Запряженный в колесницу сенатор патетически начал речь:
— О зрелище битвы на арене! Глядите: вот побежденный гладиатор сам подставляет горло победившему врагу. Вот он выхватывает меч, дрогнувший в руке победителя, чтобы бестрепетно вонзить его в себя. Презрение к смерти и жажда жизни — вот что такое гладиаторский бой!
И сенатор заржал. Амур и Венера бешено аплодировали.
— Какое все-таки замечательное искусство наше римское сенаторское красноречие! — вздохнул Нерон. — Что там еще у нас ожидается завтра? Живые картины из жизни богов и героев! Это, как всегда, будет в центре внимания публики. Сначала покажем прелюбодеяние супруги царя Крита Пасифаи с быком, посланным Посейдоном. Этот номер особенно ценят наши римские зрители…
Нерон взглянул на Венеру. И Венера подошла к клетке, где стоял огромный черный бык с золотыми рогами. С нежным призывным воркующим смехом Венера посылала быку воздушные поцелуи.
— Кстати, после исполнения этой шлюхой роли Пасифаи я соберу сенат…
Сенатор с готовностью заржал.
— Да, да, единогласно! И эта девка займет место Рубирии, символа нашего целомудрия, — нежно улыбнулся Нерон. — Ну а потом, после живой картины любви, мы покажем живую картину героизма — «Мучения Прометея». Это будет центром всего зрелища. Сначала я сам прочту бессмерт-ную трагедию Эсхила «Прикованный Прометей». А в это время Прометея, укравшего у богов огонь для людей и научившего нас всем искусствам, будут мучить… — Нерон дружески обнял Сенеку. — И вот здесь я хочу с тобой посоветоваться, учитель. Сначала я задумал мучить согласно преданиям: соорудить на арене скалу, приковать к ней Прометея и так далее, по традиции. Но в скале сейчас есть что-то старомодное. Мучения Прометея должны быть жизненны. Поэтому я придумал: мы распнем Прометея по-современному, — он величественно указал на золотой крест, — на кресте! Грандиозно?! Ну, после распятия и моего чтения на глазах ста тысяч восторженных зрителей Прометей начнет терпеть свои великие муки…
И тотчас деловито вступил Амур:
— Гефест проткнет ему тело шилом железным. Потом дрессированный ворон будет клевать печень.
Факел выхватил из темноты громадного ворона, сидевшего под крестом на цепочке.
— И вот тут-то и возникает главное затруднение. — И Нерон совсем дружески обнял Сенеку. — Кого взять на роль Прометея? Назначить из них? — Нерон указал на подземелье. — Не тот эффект!.. Я ведь и сам-то пытался исполнить роль Прометея. Правда, всего лишь на сцене. Помню, надел огромные котурны, чтоб быть всех выше. И тут актер Мнестр — великий был актер — он… он… — Нерон замешкался и взглянул на Амура.
— Перерезал себе вены, — напомнил Амур.
— Ах, Мнестр, бедный… Вот этот Мнестр, — болтал Нерон, — мне и говорит: «Ты хочешь сыграть Прометея высоким, а он был великим». Величие — вот ключ. Понимаешь, придется не только терпеть боль на глазах тысяч, но при этом еще оставаться богом — то есть терпеть мужественно, величаво… — И Нерон приник к лицу Сенеки. — Кто сможет?
И на мгновение, на одно мгновение лицо Сенеки дрогнуло… И Нерон засмеялся и, оттолкнув Сенеку, продолжал болтать, болтать:
— Кстати, о богах… Я совсем забыл главную живую картину Нероний — это когда в цирке появляется земной бог — я!
И Нерон вскочил в золотую колесницу. И ударил бичом. Амур взял сенатора под воображаемые уздцы. И колесница с Нероном медленно тронулась по арене.
— Римляне от всей души приветствуют своего цезаря согласно установленному сенатором регламенту! — провозгласил Нерон и хлестнул бичом сенатора.
— Когда цезарь вступит в цирк, — пронзительно закричал сенатор, — с первой трибуны прокричат шестьдесят раз: «Цезарь, да сохранят тебя боги для нас!!!»
И сенатор, с трудом волоча золотую колесницу, безостановочно заорал:
— Да сохранят тебя боги для нас!!!
— Ну полно… полно, — говорил Нерон, скромно отмахиваясь рукой от приветствий.
Сенатор послушно замолчал.
— Продолжай, идиот, — прошептал сквозь зубы Нерон.
И сенатор завопил с прежним воодушевлением:
— После чего с другой трибуны прокричат: «Мы всегда желали такого цезаря, как ты!!!» — сорок раз! А потом со всех трибун вместе: «Ты наш цезарь, наш отец, друг и брат. Ты хороший сенатор и истинный цезарь!!!» — восемьдесят раз.
Нерон ласково кланялся пустым трибунам. Амур аплодировал. Венера, будто в экстазе, подхватила овации.
— Да… да, — шептал Нерон. — И вот тут-то начнутся аплодисменты. Ах, как я люблю аплодисменты! Ты не актер, Сенека, не понять тебе эту радость оваций! Ах, ласкающий самое сердце звук! Ну а потом…
Теперь Нерон сидел в императорской ложе. Сенека по-прежнему стоял внизу на арене. Венера и Амур бесконечно аплодировали, а сенатор, запряженный в колесницу, вопил свои приветствия.
