На борту тайны недолго остаются неразгаданными. До слуха Женни вскоре дошли намеки на перемену, происшедшую в ее двоюродном брате.

Замок Морроу, как и Логово, стоит в стороне от главного города. Оба замка расположены так, чтобы защищать своих обитателей. В Войне Сотни завоевание королевств — вопрос алчности. Сотня хочет, чтобы их новые земли были богаты и плодородны, населены множеством налогоплательщиков и рекрутов. Атаки направлены в основном на уничтожение местных правителей, чтобы агрессор мог захватить трон и беспрепятственно получить королевство. Войны на истощение, в которых гибнут крестьяне, горят города, уничтожаются урожаи, распространены меньше и случаются, как правило, когда противники равны и оба стремятся получить преимущество, необходимое для нападения на вражеские замки.

Самая недалекая женщина становится проницательной, когда речь идет о главном, единственном интересе ее жизни. Мельхиор еще считал, что тайна скрыта в глубине его сердца, а девушка уже разгадала ее.

Город Альбасит находится на плодородной равнине милях в пятидесяти вглубь материка от замка Морроу. Солнышку и мне понадобилось дня три, чтобы преодолеть это расстояние, — в первый день мы выехали поздно, да и часто останавливались, дабы вести переговоры с Упрямцем при помощи палки. Река Юкка питает окрестные пахотные земли. Мы приблизились к городу по Прибрежной дороге, которая последние несколько миль идет по берегу реки мимо всевозможных фруктовых садов, через виноградники, мимо склонов, поросших оливами. Повернув к воротам Альбасита, мы проехали мимо полей, засаженных помидорами, перцем, бобами, луком, капустой, картофелем — еды достаточно, чтобы накормить целый мир.

Стены и башни Альбасита сияли под южным солнцем.

От счастья красота Женни озарилась торжествующим блеском; почувствовав свою власть, наивное дитя превратилось в пятнадцатилетнюю королеву: она стала своенравной, насмешливой, простодушно кокетливой, ласково жестокой. Для Мельхиора это было последним ударом.

— На этом фоне Годд выглядит сущей помойкой, — сказал я.

— Что выглядит?

Он перестал бороться со своим сердцем; для него началась новая жизнь, и он покорно принял все, что было в ней тяжелого и отрадного; он только старался не совершить ничего, в чем бы пришлось потом раскаиваться.

— Столица Высокогорья Ренар. Вообще-то единственный тамошний город. И даже сам по себе не очень большой.

— Высокогорья Ренар?

Такая борьба с самим собой была бы нелегка и в обычных условиях, а там, где находился Мельхиор, она требовала, можно сказать, сверхчеловеческих усилий.

— Да ты специально меня достаешь.

Мореплаватель, заброшенный на середину необъятного океана, живущий в маленьком замкнутом мирке, где необходимость становится богом, не станет подчинять свою волю тем требованиям, которые господствуют на суше.

Не думаю, что это и правда было так. Он заморгал и отвернулся от башен Альбасита.

— А, тот самый город Гудд, простите.

Море — это огромное пристанище; у него свои незыблемые привилегии, свои права убежища и торжественного прощения. Там законы теряют свою власть, если только слабому удастся стать сильным; там рабство может насмеяться над разбитым игом и просить у стихий защиты против людей.

Солнышко нечасто вспоминал, что я вообще-то в некотором роде король, и вид у него при этом был неизменно удивленный.

— Годд!

Для человека, которому, подобно Мельхиору, уже не дано устроить свое счастье в обычной жизни, шесть месяцев, проведенных на волнах и вырванных у неумолимых людских законов, могут обернуться грозным искушением.

Стражи у городских ворот пропустили нас безо всяких расспросов. