго покрикивающим на них. Обстановка спокойная — не скажешь, что шведы терпят поражение. Или эта часть осталась в стороне от удара, не участвуя в осаде Пскова? Эх, язык бы шведский знать, но — увы… Тоже мне — лазутчик, сижу в плену в сарае и хочу собрать сведения. Смешно. Главное — не столько добыть важные сведения, сколько передать их своим. Только какие уж тут свои — ни одного в русской одежде я не видел.
– Поэтому ты не сказал Лоу, что основную выпивку принес Уайт?
Надо попробовать сориентироваться — где я. Так, от Пскова мы скакали на северо-запад, стало быть — в сторону шведской границы. Меня пронзила мысль — а на своей ли, на русской земле я сейчас или уже на шведской? Ведь от места, где меня пленили, мы тоже ехали на северо-запад. Если так, то дело хуже, чем я думал. На своей земле может помочь сбежать или покормить, на крайний случай, кто-то из местных, а для шведов я — чужой.
– Джек Винсеннс, готовьтесь! – объявляет клерк.
Обменяют ли меня на пленного шведа? Для войска Ивана я — гражданское лицо. Выкупить — кому? Илья не знает, где я, и будет ли тратить деньги? Я же ему не родня и не зять.
В общем, куда ни кинь — всюду плохо.
– Да, я тоже заложил своих, – нехотя говорит Джек. – Только я заложил троих старых пердунов, которые так и так уезжают в Орегон ловить рыбку. Так что, по сравнению с тобой, я поступаю и порядочно и умно.
Вообще-то деньги на выкуп у меня есть — лежат в моей комнате, только как о них сообщить Илье?
Послышались близкие голоса, лязгнул открываемый замок, в лицо ударил яркий свет.
– Оба мы делаем то, что должны сделать. Только ты себя за это презираешь. А это уже не умно.
— Выходи!
Я связанными руками надел на шею сумку с инструментами и вышел. Никто из шведов даже головы в мою сторону не повернул.
В коридоре появляются Эллис Лоу и Карен. Эллис бросается к Джеку.
Меня привели к добротной бревенчатой избе, воин постучал, и когда из-за двери ответили, провёл меня внутрь.
За простым дощатым столом сидел воинский начальник. То, что он командир, было понятно — на мундире золотые аксельбанты, обшлага рукавов в золотых позументах. Швед развалился на стуле, на столе стояла бутыль с вином.
— Мне сказали, что ты лекарь. Это так?
– Я случайно обмолвился Джоан, что сегодня ты даешь показания, а она рассказала Карен. Прости, я не думал, что так выйдет. Я ведь просил ее никому не говорить! Прости, Джек, в самом деле не знаю, как так вышло… Я умолял Карен не приходить сюда, говорил, что в зал заседаний ее все равно не пустят, и в конце концов мы сошлись на том, что она послушает у репродуктора в моем кабинете… Джек, я очень виноват, ради бога извини…
По-русски швед говорил совсем неплохо, но
жесткий скандинавский акцент сразу выдавал носителя чужого языка.
– Знаешь ты, жидяра, чем гарантировать свидетеля!
— Истинная правда.
— Тогда почему тебя сопровождал воин?
— Меня вызвали ночью к раненому начальнику.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
— К кому?
— Я не знаю — воин не сказал.
Бад глотнул из стакана. Виски с содовой и со льдом.
— У тебя в сумке медицинские инструменты, при тебе не было оружия, судя по тому, что тебя ночью сопровождали к раненому начальнику, лекарь ты должен быть неплохой, — сделал вывод швед. — Пока идёт война, я отпустить тебя не могу, хотя хочу заверить, что король и мы — его подданные, не воюем с населением. Наша цель — города и крепости.
Швед налил себе вина в кружку, с явным удовольствием выпил.
— Не хочешь ли послужить шведской короне, лекарь?
— И что я буду делать?
— То же, что и раньше — лечить раненых его величества.