— Да, да… — счастливо смеялся в ложе Нерон. — Я занял свое место и все вслушиваюсь, вслушиваюсь в эти сладостные звуки… И вот тут ко мне подходят… точнее, должны были подойти… четверо. Четверо твоих несравненных мудрейших друзей: сенатор Антоний Флав, консул Латеран, сенатор Пизон и поэт Лукан. А я все млею от оваций. И тогда сенатор Пизон в поклоне обнимает — точнее, должен был обнять — мои колени. А в это время великий Лукан передает мне их послание. Я, наивный человек, разворачиваю свиток, читаю. — Нерон развернул воображаемый свиток. — И тогда консул Латеран наваливается на меня сзади, хватает за руки. А сенатор Антоний Флав, твой четвертый друг, бьет меня ножом в сердце. — И Нерон выхватил нож из-под золотой тоги.
Сенатор в ужасе заржал и поволок прочь по арене золотую колесницу…
В одно мгновение Нерон был на арене. Он схватил за горло сенатора.
— Нет, — вопил Нерон, — ты больше не Цицерон!! Ты вновь ублюдок — сенатор Антоний Флав, решивший убить своего цезаря! Ну, покажи нам, как ты хотел это сделать! — В бешенстве он засовывал нож в руки сенатора. — Коли меня! — Он разорвал на себе тогу. — Ну, бей меня! Никого нет! Только Сенека! Ваш друг Сенека, которого вы мечтали сделать правителем Рима! Он тоже поддержит! пристукнет сзади ученика!.. Ну, смелее, мразь! — визжал Нерон, подставляя грудь под нож.
И тогда сенатор упал на колени и отбросил нож в сторону… Заржал.
— И это современный Брут, — усмехнулся Нерон. — О жалкий век! — И совершенно спокойно обратился к Сенеке: — Вчера на рассвете мне донесли о заговоре. Как ты думаешь, что сделал я, учитель?
— Я несведущ в подобных делах, и мне не отгадать, что сделал Великий цезарь, — невозмутимо ответил Сенека.
— Самым естественным было бы всех их за решетку, — радостно предположил Амур.
— Да, так поступили бы все прежние цезари, — благосклонно улыбнулся Нерон. — Но не я. Я знаю свой век. В наше время не нужно усилий: достаточно сделать так, чтобы заговорщики сами узнали, что заговор раскрыт. Ну, в прежние времена, конечно, сразу бы что-нибудь предприняли: выступили бы первыми или попросту сбежали. Но не ныне!.. Ныне они заперлись в своих домах и начали ждать, подставив шеи под приближающийся топор. Они улеглись в своих роскошных ваннах и позвали хирургов. Ты свидетель, Сенека: я только посылал к ним трибуна! И они поспешно резали свои тела, не забывая угодливо завещать имущество мне — своему убийце! Чтобы я не преследовал их жалкое потомство. — И он приблизил безумные глаза к глазам Сенеки. — Потому что этим городом давно правлю не я и не великие боги… А страх! И в этом городе страха давно перевелись люди. Осталось только мясо и кости людей. — Он засмеялся и объявил: — Мясо и кости сенатора Флава!
И сенатор, захлебываясь слезами и страхом, пополз к ногам Нерона…
— Когда его схватили… палач в ожидании прихода моего верного Тигеллина выложил перед ним свои орудия. Ну, что он там выложил? — И Нерон шаловливо-величественно поднял с арены кол. — Вот эта штучка так легко дырявит тело. И, пройдя насквозь, сладко щекочет гортань… — Нерон шутливо подбросил ногой кверху «зажим». — А эта — с хрустом давит суставы… И мясо и кости сенатора Флава обнимали мои колени, умоляя сделать с ним что угодно, только не отдавать его Тигеллину! Я смилостивился. Оставил его в живых, превратив гордого сенатора в ржущего жеребца. Но не все ли равно, как называться мясу и костям?! Вот те, с кем ты был в заговоре, учитель! Что молчишь? — истерически, почти рыдая, кричал Нерон.
Амур подскочил к Сенеке с ворохом свитков. Он тыкал ему в лицо свитками. А Нерон продолжал орать:
— Это твои письма! У всех заговорщиков мы нашли твои письма! Где ты поливал грязью своего цезаря! — Он задыхался и вопил, уже обращаясь к Амуру:
— Он писал их к некоему Луцилию!
— Думал замести следы, старая лиса, — визжал Амур.
Нерон схватил Сенеку за горло:
— Ты был с ними в заговоре? Отвечай! Отвечай!.. Мясо и кости Антония Флава — на очную ставку!
Сенатор попытался уткнуться лицом в опилки арены. Но крохотный Амур рывком за волосы поднял огромную голову сенатора.
— Он был с вами в заговоре? Ну, Цицерон! — кричал Нерон, избивая сенатора бичом. — Этот Сенека… старая рухлядь, которую я осыпал благодеяниями… хотел меня убить?
Сенатор молчал.
