И Нина, действительно, вскоре убедилась, что он прав. Княгиня терпеть не могла всякой мечтательности, не верила никаким предчувствиям, видениям, презирала мистическое направление, еще со времен знаменитой Крюднер замечавшееся в высшем петербургском обществе.

— Слишком уж здесь спокойно, — пробормотал Рэнсом себе под нос и залпом допил все, что оставалось в кружке.



— Это все глупости, все вздор, — говорила она. — Крюднер была интриганка и ничего больше. Масоны — люди вредные, это теперь доказано. Под хорошими, глубокомысленными словами скрывается часто многое дурное.

Когда зазвонил телефон, Майк сидел на балконе и курил. Он взял трубку:

— Алло?..

Когда Нина пробовала говорить ей о своем детстве, о голосах, иногда вокруг нее раздававшихся, о том, что она поднималась на воздух, когда кружилась, княгиня принималась смеяться.

В телефоне долго шипело и потрескивало, потом раздался голос, который он сразу узнал:

— Майк, старина, как делишки?

— Ах, матушка, да полно же вздор болтать! — говорила она. — Что тебе за охота, ведь это ты, пожалуй, и теперь скажешь, что полетишь, когда закружишься?!

Улыбнувшись, Майк поудобнее откинулся на спинке стула. В последние несколько дней он подсознательно ожидал только плохих новостей. Уэсти взбунтовался. Аллан струсил и обратился в полицию. Тем более приятно ему было услышать голос бывшего партнера по бизнесу, который звонил, чтобы похвастаться новыми победами.

— Ты где? — спросил Майк.

Нина так вся и насторожилась.

— В Сиднее, конечно. Где ж еще!

— И который у вас час?

— Да, ma tante, я уверена, что полечу.

— О, у нас уже наступило завтра… — Джерри рассмеялся. — Поднялся довольно сильный ветер — к счастью, теплый. А ты чем занимаешься?

Прежде чем ответить, Майк немного подумал, решая, что сказать другу.

— Сижу на балконе, курю. Собирался лечь спать.

— Прекрасно! Этак, по-твоему, и я могу полететь?

— Ну и зануда ты, Майк! Можно подумать, у вас там понедельник, а не вечер пятницы. Ты сейчас должен развлекаться где-нибудь в баре. Может, познакомить тебя с одной из моих бывших девчонок?

— Расскажи лучше, чем ты занимаешься. Да так, чтобы я обзавидовался.

— Можете!

— Да у меня все как обычно: солнце, пляж, море, вечеринки… Вечный праздник, короче. Кстати, мы тут наняли яхту — сегодня поедем кататься…

— Хороша была бы картина! Представь себе этакого слона в воздухе!

— Какой кошмар!

Действительно, представить себе шарообразную, массивную фигуру княгини кружащеюся и поднимающеюся с земли было очень комично, и Нина, несмотря на свое настроение, невольно улыбнулась.

Джерри рассмеялся:

— Да о чем мы говорим, матушка? — вдруг возмутилась княгиня. — Ты, право, точно сумасшедшая… тебя лечить надо. Пойди лучше переоденься, сделаем несколько визитов. Меня о тебе уже спрашивали. Нечего все сидеть дома да читать книжки. Ты должна бывать везде, ты обязана мало-помалу устроить себе хорошее положение в обществе.

— Я знаю, ты всегда был тихоней. А если действовал, то старался не привлекать к себе внимания.

— Ты, насколько я помню, тоже. Что же случилось?

В конце концов Нина должна была убедиться, что спасти душу княгини и направить ее на истинный путь ей никак не может удаться. Следовательно, храня священную тайну, исполняя данную клятву, она неизбежно должна была скрывать от княгини главное содержание своей жизни, свои посещения Татариновой, сущность своих бесед с князем Еспером и причину их сближения. Невольно, неизбежно она, существо правдивое и искреннее, вносила в свою жизнь ложь, обман. Ненавидя кривые пути, она должна была идти именно этими путями — хитрить, вывертываться, подвергаться страху, что вот-вот ее хитрость и ложь всплывут наружу и она потеряет доверие княгини, потеряет, быть может, ее любовь. А ведь она дорожила этой доброй женщиной. Она дорожила ею более, чем кем-либо, хорошо понимая и зная, чем она ей обязана.

— Я проснулся. — Так Джерри отвечал всегда. — Проснулся и вдохнул жизнь полной грудью. Быть может, однажды это случится и с тобой.

Все это ее мучило, томило, являлось какое-то противоречие. Она и стремилась к Татариновой, и в то же время что-то уже начинало ее оттуда отталкивать. Нередко она не появлялась в собрании, а иногда решалась поехать и обмануть княгиню только благодаря очень долгим и красноречивым настояниям князя Еспера. Князя Еспера она еще не подозревала ни в чем дурном, несмотря на отношение к нему княгини, несмотря на ее слова, ее предупреждения. Погруженная в свой фантастический мир, занятая своими мечтаниями, она не была наблюдательна и не подмечала в нем того, что подмечали иной раз даже воспитанницы генеральши, которые были и моложе ее, и менее опытны. Она считала до сих пор князя Еспера именно за очень искреннего человека, раскаявшегося грешника, который теперь каждой минутой своей жизни искупает свои заблуждения молитвой, внутренним очищением и делами благостыни. Она вручала ему все свои маленькие средства для раздачи бедным.

— Это в Эдинбурге-то?

— Тут ты, пожалуй, прав. Пожалуй, тебе стоит переехать ко мне — здесь ты точно со скуки не помрешь. Ну, когда тебя ждать?

Но в самое последнее время, несмотря на то, что она горячо защищала его перед княгиней, в ней, еще бессознательно, но уже стало пробуждаться какое-то новое к нему чувство. Иногда ей было неприятно его присутствие — он как будто мешал ей, чем-то смущал ее, а чем — она не знала и старалась об этом не думать.

— Я еще не решил, — привычно ответил Майк и неожиданно задумался. В самом деле, что держит его в Шотландии? С другой стороны, что такого особенного ждет его в других местах? — Как поживают твои инвестиции? — спросил он.

— Нормально. Я вовремя ушел с рынка недвижимости — теперь инвестирую в золото, добычу минерального сырья, ну и немного — в перспективные технологии.

— На мой взгляд, тебе следует вернуться в большой бизнес. Такие мозги, как у тебя, не должны пропадать зря.

XXVI. ВРАГ СМУЩАЕТ

— Ты хочешь сказать: еще немного — и они у меня окончательно прокиснут? — хмыкнул Джерри. На заднем плане Майк услышал женский голос, который задал какой-то вопрос. Джерри, прикрыв микрофон рукой, что-то ответил.

— Кто она? — спросил Майк.

Нина никогда еще не чувствовала себя такой нервной, как в это последнее время. Тоска жизни, неудовлетворенность, которые ее так долго преследовали, но затихли в ней со времени ее знакомства с Татариновой и поступления в секту, теперь начали снова пробуждаться в душе ее. Она долго была горячо и искренно уверена, что завеса, скрывавшая перед нею «истинную» жизнь, по которой она томилась с детства, теперь разверзлась, свет истины осенил ее. Она твердо решилась следовать наставлению, преподанному ей неведомым голосом во время ее посвящения в секту. Это решение укрепили в ней своими мистическими беседами с одной стороны Татаринова и Пилецкий, а с другой стороны князь Еспер, которому пуще всего необходимо было, чтобы Нина всецело ушла в мистицизм, чтобы она жила исключительно фантастической жизнью, не допускала себя до увлечения земными мыслями и чувствами. Он неустанно следовал за нею, со страхом следил за ее выездами в свет, допытывался об ее впечатлениях в этом свете. Пока все шло хорошо. Нина уверяла его, что она чувствует себя в свете чужой, что никто ее не прельщает…

— Да так… недавно познакомились.