Ему досталось худшее место в баре – спиной к телефонам. Надсадно гремел над ухом музыкальный автомат. Ныли старые футбольные шрамы – как ненависть к Эду Эксли. Жетон, оружие – все отобрали, впереди – суд, и рыжая крашеная телка лет сорока с лишним, что давно уже с вожделением косится на его стакан, кажется Баду почти красавицей.
— Как пленный, без денег? — деловито осведомился я.
Швед поморщился:
— Ты правильно понимаешь своё положение, так зачем спрашивать? Твоё место будет в обозе, я распоряжусь. Тебе предоставят еду и крышу над головой. За попытку побега — смерть, пугать не хочу, но предупреждаю.
Поймав его взгляд, рыжая телка улыбнулась. Крашеная, конечно, но лицо у нее доброе. Бад улыбнулся в ответ.
— А если я откажусь?
— Нет, ты разумный человек, зачем тебе неприятности? Посмотри на свои руки.
– Позволите вас угостить?
Я машинально глянул на кисти — они были связаны. Швед понял свою промашку, подошёл и ножом разрезал верёвки. Кисти рук и пальцы закололо иголочками. Я с трудом повернул кисти ладонями вверх, посмотрел. Руки как руки.
– Спасибо. Меня зовут Анджела.
— Эх, лекарь. У тебя руки чистые, под ногтями грязи нет, как у большинства других людей. Значит — ты не воин и не землепашец. Такие руки бывают и у дворян, однако одет ты не как дворянин. Руки твои говорят о том, что ремесло твоё чистое. А может, хочешь пойти на каменоломни? В Швеции много скал — работы надолго хватит. Пальцы поломаешь — у каменотёсов такие неприятности случаются.
— Меня выкупят или обменяют.
– А меня Бад.
— Весьма вероятно, но случится это после войны, когда воюющие стороны подпишут мирный договор, и не раньше.
Вот чёрт! Наблюдательный, и в уме не откажешь — может убедить.
– Разве есть такое имя?
— Хорошо, я согласен поработать хирургом. — Я помолчал и добавил: — До перемирия.
— Ты думаешь, войско вашего Ивана сможет нас одолеть? — Швед засмеялся. — В войске порядка нет, передвигаются медленно, пушки в основном в крепостях стоят, воеводы нерешительные.
– Когда тебя окрестили Венделлом, приходится изобретать псевдонимы.
— А как же Псков? Разбиты ваши войска, отступают.
На лицо шведа легла лёгкая тень досады.
Анджела хохочет.
— Это временные неприятности. Война не может состоять из одних побед, бывают и поражения. Кстати, поражение — лучший учитель в работе над ошибками, если у воевод есть мозги. Думаю, наши страны ещё не раз будут воевать.
– Чем занимаешься, Бад?
Швед зычно крикнул по-своему, вошёл часовой.
— Тебя проводят в обоз; связывать больше не будут, однако и без пригляда не останешься, потому будь благоразумен.
– Сейчас? Ну… можно сказать, безработный.
Командир минут пять что-то втолковывал часовому по-шведски. Узнать бы, о чём говорят — всё-таки речь обо мне, но увы…
Часовой толкнул меня в спину, указал на дверь. Мы шли по лагерю, и я внимательно разглядывал вражеский бивуак. Надо запомнить — что-где, для будущей работы сгодится, ну и чтобы в случае чего успешно сделать ноги.
– А-а… Что же ты такого натворил?
Мы подошли к опушке леса. Здесь укрывался обоз — стояли телеги с высокими колёсами, крытые плотной тканью, вроде толстой холстины или брезента. Занятно — у наших я такого не видел. Лошадей не было, скорее всего — паслись вдалеке, чтобы не загадить территорию.
Часовой сдал меня с рук на руки коротышке в мундире, с очками на носу. Я даже удивился. И более простые лорнеты и у русских дворян иногда встречались и стоили бешеных денег, а тут — круглые очки в металлической оправе. Чудно!
Да что ты лыбишься, дура? Хочешь с мужиком познакомиться или вопросы задавать? Да понимаешь ты, что это такое – когда полицейского отстраняют от работы?
Коротышка на ломаном русском спросил:
— Звать?
— Юрий.
— Хирург?
– Не захотел подыгрывать боссу. Послушай, Анджела, что скажешь, если…
— Да.
— Есть гут. Будешь работать со мной. Слушать меня, подчиняться только мне. Моё имя — Якоб. Вот эти три фуры — наши. Что в сумке?
– У вас был правовой конфликт? Знаешь, я в этом разбираюсь: сама состою в Объединении учителей, а мой бывший муж – председатель профсоюза водителей автобусов. Если ты расскажешь, что случилось, может быть, я…
— Инструменты.
— Интересно. Открой.
Кто-то кладет руку ему на плечо.
Я поставил сумку на телегу, открыл. Якоб перебрал инструменты, некоторые осмотрел внимательно, спросил назначение. Я пояснил.
— Неплохо! Пойдём, посмотришь мои.
– Сынок, можно с тобой перемолвиться парой слов?
Якоб подвёл меня к фуре, откинул крышку одного из ящиков. Инструментов было много, выглядели они попроще моих, но качество! Качество просто отменное! Отличная сталь, полированная до зеркального блеска, соединения — без зазоров. Я покрутил в руках один из них, вздохнул. Мой вздох не остался без внимания. Якоб самодовольно засмеялся.
— Швеция — великая страна, у неё лучшие инструменты и хирурги, а армии короля Карла нет равных, — хвастливо заявил он.
Дадли Смит. Следил за ним. Какого черта ему нужно?
Ну-ну, посмотрим, каков ты в деле.
Якоб показал, где кухня, где палатка, в которой оперируют раненых. В палатке два высоких стола, над ними — по две керосиновые(!) лампы. Здорово! В России пока всё по-лапотному.
– Это срочно, лейтенант?
Меня накормили, причём солдатская пища не отличалась от нашей. Каша с мясом и нечто вроде эля — слегка хмельное кисловатое пойло. Не думаю, что качество его высокое — начальству наверняка подавали лучше.
Должен заметить, что меня приятно удивила организация лагеря и быта. Взять хотя бы медиков.
– Очень срочно. Пожелай своей новой подружке доброй ночи и присоединяйся ко мне за задним столиком. Я попросил бармена сделать музыку потише, пока мы с тобой будем беседовать.
У них — свои фуры, палатка и отличные инструменты. У нас — кого только нет в обозе — менялы, маркитанты, купцы, а лекари — от травников до зубодёров, а вот хирургов нет. Того специалиста, кто более всего нужен в воюющей армии — нет. И не скоро будет. Насколько я помню историю, впервые всерьёз взялся за медицинскую службу в армии Николай Пирогов — умелый организатор и великолепный хирург и анатом, положивший начало военно-полевой хирургии, спасший много жизней защитников Севастополя на Крымской войне, значительно опередивший своё время.
Пока не было раненых, я знакомился с инструментами, предоперационной подготовкой увечных — чем обезболивают, чем и как обеззараживают инструмент и рану. И вот здесь я очень удивился. Хвалёные шведские медики лишь стерилизовали инструменты над огнём, а кожу перед операцией ничем не обрабатывали. Для меня это был шок.
В самом деле, музыка стала тише. Смит двинулся прочь. Бад бросил взгляд на Анджелу – ее уже обихаживает какой-то морячок. Он встал и пошел следом.
Я поинтересовался, а много ли нагноений бывает?
В задней части бара – уютные ниши-полукабинетики. Два стула, стол, накрытый газетой, под газетой приподымается холмик неясных очертаний. Бад сел.
— Хватает, — нехотя признал Якоб. — И гангрена не обходит стороной. Ампутируем руку или ногу, а если на живот перекинется — раненый умирает.
– Что, ОВР за мной следит?
Я принялся рассказывать об инфекциях, о стерилизации инструментов, обеззараживании кожи. Якоб лишь усмехнулся:
– Да. Как и за прочими, кому грозит уголовный суд. Идея твоего дружка Эксли. Паркер теперь к нему прислуживается – вот Эд и наговорил ему, что вы со Стенслендом, мол, способны потерять голову и наделать глупостей. Слышал бы ты, сынок, как этот Эксли на свидетельском кресле чернил и тебя, и многих других достойных людей! правда, тоже не слышал, но стенограмму читал. Сущий двурушник этот Эд Эксли. Его выступление – позор для всех достойных полисменов.