— Она больна, она плохо выглядит… Фу! — передразнил его мистер Уилкес, но был вынужден остановиться. Потому что высокая и худая, словно призрак, только что восставший из могилы, женщина показывала пальцем на Камиллу Уилкес.
— Позвать Тигеллина! — завопил Нерон.
И тогда, задыхаясь, в слезах, сенатор заржал.
— Меланхолия, — произнесла она нараспев.
— Все кончено, Сенека! Тебя уличил твой друг — мясо и кости сенатора Флава!
«Меланхолия» — запечатлел на бумаге ее слова довольный мистер Уилкес.
Амур захохотал… И Нерон вдруг улыбнулся, обращаясь к Амуру:
— Отек легких, — бубнила женщина.
— А все делал вид: дескать, не умею играть в метаморфозы. А сам еще как играл! Творил втихую превращение учителя в убийцу своего ученика… Но ты забыл, тварь, что я земной бог… И метаморфозы — это мой удел! И я превращаю тебя, несостоявшийся убийца Сенека, в мертвеца Сенеку!.. Теперь ты понял, за что — моя плата. Точнее, первый взнос. Вся плата выяснится далее. Сегодня у тебя будет длинная ночь, Сенека. Самая длинная в твоей жизни…
«Отек легких» — писал сияющий мистер Уилкес.
И Сенека ответил по-прежнему невозмутимо:
— Вот это совсем другое дело! — пробормотал он себе под нос.
— Я благодарю тебя за плату, Цезарь.
— Необходимо лекарство от меланхолии, — негромко продолжала говорить женщина. — Есть ли у вас в доме порошок мумий для приготовления лекарств? Самые лучшие мумии — египетские, арабские и ливийские; они очень помогают при магнитных расстройствах. Спросите цыганку на Флодден-роуд. Я продаю каменную петрушку, благовония для мужчин…
— И еще поблагодари меня за то, что я не забыл твою постоянную дурацкую заботу о том, что скажут о тебе потомки. Именно поэтому я придумал эту идиотскую величественную смерть в ванне среди учеников! Остальное дополнит легенда.
— Флодден-роуд, каменная петрушка… Не так быстро, женщина!
— И за это я благодарю тебя, Великий цезарь, — сказал Сенека.
— Опобальзам, понтийская валериана…
— Как он показывает нам, — засмеялся Нерон, — что не боится смерти! Ах, Сенека, — он обнял учителя, — я часто наблюдал смерть и скажу: одно дело — представлять смерть, и совсем другое — умирать. Особенно как умирают в наш просвещеннейший век. — И Нерон, уткнувшись лицом в лицо Сенеки, бормотал безумно: — Вот придет Тигеллин… Тигеллин — великий ученый… Он открыл закон…
— Подожди, женщина! Опобальзам, да! Джейми, останови ее!
И вдруг Нерон наотмашь ударил Сенеку по лицу. Старик вскрикнул, но тотчас спохватился. И вновь спокойное гордое лицо Сенеки глядело на Нерона. Нерон усмехнулся:
Но женщина продолжала, не обращая на него внимания.
— Прости, учитель, но ведь промелькнуло, не правда ли? Но это только начало страха… А если с тебя сорвут одежду?
Одним движением Нерон бросил старика на колени. И Амур ловко закрепил его голову в деревянных тисках.
Подошла молоденькая девушка, лет семнадцати, и посмотрела на Камиллу Уилкес.
— Зажмут твою голову до хруста, — яростно шептал Нерон, усевшись на корточках рядом с Сенекой. — И обнажат твою тощую задницу! Ну какой может быть героизм в такой позе? Одна боль и стыд. Спроси у Цицерона… И опять, Сенека, опять у тебя промелькнуло… Нет, ты не виновен в этой своей слабости, просто повторяю: есть закон пытки. Его открыл наш верный Тигеллин. Звучит он так: каждый человек, обладающий богатством и почетом, обязательно не выдержит унижения и боли плоти. И чем больше были его достояния и права, тем скорее. А ты у нас великий богач, один из самых уважаемых людей. Нет, Сенека, вопрос не в смерти, а в том, как наступит смерть… — засмеялся Нерон и поднялся.
— Она…
Амур освободил голову Сенеки. Нерон помог Сенеке встать и благодушно закончил:
— «Но мы все исследуем» — как любил говорить мудрец Сократ, которым ты перекормил меня в детстве. И только тогда я расплачусь с тобою… Но придется торопиться, чтобы все успеть к приходу Тигеллина. Ведь нам определять, а ему — исполнять плату… За дело!
— Один момент! — Мистер Уилкес продолжал лихорадочно писать. — …Магнитные расстройства, понтийская валериана… А, пропади ты пропадом! Юная леди, что вы видите на лице моей дочери? Вы так пристально на нее смотрите, даже перестали дышать. Ну, каково ваше мнение?
Амур церемонно подошел к Сенеке с золотым кубком в руках. И, поклонившись, высыпал из кубка ему на голову множество свитков.
— Она… — Казалось, странная девушка пытается заглянуть Камилле в глаза, потом она смутилась и, заикаясь, проговорила: — Она страдает от… от…
— Это и есть, — усмехнулся Нерон, — твои письма к Луцилию. Точнее, выдержки из них… Я составил из твоих писем краткий итог… как ты учил меня когда-то…
— Ну, говори же!
Амур наклонился, поднял с арены свиток. И сунул Сенеке.
— Она… она… о!
И девушка, бросив последний сочувственный взгляд на Камиллу, стремительно скрылась в толпе.
— Прогляди… Это твои слова? — спросил Нерон.
— Глупая девчонка!
Сенека, как обычно, невозмутимо проглядел свиток и бросил его на арену.
— Нет, папа, — пробормотала Камилла, глаза которой вдруг широко раскрылись. — Совсем не глупая.
— Это мои слова.
— И отлично, — сказал Нерон. — Сейчас ты прочтешь все это вслух. Ну а мои ребята…
Она увидела. Она знает. О, Джейми, догони ее, заставь сказать!
И тут Амур вынул из темноты золотую кифару. Наигрывая на кифаре, Амур — какой-то вдруг угловатый, странный — надвигался на Сенеку.
— Что с ним?! — в изумлении воскликнул Нерон. — Неужто?! Да это метаморфоза!.. Свершилась! Сенека, ты узнал? Это он — мой бедный братец Британик, которого я… Смотри, какой худенький, слабенький… с лицом юного бога… Помнишь, как он прелестно пел — мой сводный брат Британик?
— Нет, она ничего не предложила! А вот цыганка — ты только посмотри на список!
И Амур запел.
— Да, папа. — Еще больше побледневшая Камилла закрыла глаза.
— Говорят, я был влюблен в него и даже склонил его к греху, — причитал Нерон, лаская Амура. — Все сплетни! Он опять с нами — Британик живой! Британик! Британик! — звал Нерон.
Кто-то громко откашлялся.
— Неро-он! Нерон! — отвечал Амур.
Мясник, фартук которого покраснел от кровавых боев, теребил роскошные усы.
И оба они смеялись.
— Я видел коров с похожим выражением глаз, — сказал он. — Мне удавалось спасти их при помощи бренди и трех свежих яиц. Зимой я и сам с огромной пользой для здоровья принимаю этот эликсир…
И, радуясь встрече братьев и тоже смеясь, Венера пошла по арене к Сенеке, вся какая-то новая — величественная, недоступная.
— Моя дочь не корова, сэр! — Мистер Уилкес отбросил в сторону перо. — И не мясник в январе! Отойдите в сторону, сэр, своей очереди ждут другие!
— О боги! И с ней — метаморфоза!.. Ты узнал ее, Сенека? Это целомудренное тело? Вспомнил?.. Как она была чиста! И не потому, что неопытна, а потому, что волей победила свои греховные женские наклонности. Ну?! Ну, это же моя жена! Моя бедная Октавия! Ты сам говорил, что она вылитая богиня Веста! Бедная Октавия, я ведь ее… тоже… Октавия! — кричал Нерон. — Октавия! Ты опять с нами!
И действительно, вокруг собралась здоровенная толпа — всем не терпелось рассказать о своем любимом средстве, порекомендовать страну, где редко идет дождь и солнце светит чаще, чем в Англии или в вашей южной Франции. Старики и женщины, в особенности врачи, как и все пожилые люди, спорили друг с другом, ощетинившись тросточками и фалангами костылей.
И вдруг Венера расхохоталась. И разом ее походка изменилась, и бедра начали гулять. Она теснила Сенеку в греховном танце.
— Отойдите! — с тревогой воскликнула миссис Уилкес. — Они раздавят мою дочь, как весеннюю ягодку!
— Прекратите напирать! — закричал Джейми, схватил несколько тросточек и костылей и отбросил их в сторону.
— Нет, это уже не Веста! — вопил Нерон. — Это метаморфоза!.. Смотри, праведник, я провожу линию вдоль ее спелой груди… живота… стройных полноватых ног… Получилась волна! Та самая сладострастная волна, из которой она родилась! Да, это — Венера, полная желания. Это она — моя мама! Ты сам всегда сравнивал маму с Венерой. Я сразу это вспомнил, когда увидел маму нагую со вспоротым животом… Сенека, к нам пришла мама! Мамуля, которую я тоже… Мама! Мамочка! Да, да, они все с нами, Сенека!.. Как прежде.
Толпа зашевелилась, владельцы бросились на поиски своих дополнительных конечностей.
Из подземелья раздались крики.
— Отец, я слабею, слабею… — Камилла задыхалась.
— Ну конечно… Мы забыли об этих…
— Отец! — воскликнул Джейми. — Есть только один способ остановить это нашествие! Нужно брать с них деньги! Заставить платить за право дать совет!
Нерон поволок Сенеку в центр арены. И наклонил его голову к решетке.
— Джейми, ты мой сын! Быстро напиши объявление! Послушайте, люди! Два пенса! Становитесь, пожалуйста, в очередь! Два пенса за то, чтобы рассказать об известном только вам, самом великолепном лекарстве на свете! Готовьте деньги заранее! Вот так. Вы, сэр. Вы, мадам. И вы, сэр. А теперь, мое перо! Начинаем!
В подземелье веселье достигло апогея. Дым благовоний смешивался с копотью масляных ламп, блестели нагие, умащенные тела. Люди валялись на мраморном полу, отяжелев от вина, храпели на ложах, занимались любовью — все это в гоготе, в пьяных криках, стонах…
Толпа кипела, как темная морская пучина. Камилла открыла глаза, а потом снова впала в обморочное состояние.
— Эти лежат на шлюхах, жрут, пьют и орут, — зашептал Нерон. — Эти и есть толпа… точнее, великий римский народ, который нас с тобой окружал все эти годы. Теперь, по-моему, собрались все. Можно начинать. Ну естественно, роль Нерона буду играть я… Что ты уставился?
— Я не понимаю, Цезарь, — сказал Сенека.
Наступило время заката, улицы почти опустели, лишь изредка мимо проходили последние гуляющие. Веки Камиллы затрепетали, она услышала знакомый звон.
Нерон усмехнулся:
— Триста девяносто пять фунтов и четыреста пенсов! — Мистер Уилкес бросал последние монеты в сумку, которую держал его ухмыляющийся сын. — Вот так!
— Помнишь, ты рассказывал мне в детстве историю, как умирал великий цезарь Август? Он собрал друзей, поправил прическу, старая кокетка, и спросил: «Как я сыграл комедию жизни? Если хорошо, похлопайте на прощание. И проводите меня туда аплодисментами…» Так и мы с тобой сейчас… в ожидании Тигеллина… сыграем комедию нашей жизни… Это нужно тебе, чтобы уйти, и мне, чтобы с тобой сполна рассчитаться. И быть может, проводить тебя туда аплодисментами. Да здравствует театр! Понятно, роль Сенеки будешь играть ты. Для этого я дал тебе твои письма…
— Теперь вы сможете нанять для меня красивый черный катафалк, — сказала бледная девушка.
— Кто же отважится сказать, хорошо ли мы сыграли комедию жизни? — спросил Сенека.
Нерон подошел к огромной золотой бочке.
— Помолчи! Семья моя, вы могли себе представить, что двести человек захотят заплатить только за то, чтобы высказать нам свое мнение по поводу состояния Камиллы?
За длинные седые волосы он вытянул из бочки человека.
Лицо старика с печальными глазами смотрело на Сенеку в свете факелов.
— Очень даже могли, — кивнула миссис Уилкес. — Жены, мужья и дети не умеют слушать друг друга. Поэтому люди охотно платят за то, чтобы на них хоть кто-нибудь обратил внимание. Бедняги, они думают, что только им дано распознать ангину, водянку, сап и крапивницу. Поэтому сегодня мы богаты, а две сотни людей счастливы, поскольку вывалили перед нами содержимое своих медицинских сумок.
— Судья в бочке, — усмехнулся Нерон. — Бочку прислал мне с письмом префект Ахайи для завтрашнего, прости, уже сегодняшнего представления. Он пишет, будто этой бочке четыре сотни лет и она всегда стояла на торговой площади Коринфа. Уверяет, что в этой бочке когда-то жил сам Диоген… И с тех пор уже четыреста лет она не пустует: в ней всегда обитает какой-нибудь мудрец… О мудрости вот этого старца ходят легенды. Как тебя зовут? — спросил Нерон старика в бочке.
— Господи, нам пришлось выставлять их вон, а они огрызались, как нашкодившие щенки.
— Прочитай список, отец, — предложил Джейми. — Там двести лекарств. Какое следует выбрать?
— Отойди, пожалуйста, ты заслоняешь мне солнце, — ответил старик.
— Не надо, — прошептала Камилла, вздыхая. — Становится темно. У меня в животе все сжимается от бесконечных названий! Вы можете отнести меня наверх?
— Но это сказал не ты. Тот, кто произнес это, звался Диогеном, — усмехнулся Нерон.
— Да, дорогая. Джейми, поднимай!
— Так было, брат, — ответил старик.
— Пожалуйста, — произнес чей-то голос. Склонившийся человек поднял взгляд.
— Меня следует называть Великий цезарь, — сказал Нерон, легонько ударив его бичом. — А как зовут тебя?..
Перед ними стоял ничем не примечательный мусорщик, с лицом, покрытым сажей, однако на нем сияли яркие голубые глаза и белозубая улыбка. Когда он говорил — совсем тихо, кивая головой, — с рукавов его темной куртки и штанов сыпалась пыль.
— Диоген, — ответил старик.
— Мне не удалось пробиться сквозь толпу, — сказал он, держа грязную шапку в руках. — А теперь я возвращаюсь домой и могу с вами поговорить. Я должен заплатить?
— Перестань паясничать! Как зовут тебя?! — закричал Нерон, избивая старика бичом.
— Нет, мусорщик, тебе не нужно платить, — мягко сказала Камилла.
— Я боюсь, ты убьешь его, Цезарь. И все оттого, что плохо освоил мои уроки. Ты забыл, что было много Диогенов. Тот, который первым поселился в этой бочке, видимо, именовался Диоген Синопский. Во всяком случае, я вижу буквы на бочке. Те, кто наносил позолоту на бочку, пощадили эту старую надпись: «Превыше всего — ни в чем и ни в ком не нуждаться». Я когда-то рассказывал тебе, — продолжал Сенека спокойным, ровным голосом учителя, — у Диогена Синопского не было ничего, кроме плаща, палки и мешочка для хлеба…
— Ты сказал! — улыбнулся старик. — Но сначала он имел еще и кружку, брат. Пока однажды не увидел мальчика, который черпал ладонью воду из родника. И Диоген воскликнул: «Сколько лет я носил с собой эту лишнюю тяжесть!» Вот тогда-то он и выбросил свою кружку…
— Подожди… — запротестовал мистер Уилкес. Но Камилла нежно посмотрела на него, и он замолчал.
— Ну а потом был Диоген Аполлонийский, выходец с Крита, Диоген Вавилонский, Диоген с Родоса… Так что и он вполне может зваться этим же именем, — закончил Сенека.
— Благодарю вас, мадам. — Улыбка мусорщика сверкнула в сгущающихся сумерках как теплый солнечный луч. — У меня есть всего один совет.
— Какой же ты по счету Диоген, старик? Какое у тебя прозвище? — усмехнулся Нерон.
Он взглянул на Камиллу. Камилла не спускала с него глаз.
— Я с радостью тебе отвечу, брат.
— Кажется, сегодня канун дня святого Боско, мадам?
Ударом бича Нерон прервал старика.
— Кто знает? Только не я, сэр! — заявил мистер Уилкес.
— Великий цезарь… — поправился старик, застонав от боли. — Все Диогены подновляли эту надпись на бочке. Я «Диоген первый, отказавшийся сделать это». Потому что нуждаюсь во всем. И еще меня называют «Диоген, никогда не покидавший своей бочки».
— А я в этом уверен, сэр. Кроме того, сегодня полнолуние. Поэтому, — кротко проговорил мусорщик, не в силах оторвать взгляда от прелестной, больной девушки, — вы должны оставить вашу дочь под открытым небом, в свете восходящей луны.
— И почему тебя тянет в это уютное гнездышко?
— Одну, в свете луны! — воскликнула миссис Уилкес.
— Я не могу передвигаться, брат.
— А она не станет лунатиком? — спросил Джейми.
И снова последовал удар бича, и снова старик поправился:
— Прошу прощения, сэр. — Мусорщик поклонился. — Полная луна утешает всех, кто болен, — людей и диких животных. В сиянии полной луны есть безмятежность, в прикосновении ее лучей — спокойствие, умиротворяющее воздействие на ум и тело.
— Великий цезарь. У меня перебиты суставы, я могу только ползать.
— Может пойти дождь… — с беспокойством сказала мать Камиллы.
— Почему ты упорно зовешь меня братом?
— Я клянусь, — перебил ее мусорщик. — Моя сестра страдала от такой же обморочной бледности. Мы оставили ее весенней ночью, как лилию в вазе, наедине с полной луной. Она и по сей день живет в Суссексе, позабыв обо всех болезнях!
— Потому что все люди — братья. Оттого они все нуждаются друг в друге…
— Позабыв о болезнях! Лунный свет! И не будет нам стоить ни одного пенни из тех четырех сотен, что мы заработали сегодня! Мать, Джейми, Камилла…
— Так вот: я, твой брат, Великий цезарь, открою тебе, как ты будешь именоваться отныне «Диоген последний». Потому что в этой бочке никого и никогда больше не будет.
— Так не может быть… — улыбнулся старик.
— Нет! — твердо сказала миссис Уилкес. — Я этого не потерплю!
— Ее сожгут сегодня на рассвете… Ну а пока, Диоген последний… пока ты еще в бочке… смотри в оба! Сейчас ты увидишь великую комедию… Твой брат цезарь примет в ней участие и твой брат Сенека тоже. Согласись, не каждый день увидишь подобных актеров. Ну как, учитель, ты согласен на такого судью?
— Мама! — сказала Камилла. — Я чувствую, что луна вылечит меня, вылечит, вылечит…
— обратился Нерон к Сенеке.
Мать вздохнула:
— Как повелит цезарь.
— Сегодня, наверное, не мой день и не моя ночь. Разреши тогда поцеловать тебя в последний раз. Вот так.
— Тогда начинай. Читай свои письма… Ты прости, я осмелился убрать из них кое-какие длинноты. Ты пишешь красиво, но старомодно. А мы живем в торопливый век… Но, конечно, ты волен все восстановить в своем чтении. Ведь это ты играешь Сенеку!
Сенека задумался. А потом медленно раскрыл свиток и бесстрастно, будто читая чужое, начал:
И мать поднялась по лестнице в дом. Теперь пришел черед мусорщика, который начал пятиться назад, кланяясь всем на прощание.
— «Ты спрашиваешь, Луцилий, как я сделался воспитателем цезаря? Начну по порядку. Цезарь Нерон родился в Акции в восемнадцатый день до январских календ…»
С диким воплем Нерон упал на арену к ногам Венеры. Голова его торчала между ног Венеры. Сенека в изумлении следил за ним.
— Всю ночь, помните: под луной, до самого рассвета. Спите крепко, юная леди. Пусть вам приснятся самые лучшие сны. Спокойной ночи.
— Чего уставился? — засмеялся Нерон. — Это моя роль! Я рождаюсь! Девять месяцев в утробе матери я жил ее похотливыми гнусными мыслями. И вот — воля! Я есть!
Сенека бесстрастно продолжал:
Сажу поглотила сажа; человек исчез. Мистер Уилкес и Джейми поцеловали Камиллу в лоб.
— «Когда Нерон родился, его отец, прославившийся гнуснейшими злодеяниями, воскликнул: „От меня с Агриппиной ничего не может родиться, кроме злополучия!..“
— Отец, Джейми, — сказала она, — не беспокойтесь.
Нерон усмехнулся.
И ее оставили одну смотреть туда, где, как показалось Камилле, она еще видела висящую в темноте мерцающую улыбку, которая вскоре скрылась за углом.
— «Отец Нерона скончался от водянки, оставив малолетнего сына и жену Агриппину. Агриппина, которая была в ту пору в возрасте цветущей женщины, позволяла старому цезарю Клавдию пользоваться ее ласками», — читал Сенека.
Она ждала, когда же на небе появится луна.
…Как видение, мелькнуло перед ним прекрасное женское лицо — и рядом одутловатое бабье лицо старика…
— «Когда же она сумела вступить в права законной супруги, то заставила старого цезаря усыновить Нерона и объявить его своим наследником. На одиннадцатом году жизни Нерона мне предложили стать его воспитателем. И я согласился».
Ночь опустилась на Лондон. Все глуше голоса в гостиницах, реже хлопают двери, слышатся слова пьяных прощаний, бьют часы. Камилла увидела кошку, которая прошла мимо, словно женщина в мехах, и женщину, похожую на кошку, — обе мудрые, несущие в себе древний Египет, обе источали пряные ароматы ночи.
…Тихий кроткий мальчик целует руку Сенеки…
Каждые четверть часа сверху доносился голос:
— Ты много написал о моем роде, — усмехнулся Нерон. — За одну десятую Тигеллин сажает на кол. Зачем же ты сделался моим воспитателем, если от отца с матерью ничего не могло родиться, кроме злополучия?
— Все в порядке, дитя мое?
— Я надеялся, Цезарь.
— Ты надеялся! Что плод волчьей любви можно превратить в домашнего пса? — засмеялся Нерон.
— Да, отец.
— Ты прав, Цезарь, это следует уточнить, — бесстрастно сказал Сенека. — Я думал тогда о Риме, о будущем государства. Я возмечтал воспитать юношу, уважающего сенат и наши древние законы! Который покончит навсегда со страшными временами прошлых деспотов — цезарей Тиберия, Калигулы и Клавдия. Душа моя жаждала уединения, но я отдал ее во власть суеты ради будущего Рима.
— Благородно!.. Но мы все это проверим, не так ли? Продолжай, учитель…
— Камилла?
— «Однажды мать Нерона, Агриппина, — читал Сенека, — попросила меня привести к ней прорицателей-халдеев. Я привел. На ее вопрос о судьбе сына один из прорицателей ответил…»
— Мама, Джейми, у меня все хорошо. И наконец:
…Старик с лицом Зевса с греческой скульптуры стоял в покоях императрицы.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
— Он будет царствовать, но он убьет свою мать, — сказал старик.
Погасли последние огни. Лондон погрузился в сон. Взошла луна.
— Пусть убивает, лишь бы царствовал, — шептала в ответ прекрасная женщина…
И чем выше поднималась луна, тем шире открывались глаза Камиллы, когда смотрела она на аллеи, дворы и улицы, пока наконец в полночь луна не оказалась над ней и засияла, словно мраморная фигура над древней усыпальницей.
— «И вскоре, подстрекаемая неистовой жаждой власти, Агриппина отравила старого цезаря Клавдия, чтобы возвести на престол сына…» — невозмутимо читал Сенека.
Движение в темноте.
И с воплем Нерон опять упал на арену. Он в судорогах катался по опилкам. В ужасе глядел на него Сенека. И, как собаки подхватывают лай, этот вопль тотчас подхватили люди из подземелья. Неистовые крики раздавались из-под земли.
Камилла насторожилась.
— Слышишь! Они кричат! Они уже поняли: мама убила Клавдия. Они убьют ее! И меня! Я боюсь! Я боюсь! — вопил Нерон. — Что ты уставился? — спросил он Сенеку, поднимаясь как ни в чем не бывало с арены. — Будто забыл, как я вопил тогда в страхе? И что ты мне ответил? Это не записано в твоих мудрых письмах. Но нам с тобой все нужно знать — для точной оплаты твоих трудов… Что ты сказал тогда?
Слабая, едва слышная мелодия поплыла в воздухе.
— «Не бойся, Цезарь, они кричат то, что всегда кричит римская толпа после смерти своих цезарей: „Цезарь Клавдий умер! Да здравствует цезарь Нерон!“
В тени двора стоял человек.
— Но ты еще кое-что прибавил… Я жду!
Камилла тихонько вскрикнула.
— «И запомни, — невозмутимо продолжал Сенека, — никто не убивал цезаря Клавдия. Это дурные слухи, которые всегда возникают после смерти властителей. Твой отчим отравился грибами — и все!..» Я сказал это, потому что ты, мальчик, не мог тогда понять всех отвратительных сложностей жизни. Тебя надо было успокоить. Ты успокоился, вышел к гвардейцам и произнес речь.