— В наших краях, когда с кем-то знакомишься, принято спрашивать хотя бы имя.

— Весь этот блеск, о котором так заботятся светские люди, — говорила она, — ведь это мишура — и больше ничего… Неужели же человек, узнавший свое истинное назначение, может им плениться!..

Джерри немного помолчал, потом расхохотался:

И она говорила такие выспренные фразы, так горячо и искренно, что князь Еспер в удовольствии потирал руки, и гримасы его, хотя плохо, но все же выражали душевное умиление. Однако одна неотвязная мысль не давала ему покою.

— Очко в твою пользу, Майк. Ладно, мне, кажется, пора. Раз я не помню ее имени, придется подумать, чем я смогу это компенсировать.

— А если появится какой-нибудь человек, ходящий во мраке, — пытливо спрашивал он, — если он заговорит вам о земной любви — что тогда?!

— А что тут думать? Просто берешь и компенсируешь. А потом еще раз компенсируешь. И так — до утра.

Нина тихо усмехалась.

Джерри хихикнул:

— Я уже слышала не раз эти речи, и они не соблазняли меня даже тогда, когда я была далеко от познания истины, когда я еще не знала Катерину Филипповну и не была посвящена в тайну. А теперь, когда мне все стало ясно, неужели кто-нибудь может смутить меня?!

— В самом деле, Майк, приезжай, а?.. Хоть ненадолго. Только представь, как мы с тобой сможем оттянуться на пару!

Князь Еспер подпрыгивал на кресле и впивался в Нину таким взглядом, который, наверное, смутил бы ее, если бы она его заметила. Но она была очень рассеянна и за взглядами своего мистического друга не следила. Вдруг однажды во время подобного разговора она задумалась и вздохнула. Князь Еспер насторожился.

— Спокойной ночи, Джерри.

— Спокойного утра, дружище.

— О чем вы вздыхаете? — испуганно спросил он.

Это была их привычная формула, и Майк слегка улыбнулся, выключая телефон. Положив мобильник на колени, он глубоко затянулся и стал смотреть на город — зубчатый темный силуэт в пятнах огней.

— Я разве вздыхаю?! Я только подумала о том, что искушение все же может быть — большое, сильное искушение!.. Есть один человек, и если бы он явился, если бы заговорил со мною о земной любви… не знаю… не знаю, что бы я тогда стала делать…

Что случилось?

Князь Еспер даже побледнел и начал уже совсем особенно гримасничать, что обыкновенно с ним случалось в минуты сильного волнения.

Я проснулся…

Лучше, пожалуй, не скажешь. Лучше и точнее.

— Нина, — заикаясь, проговорил он, — возлюбленная сестра, вы меня смущаете! Что это такое вы говорите? И о ком говорите? Поведайте мне, кто этот человек, признайтесь мне как другу и брату… Ведь я брат ваш о Христе!.. Ведь мы идем одним путем, мы должны поддерживать друг друга… Я всю душу открыл перед вами…

Майк вздохнул и подумал, что Джерри он мог бы рассказать о предстоящем ограблении все. Друг понял бы его правильно — понял, что за этим стоит. Да что там — рано или поздно он обязательно все ему расскажет, если, конечно, завтрашняя операция пройдет успешно. Впрочем, даже если их ждет неудача, это ничего не изменит. Джерри все равно будет восторженно вопить, свистеть и хлопать себя по ляжкам — точь-в-точь как в тот день, когда Майк сообщил ему о предложении венчурной компании выкупить их фирму за огромную сумму.

Его голос принял сладкие, ласкающие ноты. Он схватил руку Нины и прижал ее к груди своей.

Ты сейчас должен развлекаться где-нибудь в баре…

— Ведь я старик, — говорил он, — я мог бы вашим отцом быть… будьте же откровенны со мною!..

Возможно, вот только с кем?.. Все друзья, которые у него еще оставались, превратились теперь в «деловых партнеров». Даже Аллан… Чиб Кэллоуэй мог бы составить ему компанию, но Майк слишком хорошо представлял себе его «программу»: бары и ночные клубы, вино, женщины, песни до утра… В этом не было, разумеется, ничего такого, против чего Майк возражал в принципе, но завтра утром ему хотелось быть свежим и отдохнувшим. Кроме того, он планировал в последний раз обдумать их план. Где та критическая точка, после которой повернуть назад будет уже невозможно? И нё может ли оказаться так, что эта критическая точка уже пройдена?

Он в первый раз признался перед нею в своей старости. До сих пор он, напротив, употреблял все меры для того, чтобы казаться ей очень не старым, бодрым и проворным. Со времени ее появления в доме он еще больше стал молодиться и франтить. Он несколько раз в день поднимался к себе в мезонин, чтобы опрыскивать духами усы и батистовые платочки, которыми имел обычай беспрестанно обмахиваться.

Что случилось?..

— Ничего. Просто открылась дверь… — ответил Майк самому себе, щелчком отправляя окурок в ночное небо.

— Ведь я старик, — повторял он. — И я не побоялся признаться вам во всех прежних грехах моих. Не скрывайте же ничего и вы от меня, я, может быть, и помогу, а помочь вам способствовать вашему успокоению, достижению вами всяких духовных целей — это было бы моим счастьем!.. Нина, дорогая сестра и дочь!..

Он крепко, в несколько приемов и боязливо оглядываясь, стал целовать ее руку.

— Кто этот человек, которого вы страшитесь, который может быть опасен для вашего спасения?

— Мне нечего скрываться от вас, — вдруг доверчиво сказала Нина, — и я очень-очень благодарна вам за ваше ко мне отношение. Я скажу вам, кто этот человек…

И она рассказала ему свою детскую встречу с Борисом, свои до сих пор непозабытые и иногда возвращавшиеся мечтания. Он жадно, внимательно слушал; глаза его блестели и так и прыгали во все стороны, все лицо опять кривилось. Он представлял себя на месте этого неизвестного юноши, завидовал ему… Нина кончила свой рассказ и печально улыбнулась.

— Вот и все! — проговорила она. — Но ведь вы видите теперь, что мне опасаться нечего. Я даже не знаю его, кто он, не знаю даже его фамилию… Быть может, его давно уже нет на свете, и я свижусь с ним не здесь, а в ином мире…

17

— А между тем, — перебил князь Еспер, — ведь вы все же ждете с ним встречи… Все же вы почти уверены, что с ним встретитесь…

В субботу в Эдинбурге был день открытых дверей.

Нина покачала головою.

Сыпался мелкий дождь, и дул холодный ветер, но это не могло напугать любителей городских достопримечательностей, для которых день открытых дверей давно стал такой же частью культурной жизни, как регулярные эдинбургские фестивали. Многие планировали продолжительные экскурсии, включавшие замок, масонскую ложу или главную городскую мечеть, и укладывали в сумки бутерброды и термосы с чаем. Большинство зданий, пользовавшихся популярностью у экскурсантов, располагались в городском центре и входили в перечень «Всемирного наследия» ЮНЕСКО, но были и другие — например, электростанция или установка по очистке сточных вод, построенные сравнительно недавно и находившиеся в окрестностях города.

— Да, прежде ждала… прежде была уверена… а теперь… теперь я уже не жду этой встречи… ее не будет!..

— Почем знать! — задумчиво сказал князь Еспер.