— Если чего-то нельзя увидеть, то этого не существует. Хочешь лечить так, как привык в лапотной России, — лечи, а меня учить и рассказывать небылицы не надо.
Ну и бог с тобой. Время всё поставит на свои места.
Бад представил, как Стенс уйдет в бесконечный запой.
А дня через два в полевой лазарет начали поступать раненые — не один, не два — везли целыми повозками. Видимо, шли жестокие бои.
– Что в газете? Нам уже предъявлено обвинение?
Якоб поступал по-простому: кого первого принесли, того и осматривал и лечил. Я же сделал по- другому — так, как учили в институте. Обошёл фуру, быстро осмотрел раны. Самого тяжёлого, с серьёзными ранениями, велел положить на стол в первую очередь. Дал раненому опия, разрезал и бросил на землю мундир, тщательно обтёр будущее операционное поле самогоном. Оперировал своими инструментами — я к ним привык. Закончив операцию, перевязал. Воина унесли.
– Не кликай беду, сынок. И не спеши записывать меня во враги. Я ведь твой друг, и кое-какое влияние на Паркера у меня имеется. Не одному же Эксли ходить у него в любимчиках!
Я указал на второго, затем на третьего. Дело пошло. Шведы, что привезли раненых, уже знали, что я русский, но враждебности не проявляли и слушались беспрекословно. Ледок настороженности к чужому врачу, ощущавшийся вначале, быстро таял.
Наступил полдень. Якоб бросил работу, хотя раненые ещё были, вымыл руки и сказал:
– Лейтенант, чего вы хотите?
— Хватит работать, пора обедать.
— А как же раненые?
– Зови меня Дадли, – отвечает Смит.
— Полдня ждали, подождут ещё. Я устал, хочу есть, надо немного перевести дух.
– Дадли, чего ты хочешь?
Хотя он оперировал за соседним столом, но мы оба поглядывали, что делает другой. Он — чтобы убедиться, что я умею делать, я же в свою очередь хотел оценить его уровень. Если я старался выполнить операцию, пытаясь сохранить руку или ногу, то Якоб обращался с ранеными более жёстко — ампутировал по суставу руку или ногу, бинтовал — следующий… Э, брат-коллега, это халтура. Раненых он обработал больше, чем я, но я не отрезал ни одной руки или ноги.
Якоб вопросительно глянул на меня и ушёл. Я же продолжал работу.
– Хо-хо-хо! – звучный округлый тенор. – Ты, сынок, произвел на меня впечатление. Я восхищен тем, что ты отказался предать товарищей, а твоя верность напарнику вообще выше всяких похвал. Я восхищаюсь тобой как полицейским, мне нравится, что ты не боишься проявлять насилие там, где без него, увы, в нашей работе не обойтись. А больше всего мне симпатична твоя борьба с мерзавцами, избивающими жен. Ты их ненавидишь, верно?
К тому моменту, когда сытый Якоб, довольно улыбаясь, вернулся, я закончил работу. Со стола после операции снимали последнего раненого.
— Ты так быстро справился? Очень хорошо. У нас есть повод выпить за твой первый рабочий день.
Ненависть – блеклое, заезженное слово. У Бада застучало в висках.
Мы прошли в его палатку. Якоб достал кувшин вина, кружки. Не спеша, за разговорами об операциях, мы его выпили.
— Пойду посмотрю раненых, — поднялся я.
– Да, ненавижу.
Якоб сильно удивился:
— Чего их смотреть? Отрезанную ногу ведь не вернёшь?
– И у тебя есть на это причины, если верно то, что мне довелось слышать о твоей юности. Ненависть – что еще ты ненавидешь так же сильно?
— А если осложнения, у кого-нибудь кровь не останавливается?
Бад крепко, до боли в пальцах, сжимает кулаки.
— Значит, так угодно Господу.