Человек сделал шаг вперед и оказался в лучах лунного света. В руках он держал лютню, струны которой перебирал, едва касаясь пальцами. Это был хорошо одетый мужчина, на его красивом лице застыло серьезное выражение.
— Ну-ну-ну! Я по-прежнему вопил. — И он вновь бросился на арену и закричал: — «Мать убила отчима! Я знаю, и все они знают! Я боюсь! Я не смогу сказать речь!..» Неплохо сыграно, не так ли? — расхохотался Нерон, поднимаясь с арены. — Великий актер Нерон!.. И что ты ответил мне, Сенека?
— Трубадур, — прошептала Камилла.
Человек, не говоря ни слова, приложил палец к губам и медленно приблизился к ее кровати.
Сенека молчал.
— Что вы здесь делаете, ведь сейчас так поздно? — спросила девушка.
— Да, ты промолчал, — усмехнулся Нерон. — И молча протянул мне написанную речь. И я понял: ты все знал! И написал эту речь заранее… Кстати, речь оказалась отличной. Речь — что надо! — И он взглянул на сенатора.
Она совсем не боялась — сама не зная почему.
— «Гвардейцы! Я, ваш цезарь…» — тотчас темпераментно начал сенатор.
— Меня послал друг, чтобы я вас вылечил. Трубадур коснулся струн лютни. И они сладкозвучно запели.
— Не надо! Все речи одинаковы, — усмехнулся Нерон. — Давай сразу — что они завопили после моей… то есть его речи?
— Этого не может быть, — возразила Камилла, — потому что было сказано: меня вылечит луна.
— «Цезарь Клавдий умер. Да здравствует цезарь Нерон!» — двадцать раз! «Мы всегда хотели такого цезаря, как ты!» — двадцать раз. «Ты наш цезарь, отец и брат! Ты великий сенатор и истинный цезарь!» — сорок раз! — кричал сенатор.
— Да, да, — шептал Нерон. — Вот с этими воплями приветствий они несли меня в сенат. Я помню: белый страх… и ржание лошадей…
— Так оно и будет, дева.
И Сенека увидел: Нерон плыл на руках гвардейцев среди поднятых мечей и бронзовых римских орлов…
— А какие песни вы поете?
— И я вышел из сената — цезарь, осыпанный всеми почестями. Только звание «Отец отечества» я отклонил. Чтобы все поняли, как скромен новый цезарь… Так мне посоветовал учитель Сенека… ловчила Сенека… Продолжай!
И вновь Сенека бесстрастно читал:
— Песни весенних ночей, боли и недугов, не имеющих имени. Назвать ли мне вашу лихорадку, дева?
— «Ты спрашиваешь, Луцилий, правду ли говорят, будто я сочинил речь для цезаря? Нерон познал все тонкости эллинской философии, у него блестящая память — надо ли мне за него сочинять?»
— Если вы знаете, да.
Нерон засмеялся.
— Во-первых, симптомы: перемены температуры, неожиданный холод, сердце бьется то совсем медленно, то слишком быстро, приступы ярости сменяются умиротворением, опьянение от глотка колодезной воды, головокружение от простого касания руки — вот такого…
— Я хотел, чтобы нового цезаря любили в Риме, — глухо сказал Сенека. — И еще — ты не хотел, чтобы в Риме не любили тебя…
Он чуть дотронулся до ее запястья, заметил, что она готова лишиться чувств, и отпрянул.
— Продолжай! — ответил Нерон.
— Депрессия сменяется восторгом, — продолжал трубадур. — Сны…
И Сенека продолжал свое бесстрастное чтение:
— Остановитесь! — в изумлении воскликнула Камилла. — Вы знаете про меня все. А теперь назовите имя моего недуга!
— «Я уверен: цезарь вырастет добродетельным юношей и уйдут в невозвратное прошлое страшные времена Тиберия — Калигулы — Клавдия. И пусть слухи о сомнительных выходках молодого цезаря не лишены оснований — будем надеяться, что все это минет с возрастом. Хотя не могу не сказать с сожалением, что молодой цезарь поддается дурным влияниям. Особенно всех тревожит недавнее появление при дворе некоего Софрония Тигеллина…»
— Я назову. — Он прижал губы к ее ладони, и Камилла затрепетала. — Имя вашего недуга — Камилла Уилкес.
При этих словах Амур изобразил совершеннейший ужас — и они с Венерой попятились в темноту.
— Вот и пришел Тигеллин, — забормотал Нерон.
— Как странно. — Девушка дрожала, ее глаза горели сиреневым огнем. — Значит, я — моя собственная болезнь? Как сильно я заставила себя заболеть! Даже сейчас мое сердце это чувствует.
— «Этот Софроний Тигеллин, — продолжал читать свиток Сенека, — недавно вернулся из ссылки… Он был отправлен туда еще в правление цезаря Клавдия за то, что обольстил юную Агриппину, мать Нерона. К общей печали, цезарь назначил Софрония Тигеллина, запятнавшего себя бессчетными пороками, начальником тайной полиции. И теперь имя Тигеллина постоянно на устах молодого цезаря».
Нерон засмеялся.