В числе этих последних был и грантонский склад, в котором национальные музеи и художественные галереи хранили излишки своих фондов, не вошедших в постоянную экспозицию. В отличие от соседнего Лита, большая часть Грантона еще не подверглась перестройке и модернизации. Покрытые выщербленным асфальтом дороги, проезды и улицы пролегали между старыми складами и заброшенными фабриками, обнесенными глухими бетонными заборами. Кое-где между угрюмыми корпусами поблескивало серо-стальное Северное море, напоминая редким прохожим, что Эдинбург стоит все-таки на побережье и должен лучше использовать свое географическое положение.

Склад в Грантоне, в свою очередь, служил напоминанием о том, что, какими бы богатыми ни выглядели залы городских галерей и музеев, большую часть своих фондов они в силу обстоятельств вынуждены хранить под спудом в ожидании лучших времен.

Рассказ Нины его сильно встревожил. Несмотря на то что он вовсе не был таким мистиком, каким хотел казаться, все же он верил во многое, над чем смеялась его племянница — княгиня. А уж Нину он положительно считал существом особенным; ему казалось, что к ней нельзя применять общую мерку, с ней все может быть, чего никогда не бывает с другими… Он начал подробно ее расспрашивать о Борисе, об его наружности, о том, не говорил ли он, где живет в Москве, есть ли у него отец, мать, братья, сестры… Нина ничего этого не знала. Она не могла даже сказать, сколько ему было тогда лет.

— Вот что бывает, — мрачно заметил Гиссинг, — когда культура становится излишне корыстной.

Профессор сидел за рулем краденого фургона. Для маскировки он надел солнечные очки, твидовую кепку и клетчатую ковбойку. «Где же ваш знаменитый вельветовый костюм?» — нервно пошутил Аллан, когда они встретились в Грейсмонте. Сам он вместо привычного делового костюма был облачен в мешковатые джинсы и просторный свитер. На голову Аллан надел рыжеватый парик и синюю бейсбольную кепку. Остальная команда, состоявшая из Майка, Уэсти и четверых сорвиголов Чиба, уже сидела в задней части фургона. Молодые бандиты были в натянутых на самые глаза бейсболках и шарфах, прикрывавших нижнюю часть лица. До сих пор никто из них не издал ни звука, если не считать неразборчивого бормотания и редкого покряхтывания. Очевидно, парни действовали по принципу — лучше промолчать, чем брякнуть что-нибудь лишнее.

— Послушайте, — говорила она, — да чего же мне, наконец, бояться, если бы даже он был жив и нам бы случилось встретиться? Ведь он бы и не узнал меня! Если жив, очень может быть, уже он женат, любит какую-нибудь женщину, а обо мне, наверное, давно и позабыл. Ведь я тогда была маленькая, несчастная девочка — и только…

— Ах, не думайте вы о нем, не думайте, Нина! — испуганно шептал князь Еспер. — Помните — вы должны быть свободны от всех земных уз… Вы невеста Христа! Не думайте же об этом Борисе, не унижайте себя…

Майка, впрочем, это устраивало. Пошевелившись на сиденье, он бросил еще один взгляд на часы. Их неприметный белый «транзит» был припаркован на боковой дороге, откуда хорошо просматривались ворота, ведущие на территорию склада. С тех пор как склад покинула очередная экскурсия, прошло чуть меньше четверти часа. Аллан насчитал двенадцать человек, которые провели на складе сорок минут. Промежуток между экскурсиями составлял двадцать минут, а это означало, что следующая группа, так же сформированная по предварительной записи, должна вот-вот собраться перед воротами. Как и предыдущая, она состояла из двенадцати человек, только на этот раз семеро посетителей собирались участвовать в экскурсии под вымышленными именами.

— Я стараюсь не думать!

Гиссингу и Аллану, сидевшим на переднем сиденье фургона, въездные ворота были видны лучше, чем Майку, поэтому они вели основное наблюдение, время от времени комментируя увиденное. Склад в Грантоне находился слишком далеко от любых маршрутов общественного транспорта; пешком сюда тоже было не добраться, поэтому экскурсанты прибывали и убывали в основном на такси или на собственных машинах. Только что два таксомотора подъехали, чтобы забрать хорошо одетых посетителей, и Майк невольно спросил себя, какова вероятность того, что среди участников экскурсии окажутся люди, которые хорошо его знают и сумеют опознать, даже несмотря на принятые меры предосторожности. Профессору эта опасность не грозила, поскольку он оставался в машине, а вот ему с Алланом придется идти на склад. Насколько Майк знал, на дни открытых дверей людей влекла не столько любознательность, сколько возможность побывать в местах, куда в обычные дни посторонние не допускались, однако на складе в Грантоне хранились картины из коллекций Национальной галереи, следовательно, среди посетителей вполне могли оказаться любители искусства или коллекционеры, с которыми он и Аллан когда-то сталкивались на выставках и аукционах.

— И послушайте, дайте мне слово, дайте мне честное слово, если бы случилось вам с ним встретиться, дайте мне слово сейчас же сказать мне об этом…

Гиссингу они с самого начала велели не выходить из фургона ни при каких обстоятельствах — разве что ему будет угрожать серьезная опасность, однако сейчас Майк подумал, как было бы хорошо, если бы во время налета ни ему, ни Аллану не нужно было произносить вслух ни одного слова. И Уэсти тоже… Любители живописи частенько посещали дипломные выставки в Художественном училище, а Майк знал, что узнать знакомый голос лишь ненамного труднее, чем знакомое лицо.

— С удовольствием! Но не будет этой встречи… Теперь ее не нужно, я даже не хочу ее…

Тонкая струйка пота пробежала у него по спине. Кое-что они все-таки не учли, а ведь достаточно было соответствующим образом проинструктировать парней Чиба, и тогда все команды отдавали бы они. Кроме того, до сих пор юные бандиты ничего не говорили — только слушали, и Майк начинал опасаться, что реплики, которыми обменивались профессор и Аллан, могут дать им богатый материал для догадок и умозаключений. Сначала Аллан довольно неосторожно проявил профессионально глубокие познания, когда речь зашла о городском строительстве и порядке его финансирования, а потом и Гиссинг принялся со знанием дела разглагольствовать об искусстве, о том, как выгодно вкладывать деньги в картины и антиквариат. Насколько сложным для парней Чиба окажется сложить два и два? Что, если когда-нибудь в будущем они на чем-то попадутся и, надеясь облегчить свою участь, расскажут полиции все, что знают и о чем догадываются?.. Достаточно ли силен их страх перед Чибом, чтобы заставить парней молчать столько, сколько потребуется?..

Но по выражению ее лица князь Еспер ясно видел, что она сама себя хочет обмануть, что она все еще мечтает об этой встрече. Нина была искренна. Она, действительно, гнала от себя прежние мысли. Она решила теперь, что не должна думать о человеке, что эти думы, мечты — греховны… Она мало-помалу начинала уходить в живую деятельность. С помощью князя Еспера она разыскивала бедные семьи, нередко сама навещала больных и несчастных, помогала им чем могла. Княгиня, конечно, ничего не имела против этого и даже прибавляла к незначительным средствам Нины немало и своих денег. А между тем тоска и недовольство возвращались и доводили ее подчас до полного отчаяния.

Одно радовало: фургон с пирожками по выходным не работал, значит, одним потенциальным свидетелем меньше.

«Что же я за несчастная такая, — думала она, — что я за отверженная, если и теперь мне тяжело?! Катерина Филипповна говорит, что с тех пор как познала истину, находится в состоянии блаженства, что уже ничто не смущает ее душу, не томит, как бывало прежде… Она забыла, что такое тоска, скука, недовольство. А я томлюсь, тоскую, скучаю! Значит, я недостойна благодати, не в силах принять ее, проникнуться ею!..»

— Похоже, прибыли первые двое экскурсантов, — подал голос Аллан, и Майк почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а в ушах зашумела кровь. Краем глаза он заметил, как Уэсти стиснул ладони между коленями, словно для того, чтобы унять дрожь. В целом, однако, молодой художник держался молодцом. Первая остановка, которую они сделали на пути сюда, была у его дома, где им предстояло погрузить в фургон готовые копии. Гиссинг, впрочем, не удержался, чтобы в последний раз не окинуть их критическим оком, после чего оценил работу Уэсти как «отличную» и пообещал, что именно такую оценку получит его дипломная выставка. Эта реплика, которая должна была подбодрить Уэсти и помочь ему немного расслабиться, подействовала и на Майка, но прямо противоположным образом. Теперь парни Чиба, которые во время погрузки уже сидели в фургоне, знали, что в группе есть студент Художественного училища и, возможно, один из его преподавателей или наставников.

«А вдруг!.. — Она даже вздрагивала и замирала от этой мысли. — А вдруг, это не откровение, не истина? Вдруг все мы заблуждаемся?!»

Уэсти в свою очередь заявил, что «эта работенка» далась ему нелегко, и действительно, выглядел он не лучшим образом: щеки у него ввалились, лицо приобрело нездоровый мучнистый оттенок, а глаза, казалось, закрывались сами собой. Вероятно, парень держался на одном лишь кофе, и Майк подумал, что это не слишком хорошо: меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то из их группы задремал или на мгновение утратил осторожность в самый неподходящий момент.

Она начинала плакать и молиться, отгоняя от себя дьявольское наваждение. Но борьба с ним становилась с каждым днем все труднее, «враг» все чаще и чаще смущал ее и нашептывал ей дурные речи. Иногда она даже и на собраниях, во время всеобщего экстаза, «кружения» и «пророчествования» вдруг слышала внутри себя эти вражеские речи. Тогда она мгновенно остывала, не хотела кружиться, не верила в пророчества. Братья и сестры в белых саванах казались ей не то смешными, не то отвратительными — и она кончала истерическим припадком. Недавно она призналась Катерине Филипповне во всем этом «ужасе», как она называла свое душевное состояние. Татаринова смутилась, долго ее увещевала, положила на нее эпитимью, заставила ее усиленно молиться. У Катерины Филипповны было одно объяснение: «Да, это смущает враг рода человеческого!..»

Налет… От одного этого слова нервы Майка заходили ходуном. Неужели, подумал он, все это происходит на самом деле? Может быть, я сплю и все это мне просто снится? Но нет, он не спал, и его товарищи — сосредоточенные и готовые действовать — тоже ему не привиделись.

Она рассказывала о том, что и сама подвергалась испытаниям в прежнее время, но поборола их. Следовательно, и Нина должна побороть их. И Нина боролась всеми своими силами, но в этой борьбе она, очевидно, слабела, а враг, напротив, делался сильнее. Снова возвращались прежние грезы о земном счастье, о встрече с Борисом. Опять она чувствовала его возле себя, беседовала с ним. Случалось, она проснется среди глубокой ночи, вся в огне, с затуманенной головою, с больно бьющимся сердцем. Кругом тишина, мрак. Но вдруг чудится ей среди этого мрака, этой тишины, какой-то таинственный шорох… Это он! Она простирает к нему руки… Вот будто лунный свет, и в этом свете она различает его милое лицо, склонившееся над нею, она чувствует его руки, крепко охватившие ее в страстном объятии… «Милый, милый!» — шепчет она, сливаясь с ним в поцелуе, и кажется, что вся душа ее расплывается, тает в этом поцелуе… Блаженство и мука охватывают ее… и вдруг все исчезает… Она одна, в слезах, в лихорадке…

— Подъехали еще двое, — сообщил Аллан. — Остался один…

Никаких признаков присутствия Элис в квартире Уэсти Майк не заметил. С собой он привез деньги, которые она требовала, а теперь ему пришлось отдать их Уэсти. Майк, впрочем, еще раз подчеркнул, что это аванс, а не плата за лишнюю копию. Видеокамеру, которую отдала ему Элис, он несколько раз переехал колесом своего «мазератти», а потом собрал обломки и раскидал по всему городу, решив ничего не оставлять на волю глупой случайности. Только потом ему пришло в голову, что он обманывает самого себя. Они уже совершили несколько досадных промахов, а сколько их еще будет?..

Иногда она доходила до того, что начинала презирать себя. Теперь она уже ни в чем не признавалась Катерине Филипповне, не признавалась и князю Есперу… И вдруг, сама не зная как и почему, она решила, что настало время ее встречи с Борисом и что непременно теперь, скоро-скоро совершится эта встреча… В день бала у Горбатовых ее нервы были напряжены в высшей степени. Княгиня просто изумлялась, на нее глядя, так она была оживлена, порывиста с самого утра. Когда она очутилась в бальной зале, когда она сделалась предметом зависти и негодования многих за то, что великий князь пригласил ее на танец, она уже была совсем в том особенном состоянии, которое в прежние годы ее покойный дядя называл «одурением»…

Опустив взгляд, Майк посмотрел на сложенные на полу копии на подрамниках. Когда они отъезжали от дома Уэсти, художник буквально умолял, чтобы никто не наступил на них ногой. «Вы мне ответите!..» — запальчиво восклицал он, но малолетние бандиты только слегка посмеивались на все его ретирады.

Она еще не заметила Бориса в толпе, не узнала его, но в то же время была готова к чему-то особенному, к чему-то неизбежному. И если бы в этот вечер ничего не случилось с нею, она просто сошла бы с ума, так как разбился бы целый мир, в котором с детства она жила и в который верила. Но она знала, что непременно что-то случится — и случилось действительно: она встретилась с Борисом. На следующее же утро она сдержала слово, данное ею князю Есперу, — объявила ему о своей встрече и поразила его, перепугала чрезвычайно. Она задала ему задачу, которая теперь его поглощала, а сама переживала борьбу, в которой все было против нее. Она поняла сразу, что любит Бориса, и при этом увидела, что мечты и ожидания всей жизни ее не обманули. Да, это была судьба, он должен был явиться и явился… и он знает это! Он говорил с ней именно так, как должен был говорить!..

К счастью, никто ни на что не наступил и до сих пор все шло точно по плану. В семь утра Майк встретился с Алланом на Марин-драйв. Оставив «ауди» на парковке, они поехали на «мазератти» к Майку домой. Еще с вечера он приготовил бутерброды, но есть обоим совершенно не хотелось — они только выпили кофе и апельсинового сока, а потом занялись каждый своим камуфляжем. Когда Аллан вошел в гостиную в парике и в контактных линзах, которые он решил надеть вместо очков, Майк нервно расхохотался.

«Парик я достал в магазине подержанных вещей, — объяснил Аллан. — В нем жарко и голова чешется».

Он пришел за нею, она его собственность, он требует свою собственность и имеет на это право… Но что же это? Как ей быть?! А этот голос, действительно звучавший над нею, звавший ее к спасению и требовавший для этого спасения, чтобы она оттолкнула Бориса?! А ее собственная решимость?! У нее путались мысли…

Гиссинг уже ждал их в Грейсмонте. Он явно нервничал и, расхаживая по тротуару туда и сюда, мог бы привлечь к себе внимание, но, к счастью, в эту дождливую, пасмурную погоду на улице никого не было. Майк припарковал «мазератти», от души надеясь, что шикарная машина никого не введет в соблазн и не вызовет у местных жителей приступа классовой ненависти. Через пять минут подъехал краденый фургон. Внутри сидели четверо сорвиголов, но Чиба с ними не было, и Майк не сдержал вздоха облегчения: почему-то ему казалось, что гангстер непременно захочет поехать с ними к складу. Он даже попытался разговорить парней, надеясь установить с ними более тесный контакт, но один из них ответил, что «мистер Кэллоуэй» велел им делать все, что прикажут, но рот держать на замке. «Без обид, лады?..» — добавил другой, и все четверо перешли в заднюю часть фургона. Больше никто из малолетних бандитов не издал ни одного членораздельного звука, зато курили они в четыре глотки, и Майку пришло в голову, что это, как ни суди, серьезное нарушение. Шотландский закон строго запрещал курение на рабочих местах, в том числе, конечно же, и курение в фургонах.

Вернувшись с последнего собрания у Татариновой, она не спала всю ночь, молилась; но молитва не успокаивала. Она плакала, рыдала и при этом слышала вражеский голос, который ясно и соблазнительно шептал ей: «Брось их всех, уйди от них! Они далеки от истины, они только себя и других обманывают!»

«Ай-ай-ай, мы еще ничего не сделали, а уже сделались преступниками», — подумал он и потер лицо рукой. Как и остальные, Майк был в тонких резиновых перчатках, купленных в брантсфилдской аптеке.

А этот экстаз, это высокое блаженство, охватывающее ее всю во время «кружений», это сверкающее небесное пространство, открывающееся ей, эти тончайшие ощущения, поднимающие ее душу, — разве это обман, разве это не откровение?! Но кто же сказал, что и Борис вместе с нею не может быть причастным этому блаженству? Зачем она должна отогнать его от себя, когда она его любит, когда он достоин этой любви?.. А она знала, что он достоин, знала, потому что любила его. Но ведь они все, начиная с Катерины Филипповны, уверяли ее, что земная любовь ее погубит, что она не должна принадлежать человеку, иначе потеряет блаженство…

Так что же — если так, значит, все равно она уже погибла, потому что она чувствовала с каждой минутой все яснее и яснее, что уже и теперь принадлежит ему. Если есть в ней любовь к нему, если была в ней эта любовь в течение всей жизни — куда же она денется, куда уйдет, как она вырвет ее из себя? Это невозможно!

— Последний!.. — воскликнул Аллан. От волнения его голос сорвался на писк, но никто не засмеялся.

«Да и разве мы не можем любить друг друга, как любят ангелы, любить душою, а не телом?..» — вдруг мелькнула ей новая мысль — и она за нее ухватилась как за последнюю нить спасения. Конечно, можем! Зачем же они хотят, чтобы я не видалась с ним, чтобы я гнала его, чтобы я с ним рассталась? Они не имеют на это права, никакого права!.. Она пока успокоилась на этой мысли. Теперь она знала, что сказать Борису и им…

— Готовность — две минуты, — скомандовал Майк, поднося к глазам часы.

А между тем на следующее утро ее встретила самая неожиданная неприятность. Княгиня, вернувшаяся очень поздно с вечера и не видевшая Нину, спросила утром у горничной, в котором часу вернулась барышня? Горничная ответила, что уже после полуночи. Кучер говорил ей, что долго дожидался барышню у Ручинских, так как она с тамошней барышней куда-то ездила на извозчике. Потом, вернувшись, Нина Александровна больше часу времени еще пробыла у Ручинских и затем приехала домой. Княгиня не подала горничной никакого вида, что заинтересовалась этим известием. Она только оделась торопливее обыкновенного, прошла к Нине, поцеловала ее и, вглядываясь в ее бледное и утомленное лицо, спросила:

— Аннет Ручинская больна серьезно?

Обычно он носил хронометр от Картье, а по особым случаям пользовался антикварным брегетом, купленным в ювелирном магазине Боннара, но сегодня Аллан посоветовал ему взять с собой что-то не столь бросающееся в глаза. Эти часы Майк купил за десятку в той же аптеке, что и перчатки, но они все еще работали, хотя ему и казалось, что секундная стрелка едва ползет по циферблату. Неужели батарейки решили сдохнуть именно сейчас?..

— Нет, ma tante, пустое нездоровье!

— Девяносто секунд.

— Куда же это вы с нею ездили на извозчике поздно вечером?

Майк надеялся, что Аллан не ошибся при подсчете экскурсантов. Ему очень не хотелось, чтобы кто-то из участников экскурсии появился уже после того, как они войдут внутрь.

Нина даже слабо вскрикнула от неожиданности. Княгиня печально покачала головою.

— Минута.

— Вот видишь, Нина, — сказала она, — вот до чего ты доходишь! Что же, наконец, ты от меня скрываешь? Что ты делаешь? С какими людьми ты сошлась? Я не хочу подозревать ничего дурного, но я прошу тебя, убедительно прошу — скажи мне, куда это ты вчера ездила с твоей приятельницей. Я не следила за тобой, я случайно узнала это… Кучер приехал за тобой раньше, чем ты назначила, и видел, как ты возвращалась… Я уверена, что тут нет ничего предосудительного, хотя очень дурно, что две девушки разъезжают ночью на извозчике. Хочешь, я помогу тебе — вы поехали навестить какое-нибудь бедное семейство? Вы сделали доброе дело? Скажи мне, что я отгадала, и я, конечно, тебе поверю…

Вот и все, пути назад нет, понял Майк и невольно покосился на Уэсти. Художник ответил пустым, ничего не выражающим взглядом — то ли слишком вымотался, то ли был ошеломлен происходящим. В качестве маскировки Уэсти воспользовался вязаной шапочкой и солнечными очками; шапочка была уже на нем, а очки он достал из кармана и надел.

— Тридцать секунд…

— Так, парни, действуем внимательно, о\'кей? — сказал товарищам один из парней Чиба.

Она еще пристальнее, еще внимательнее глядела на Нину. А Нина нервно перебирала дрожащими пальцами оборку своего платья. Ее бледные щеки вдруг вспыхнули ярким румянцем. Она с усилием подняла на княгиню свои глаза и прерывающимся голосом прошептала:

Ответом ему были кивки и утвердительное урчание бандитов, которые принялись поправлять бейсболки и плотнее наматывать шарфы. Гиссинг, вцепившийся обеими руками в руль, тоже кивнул.

— Нет, ma tante, вы ошиблись!

— На горизонте чисто? — спросил Майк, надеясь, что его голос звучит достаточно уверенно.

— Куда же вы ездили?

— Чисто, — подтвердил Аллан, и Майк набрал полную грудь воздуха, чтобы отдать команду, но от волнения не сумел издать ни звука.

Нина схватилась руками за голову. Она решительно была не в силах солгать и не имела права сказать истину.

Гиссинг, обернувшись в его сторону, похоже, понял состояние Майка и сделал это за него:

— Ma tante, не спрашивайте меня! — шептала она. — Я не могу, не должна… Верьте мне только, что я не делаю ничего дурного, что эта поездка не предосудительна!..

— Пошли!

— Так ты мне решительно не скажешь, не ответишь на мой простой и самый естественный вопрос?..

Задние дверцы фургона, скрипнув, отворились, и семеро заговорщиков спрыгнули на асфальт. Двигаясь плотной группой, они вышли из-за угла и оказались в поле зрения охранника у ворот. «Нужно было рассыпаться», — запоздало подумал Майк. — «Мы слишком похожи на банду».

Нина заплакала и схватила руку княгини.

Один из сорвиголов, шагавший впереди, уже чуть не бежал, и Майк попытался представить, как их группа выглядит со стороны. Почему-то ему вспомнились первые кадры из «Бешеных псов», на которых спокойные и собранные герои идут на дело как на самую обычную работу. У самого Майка, впрочем, колени слегка подгибались, однако охранник в будке у ворот ничего не заподозрил. Привстав со своего уютного кресла, он сдвинул в сторону стеклянное окошко и потянулся за регистрационным журналом, рядом с которым лежала на столе его форменная фуражка.