– Эксли. Эту сволочь Эксли. И Мусорщика Джека – он тоже там отличился. Дик Стенс теперь допьется до чертиков – из-за того, что эти двое нас продали!
Якоб перекрестился на католический манер — двумя пальцами и слева направо.
Я всё-таки пошёл и осмотрел оперированных мною раненых. Меня так учили, и я всегда так делал. Это — залог раннего обнаружения осложнений, можно сказать — позволяет увидеть нарождающуюся проблему в зародыше.
Смит качает головой.
Ещё больше удивились раненые — у них так не было принято. Лежали они в деревянных избах, их покормили, как было положено в армии. Но вот санитара, чтобы принести воды, помочь раненому сходить в туалет — не было.
Я пошёл к Якобу, просить, чтобы нам выделили одного человека по уходу за ранеными.
— Да что ты такое говоришь? Здесь армия, а не госпиталь монашек-кармелиток. Может — им ещё и шлюх привезти? Даже не заикайся.
– Винсеннса не вини, сынок. Он все сделал как надо. Без увольнений дело бы не обошлось, а он оговорил лишь тех, кто уже отработал двадцать лет и заслужил себе пенсию. И взял на себя вину за ту выпивку, что ты принес в участок. Нет, сынок, Джек не заслужил твоей ненависти.
Ну и чёрт с тобой, пойду к начальству повыше.
Я направился к штабной избе. Часовой у двери преградил дорогу, русского языка он не знал, как и я шведского. Услышав мои препирательства, выглянул в окно офицер, что разговаривал со мною утром после пленения.
Бад наклоняется к нему:
— В чём дело?
Я объяснил суть.
– Дадли, чего ты от меня хочешь?
— Да, это неплохо. Я распоряжусь выделять каждый день по солдату для выполнения работы. Это всё?
— Да.
– Хочу, чтобы ты избежал приговора и вернулся на службу. И знаю, как этого добиться.
— Меня зовут Шенберг. Спокойной ночи.
А утром всё началось снова. Поговорить бы с ранеными, узнать — где сейчас идут бои, может быть — и не так далеко.
Бад бросает взгляд на газету.
Оперировал я почти до вечера, Якоб же снова сделал обеденный перерыв. Когда я с трудом разогнул занемевшую спину, у входа раздалось осторожное покашливание.
Я обернулся. У входа в палатку стоял швед из легкораненых. Он держал в руке миску, с горкой наполненную кашей, и кувшин.
– И как же?
— Кушать!
Я кивнул, вымыл руки и с большим аппетитом поел. Ещё бы и хлеба, но шведы его почти не употребляли. Всё, теперь — спать, нет сил. Я добрёл до своей постели и рухнул на матрас, набитый соломой.
– Тебе надо работать на меня.
Мне показалось, что ночь пролетела в одно мгновение.
С утра было затишье, раненые пока не поступали, и я пошёл к реке. Надо бы и помыться, и одежонку сполоснуть. Тут же за мной пошёл швед с мушкетом. Я выстирал одежды, помылся сам. Эх, в баньку бы.
– И что я должен делать?
Швед стоял на берегу с безразличным видом и, когда я управился с туалетом, сопроводил меня в лагерь. А может — прибить его, переодеться в его форму и — к своим? Только где эти свои? В какую сторону идти? Наткнусь на шведский патруль, а языка не знаю — повесят без разборок. У сопровождавшего меня шведа только мушкет, даже сабли нет, стало быть — из пехоты. Нет, пока повременю.
– Не торопись. Сперва еще несколько вопросов. Скажи, сынок, ты согласен, что наш долг – удерживать преступность в должных рамках, не давать ей расползаться по городу? Что, например, черным бандитам к северу от бульвара Джефферсона не место?
Ещё два дня я работал как проклятый. Не знаю как, но видимо сработала солдатская «почта». Раненные в конечности просились ко мне, боясь попасть под нож к Якобу. И получалось так, что Якоб оперировал легкораненых, тогда как я — тяжёлых. Он, посвистывая, ходил на обед, я же к вечеру с трудом разгибал спину. Но воины всё подмечали и к концу работы всегда приносили мне горячую еду и пиво, часто добывали вино.