— Ma tante… Господи! Что же мне делать? Я не могу, право, не могу!..

Она была в отчаянии. Княгиня рассердилась и оскорбилась не на шутку.

— Опаздываете!.. — упрекнул их охранник. — Назовите ваши фамилии, пожалуйста.

— В таком случае, матушка, я должна сказать тебе, что я в тебе очень, очень ошиблась… Ты даже не понимаешь того, что, уже не говоря о другом, ты прежде всего меня оскорбляешь. И слышишь, я теперь… я сама уже не хочу знать твоих тайных дел, твоих секретов! Но знай, что я считаю своим долгом положить этому предел!.. Есть вещи, которых я не должна допускать и не допущу. Я считала тебя благоразумной, а ты ребенок, и, значит, я должна следить за тобой… Я не хочу, чтобы ты себя позорила и чтобы меня обвиняли в том, что я за тобой недосмотрела!..

Дверь позади него отворилась, охранник обернулся на звук — и замер, увидев одного из парней Чиба, который целился в него из прикрытого полой куртки обреза. Воспользовавшись его замешательством, бандит шагнул вперед и толкнул охранника обратно на стул. Остальная группа не задерживаясь прошла в ворота, направляясь ко входу в склад, расположенному слева от главных погрузочных дверей. Возле них стоял один из музейных фургонов, но еще одна машина вполне могла втиснуться рядом.

Она все еще ждала, все еще надеялась, что Нина не выдержит и, наконец, скажет ей, куда ездила. Но Нина молчала и тихонько плакала. Княгиня побагровела.

Позади Майк услышал механический щелчок — начали открываться въездные ворота.

— Это здесь, — сказал он, берясь за ручку входной двери.

— Конечно, ты можешь быть мною недовольна, — сказала она. — Ну, что же, обвиняй меня в притеснении, в тиранстве… Уйди от меня… от тебя и это станется! Я жду всего… всего… и уж теперь не стану ничему удивляться…

— Тогда вперед, — отозвался кто-то из бандитов.

И она вышла, не взглянув на Нину. Та хотела было вернуть ее, сказать ей что-то, но остановилась и безнадежно зарыдала. Она чувствовала себя виноватой. Она понимала, что запуталась, очутилась в безвыходном положении, которое инстинктивно унижало ее в собственных глазах и из которого она не видела никакого выхода.

Майк распахнул дверь и шагнул через порог. Склад был похож на… склад: повсюду стеллажи, многоярусные полки, множество предметов, упакованных в пузырчатую пленку и мешковину. Дверь справа вела в комнату охраны. Слева один из сотрудников склада — средних лет мужчина в костюме с беджиком на лацкане (возможно, это его фургон стоял снаружи) — что-то объяснял первым пяти экскурсантам.

Еще один молодой бандит сразу направился к комнате охраны. Ни секунды не колеблясь, он вошел внутрь и только тогда достал свое оружие. Двое охранников, сидевших перед мониторами системы видеонаблюдения, дружно подняли руки: сквозь стеклянное окно Майк видел, как они в страхе уставились на пистолет.

XXVII. ДОМАШНИЙ СЫЩИК

Пора было и ему действовать. С тех пор как он открыл дверь склада, прошло не больше десятка секунд, а казалось — несколько минут. Майк давно заучил слова, которые должен был произнести, и отрепетировал интонацию. Его голос, решил он, должен быть более грубым, более низким, чем обычно, и напоминать о корнях — о доцивилизованной эпохе, когда царило право сильного.

Княгиня прошла в свою гостиную и долго измеряла ее взад и вперед тяжеловесными шагами, так что половицы так и трещали под ковром, устилавшим комнату. Даже вдруг ветер стал ходить, и от этого ветра разметались листки почтовой бумаги, лежавшей на столике, и разлетелись во все стороны по ковру. Но княгиня этого не замечала в своем волнении.

— Руки вверх! К стене, бля! Ну!

«Так вот уже до чего дошло! — думала она. — Тут не одни шушуканья с дядюшкой, тут начались всякие таинственности. Сумасшедшая… Да ведь она себя погубит! Ведь она ничего не понимает — долго ли ей испортить себе репутацию, ведь рады будут — из мухи слона сделают… И секретничает, обманывает… передо мною… передо мною скрывается… неблагодарная!..»

Посетители, однако, замешкались, очевидно полагая, что имеет место какой-нибудь дурацкий розыгрыш. Гид из музея даже попытался что-то возразить, но один из двух оставшихся парней Чиба прижал к его голове ствол револьвера.

— Не дергайся, козел! Мозги вышибу!

«Ах, Боже мой! Да стоит ли и думать о ней, коли так! Коли она такая… Ну, и Бог с ней, пусть пропадает. Мне-то какое дело!.. Не дочь ведь, в самом деле… добра ей хотела — и вот благодарность!.. Ну и пусть там и остается, куда по ночам на извозчиках таскается… дрянная девчонка! Знать ее не хочу!.. Не надо… не надо мне ее совсем!.. Слова ей не скажу… Теперь видеть не могу… противная!..»

«Козел» решил не рисковать и, подняв руки, попятился к стене. Пятерка экскурсантов последовала его примеру.

Между тем Аллан и Уэсти уже прошли непосредственно на склад, а Майк, не обращая внимания на жавшихся к стене экскурсантов, поспешил в комнату охраны и достал из настенного шкафчика ключи от нужных хранилищ. Их номера ему назвал профессор Гиссинг, он же подсказал, что обычно шкафчик бывает заперт, но день открытых дверей, по-видимому, относился не только к главному входу. На одно мгновение Майк замешкался, не сразу вспомнив один из нужных номеров; ему даже показалось, что он его забыл, но, к счастью, это оказалось не так. Майк даже отругал себя: неужели так трудно запомнить три паршивые цифры?

Но княгиня тут же и почувствовала, что обманывает себя, что не в силах она так оставить Нину, что она ее полюбила, может быть, так, как еще никого не любила в жизни. У нее даже слезы навернулись на глаза, и она, чего с ней давно-давно не бывало, вдруг почувствовала себя глубоко обиженной, почти несчастной. В это время из-за двери выглянула чья-то русая головка с косичкой. Это была девочка, прислуживавшая в комнатах генеральши.

Три цифры — три ключа — три хранилища. Гиссинг, впрочем, предупреждал, что это не были хранилища наподобие банковских. Гораздо больше они походили на огромные стенные шкафы, в которые можно войти, но с металлическими стенами.

— Ваше сиятельство! — пропищала она.

Выйдя из комнаты охраны, Майк молча кивнул, и двое бандитов тут же затолкали в помещение посетителей во главе с экскурсоводом. Там им предстояло оставаться до самого конца. Камеры наблюдения отключили, жалюзи на внутреннем окне опустили, чтобы пленники видели как можно меньше и не смогли ничего запомнить или узнать.

Княгиня грозно взглянула на нее и вдруг бессознательно крикнула:

— Брысь!..

Чтобы отыскать Уэсти, Майку потребовалось времени больше, чем он рассчитывал. Ему казалось, он хорошо знает, где что лежит, но они не учли последних поступлений из музея на Чамберс-стрит. Некоторые экспонаты оказались столь велики, что их приходилось обходить, поэтому, когда Майк наконец добрался до нужного места, Уэсти только раздраженно закатил глаза. Извиняться Майк не стал — просто бросил ему ключ и отправился на поиски Аллана. Он изо всех сил старался сосредоточиться на стоящей перед ним задаче, но это было нелегко, ведь со всех сторон его окружало столько сокровищ! Слева и справа громоздились на стеллажах бесчисленные предметы, многие из которых Майк не мог идентифицировать даже приблизительно. Кельты, майя, Древняя Греция, Рим первых веков христианства… Казалось, здесь представлены все культуры и все эпохи. Вот Майк обогнул старинный велосипед с колесами разного диаметра — кажется, такие модели называли «пенни и фартинг» — и прошел мимо укутанного в ткань громоздкого предмета, который вполне мог оказаться мумией слона. Пожалуй, Гиссинг нисколько не преувеличивал, когда говорил, что здесь можно бродить неделями — и не переставать удивляться.

И притопнула ногой.

Девочка изумленно раскрыла глаза и мгновенно скрылась. Княгиня, сейчас же и позабыв об ее появлении, продолжала шагать по комнате, потрясая половицы и производя вокруг себя целый вихрь.

«А ведь я здесь в первый и в последний раз, — вдруг подумалось Майку. — Даже если сегодня все кончится удачно, он вряд ли когда-нибудь осмелится сюда прийти. Впрочем, и склад, наверное, больше никогда не откроет свои двери для широкой публики».

«Нет, тут опять он! — уже начиная задыхаться, думала она. — Все он же — дядюшка! Недаром шушукаются!.. Тут есть связь, между этими шушуканьями и этими ночными поездками… наверное! Делать нечего, надо проследить, надо узнать… Не давать же ей, в самом деле, топиться!.. Да и я хороша!..»

Увидев выходящего из-за угла Майка, Аллан кривовато ухмыльнулся. Его лицо блестело от испарины; он даже ненадолго снял парик, чтобы почесать голову.

Она вдруг остановилась и стукнула себя по лбу кулаком.

— Ну что, пока все в порядке? — проговорил он свистящим шепотом, и Майк почувствовал, что любой ответ кроме положительного способен лишить его друга последних капель самообладания.

«Бить меня мало! О чем я думала все время, из-за чего я ей волю такую дала?! Ведь давно замечаю, что неладно, ну давно бы и следить… Времени вот нет у вас, матушка княгиня, (она сделала себе даже книксен перед зеркалом) — с балами, со спектаклями и с визитами нет времени!.. А девочка погибнет — что тогда?!»

— Все отлично, — ответил он и, дождавшись, пока Аллан снова наденет парик, протянул ему ключ. — Кстати, ты не заметил, среди экскурсантов не было никого из наших общих знакомых? — спохватился Майк.

Аллан покачал головой, отчего его парик слегка съехал набок.

Дверь опять приотворилась, и опять в нее высунулась голова. Но это была уже не маленькая русая девочка с косичкой, а сморщенное существо с бегающими глазками, с ротиком, сложенным сердечком, — одним словом, Пелагея Петровна.

— Честно говоря, я не обратил на них внимания, — признался он с виноватым видом.

— Чего вам? — очень нелюбезно обратилась к ней княгиня.

— Я тоже, — кивнул Майк. — Ну, за дело… — И с этими словами он отправился на поиски «своего» хранилища.

Пелагея Петровна вошла, поджимаясь, помаргивая и совсем всасывая свои бледные, тонкие губы.

Последнее хранилище имело номер 37. На это указывала прикрепленная к ключу маленькая бирка. Гиссинг предупредил, что комнаты с металлическими стенами пронумерованы не по порядку: с одной стороны склада располагались хранилища под четными номерами, с другой — под нечетными. Протиснувшись в узкий проход между стеллажами, Майк стал пробираться вдоль загроможденного центрального коридора. Свой пистолет он снова засунул сзади за брюки: все охранники и посетители сидели в комнате при входе, и он не боялся наткнуться ни на кого из них. Правда, под потолком хватало камер, но Майк надеялся, что они не работают. Потом перед его мысленным взором возникла только что виденная картина: Аллан, снимающий парик, чтобы пригладить слипшиеся от пота волосы. Что, если молодые гангстеры пропустили хотя бы одну камеру и она зафиксировала его лицо? Впрочем, волноваться по этому поводу было все равно поздно.

— Маменька-с вас очень спрашивают-с! Матрешку посылать изволили, да та прибежала: говорит, вы ее прогнали, сердиться изволили…

— Какая Матрешка, что такое?!

Ну вот и хранилище… Ключ повернулся в замке, и Майк рывком распахнул тяжелую дверь. Негромко скрипнули петли. Как и говорил Гиссинг, под потолком горело несколько ламп дневного света, а вдоль стен тянулись металлические стеллажи, на которых ребром к проходу стояли десятки картин в рамах. Каждая была упакована в пузырчатый пластик и джутовое полотно и снабжена ярлыком с номером. Найдя нужные полотна, Майк сунул их под мышки и ринулся обратно. Наверное, думал он на ходу, одному богу известно, какие сокровища ему приходится здесь оставить. Будь у него время, он, быть может, захватил бы что-то еще, а так… Впрочем, картину Монбоддо Майк взял бы в любом случае. Сейчас он держал ее под левой мышкой — из двух картин она была меньшей по размеру. Что ж, если придется бежать, он знает, что бросить в первую очередь…

Княгиня взглянула на часы.

— Да ведь еще всего первый час в начале — разве что случилось?

Но за закрытой дверью комнаты охраны все было спокойно — похоже, сорвиголовы Чиба умели сдерживать себя, когда возникала такая необходимость. Один из них уже открыл главные погрузочные ворота, и сквозь них в помещение склада лились дневной свет и свежий воздух свободы. Их фургон был уже на месте — Гиссинг подогнал его к воротам почти вплотную и открыл задние дверцы. Сам профессор ждал в салоне. При виде Майка на его лице отразилось столь явное облегчение, что Майк невольно подумал, уж не случилось ли что-нибудь с Алланом и Уэсти. А в самом деле, где они? Почему их до сих пор нет?

— Ничего не случилось, ваше сиятельство…

Нервно оглянувшись через плечо, Майк протянул профессору первую картину — работу Кэдделла, — которую Гиссинг сразу же стал освобождать от упаковки. Пока Майк искал в фургоне копию, профессор уже выставил картину из рамы — у него в этом деле был большой опыт, поэтому на всю операцию ушло не больше минуты, благо что полотно в раме удерживали небольшие деревянные клинышки, которые можно было вынуть даже руками.

— Маменька здорова?

Потом наступил самый ответственный момент. Майк даже затаил дыхание, когда профессор стал вставлять в старинную раму копию Уэсти. Размер, впрочем, подошел идеально, и Гиссинг, довольно крякнув, закрепил картину в раме теми же клиньями. Потом он взял оригинал и придирчиво осмотрел обратную сторону картины, выискивая на полотне или на подрамнике инвентарные номера или штампы. Перенести их на поддельную картину, — во всяком случае, так, чтобы это не бросалось в глаза, — они не могли: для этого у них элементарно не было времени. Но профессор, к счастью, ничего такого не обнаружил.

— Слава Богу-с, здоровы, как всегда… А только очень вас спрашивают! — вбирая в себя воздух, тянула Пелагея Петровна.

— Иду сейчас!

— Чисто, — буркнул он, и Майк подумал, что им повезло.

И она отправилась к матери.

Впрочем, Гиссинг с самого начала утверждал, что инвентарные номера и ярлыки чаще всего помещают на рамах, а не на самих полотнах. В частности, именно по этой причине они остановили свой выбор на небольших по размеру полотнах: в их рамах почти никогда не бывало устанавливаемых для прочности крестообразных раскосов, а значит, меньше была вероятность того, что где-то появится идентификационная метка.