Как-то при встрече в лагере с Шенбергом он заметил, что я пользуюсь доверием и уважением раненых. Потом спросил:
– Конечно.
— Война рано или поздно кончится. Почему бы тебе не поехать в Швецию? Ты хороший врач, я могу составить тебе в Стокгольме протекцию, ты будешь зарабатывать большие деньги, станешь богат и знаменит.
— Благодарю за лестные слова. Но я бы предпочёл поехать туда свободным человеком, а не пленным.
– А как ты считаешь, можно позволять существовать преступным сообществам, которые действуют только среди своих, мирным гражданам особого вреда не приносят, а полиции иногда бывают полезны?
— Мы потеряли в боях замок Пернов, русские сейчас под Ревелем. Дипломаты суетятся, и думаю, вскоре подпишут мирный договор. Воевать можно летом, когда тепло, и дороги позволяют передвигаться обозам и пушкам. Не за горами осень с её дождями и непролазными дорогами. Выводы делай сам.
Несколько дней новых раненых не было, я отдыхал. Крытые фуры увезли последних раненых в тыл, на шведскую землю. Якоб снова пригласил меня в свою палатку, мы сидели и выпивали. После совместной работы, увидев мою операционную технику и сравнив результаты моего и своего лечения, он меня зауважал, стал относиться как к равному.
– Конечно. Всегда так и делается: на что-то мы закрываем глаза… Но какое это имеет…
— Не думал, что на Руси есть достойные врачи. Я был уверен, что только в просвещённой Швеции, ну или Англии на худой конец, существует хирургическая школа. Вынужден признать, что я ошибался. Ты знаешь, война для хирурга — хорошая практика. Я родом из небольшого городка, дома меня ждёт жена, дети, добротный дом. У меня есть деньги, и я мог бы открыть лечебницу, где ты в полной мере смог бы проявить свои способности. Само собой, будешь получать достойные деньги, а не работать бесплатно, как здесь. Оно и понятно, ты — пленный, на войне бывает всякое, и на твоём месте вполне бы мог оказаться и я.
И тут Якоб ошарашил меня вопросом:
Смит сдергивает со стола газету. Револьвер 38-го калибра, сверкающий полицейский жетон. По спине у Бада проходят мурашки.
— А у вас в войске пленных врачей казнят?
— С чего ты взял?
– Я знал, что ты – человек влиятельный. Ты договорился с Грином?
— Разное говорят. Я слышал, к нашим полководцам приезжали русичи договариваться об обмене пленными.
У меня замерло сердце.
– Не с Грином, сынок. С Паркером. Я же говорил, не одному Эксли ходить у него в советниках. Вот что он сказал: если большое жюри не выдвинет против тебя обвинения, за отказ дать показания ты наказан не будешь. А теперь забирай свои вещички, пока хозяин этого заведения полицию не позвонил.
— И что? Про меня никто не спрашивал?
— Не знаю. Я ведь полковой врач, мне никто не докладывает.
Сияющий Бад неловко распихивает по карманам свое добро.
Ах, как мне хотелось, чтобы и обо мне вспомнили. Но была здесь одна заковыка. Каждый ратник записан в Воинском приказе. А меня в списках псковичей не было — я же человек сугубо мирный. Хорошо, если договорятся менять всех на всех. Так бывает.
Ещё через несколько дней меня вызвали к Шенбергу.
– Значит, и обвинения не будет?
— Собирайся, завтра состоится обмен пленными. Решили менять всех. Это с поляками мы меняем людей по счёту, а сейчас слишком много пленных.
— Благодарю за радостную новость.
Снова сочное «хо-хо-хо» – на этот раз насмешливое.
— И тебе спасибо. Был бы ты подданным шведского короля — непременно отметил бы тебя в списках отличившихся.
Я откланялся. Грудь переполняла радость. Завтра обменяют — наконец-то долгожданная свобода!
– Так я и думал, что сегодняшний «Геральд» ты еще не читал!
Ночью не спалось, и я еле дождался утра.