— Ах, ma chère, — говорила генеральша, протягивая ей для поцелуя руку. — Что это ты, право, — зову, зову, не дозовусь! Кажется, я тебя, мой ангел, не часто тревожу…

— Заворачивай, — скомандовал профессор, а сам уже взялся за вторую картину — за шедевр Монбоддо.

— Извините, maman…

Она хотела объяснить, что если бы Матрешка толком сказала, в чем дело, то она бы давно пришла. Но, несмотря на свое волнение, она сообразила, что может подвести девчонку под наказание, а потому только еще раз повторила:

Майк потянулся к брошенной им пузырчатой пленке и мешковине, но услышал какой-то шум. Подняв голову, он увидел появившихся из недр склада Аллана и Уэсти. Каждый из них нес в руках по три картины, и Майк едва не хлопнул себя по лбу. Как он мог забыть?! Именно поэтому они и провозились дольше, чем он.

— Извините, maman!

И опять поцеловала руку у генеральши.

— Все в порядке? — спросил Майк чуть дрогнувшим голосом.

— Что вам угодно?

— Угу, — отозвался Аллан.

— А вот что, мой ангел… Видишь, моя родная, пока никого нет, я хотела поговорить с тобою…

Пот ручьями стекал по его лицу, капал с подбородка, и Майку вдруг пришла в голову дурацкая мысль: смогут ли следователи определить ДНК по каплям пота? В любом случае выяснять это сейчас, пожалуй, не стоило — на это просто не оставалось времени. Уэсти уже начал разворачивать одну из картин. Как и профессор, он хорошо знал, что и как нужно делать, да и время работало против них. Кто знает, вдруг участники следующей экскурсии начнут собираться раньше обычного?

— Я слушаю, maman!

Чтобы успокоиться, Майк бросил взгляд в сторону будки у ворот. Охранника не было видно — вероятно, он лежал на полу связанный. На его месте сидел Чибов сорвиголова. Парень надел фуражку охранника, и Майк порадовался его находчивости, хотя вблизи этот маскарад вряд ли мог кого-нибудь обмануть, поскольку лицо подростка по-прежнему было замотано шарфом почти до половины.

— Скажи мне… Ты довольна своей Ниной?

— Ниной?!

Майк уже закончил паковать первую картину, когда заметил, что Гиссинг тяжело дышит. Профессор, впрочем, нисколько не потерял присутствия духа и даже напомнил остальным, чтобы, заворачивая в мешковину копии, они не забывали оставлять снаружи ярлыки с номерами.

Если бы в комнате было хоть немного посветлее, генеральша могла бы заметить, как изменилось лицо княгини, но вследствие окружавшей их полутьмы она ничего не заметила.

— Да… Ни-ной! — протянула она.

— Помните: картины должны выглядеть в точности как раньше!..

— Какой странный вопрос, maman! Нина не ребенок, и я не со вчерашнего дня знаю ее… Конечно, я довольна ею. Чем же я могу быть недовольна?

— Да знаем мы, знаем!.. — возразил Уэсти плачущим голосом и добавил: — И все-таки этим делом было бы лучше заниматься где-нибудь в другом месте.

— А то, что ведет себя нехорошо дочка твоя названая…

— Как нехорошо?.. Что вы знаете? Кто вам сказал?

Этот спор Майк уже слышал, но в тот, первый, раз он встал на сторону Аллана, считавшего, что, покуда они остаются на территории склада, тревога вряд ли поднимется. И только когда это случится, вот тогда-то время действительно будет работать против них. Естественно, лучше было осуществить подмену сразу, а не потом, когда полиция начнет разыскивать их по всему городу.

— Да вот ты-то, видно, ничего не знаешь, а я хотя и сижу здесь, в четырех стенах, а знаю больше твоего. Скажи на милость, ma chère, куда это она по ночам разъезжает?

— Три готовы, — сообщил Аллан, внимательно наблюдавший за тем, как работают Уэсти и Гиссинг.

«Боже мой, — с тоскою подумала княгиня, — уже донесли, уже протрубили!.. Какая неосторожность, что она с собою делает!..»

Майк бросил еще один взгляд на часы. С тех пор как они вошли в склад, прошло двенадцать минут. Пока все шло как по писаному. Нет, даже лучше!

— По ночам, maman, я думаю, она никуда не ездит. По ночам, если мы с нею не на балу где-нибудь, так она спит.

Не сумев сдержаться, он улыбнулся и даже похлопал Аллана по плечу.

— Рановато празднуете, — пропыхтел Гиссинг, вытирая вспотевший лоб. — Кстати, вы двое уже можете вернуться — проверить все в последний раз.

— А вот ты ее одну без себя пускаешь.

Последняя проверка состояла в том, чтобы еще раз взглянуть, не оставили ли они каких-нибудь серьезных улик. Следы на складе безусловно были: Уэсти, который вместе с Элис просмотрел немало детективных сериалов, утверждал это со всей определенностью. Упавший с головы волос, волокна одежды, отпечатки ног и так далее… И все же Майк считал, что чем меньше таких следов отыщут следователи, тем лучше.

— Так что же, она не маленькая…

— Где она вчера была?

Закончив проверку и не найдя ничего существенного, он и Аллан встретились в центральном проходе и, кивнув друг другу, разошлись. Аллан вернулся к фургону, а Майк заглянул в комнату охраны. Едва открыв дверь, он увидел направленный на него ствол пистолета, который, впрочем, сразу опустился, как только Чибов сорвиголова узнал подельника. Заложники сидели на полу, кто на корточках, кто на «пятой точке», и держали руки на затылке. Глаза у всех были закрыты, мониторы видеокамер тоже не работали, и Майк, удовлетворенно кивнув, поднял вверх три пальца. «Три минуты» — вот что означал этот жест.

— У Ручинских… Это почтенное семейство, там у нее подруга — хорошая девушка!

Аллан уже сидел в фургоне и вытирал потное лицо носовым платком. Уэсти паковал очередную копию. Гиссинг, выпрямившись, страдальчески сморщился и прижал ладонь к груди, но, заметив вопросительный взгляд Майка, кивнул в знак того, что с ним все в порядке.

— Полно, хорошая ли? Я тебе, ma chère, должна сказать, что есть вещи, которых я ни для кого на свете не потерплю в своем доме.

— Просто немного запыхался.

— Да что же такое, maman? Кто вам насплетничал?.. Все это пустое!..

— Садитесь назад, Роберт, — предложил ему Майк. — Я сам поведу. — Он сел за руль и проверил, находится ли ключ в замке зажигания.

Но старуха не унималась. Она даже возвысила голос…

— Ну как, все в порядке? — спросил Аллан.

— Пока да, — подтвердил Майк. — Пора ехать.

— Если я говорю, значит, не пустое! Будь покойна, даром говорить не стала бы. Ты, я вижу, ничего не знаешь, а вот спроси ты Пелагею Петровну — она тебе и скажет, где твоя Ниночка бывает…

Услышав сзади какой-то шум, он бросил взгляд в зеркало над лобовым стеклом и увидел, как в салон запрыгивают трое сорвиголов. Задние дверцы с лязгом захлопнулись, и Майк запустил двигатель. Чья-то рука просунулась между водительским и пассажирским сиденьями, и он увидел небольшой ключ.

— Пелагею Петровну?

— Всё. Заперли фраеров в караулке.

— Да, ma chère, Пелагею Петровну.

— Отличная идея, — одобрил Майк, бросая ключ в пепельницу фургона. — Только, наверное, нужно было сначала забрать у них мобильные телефоны.

Он нажал на педали, и фургон рванулся вперед.

— Эй, не так быстро! — воскликнул Гиссинг. — Не надо спешить.

Он был прав, конечно. Излишне быстрая езда могла привлечь внимание водителей других машин или, не дай бог, полицейского патруля.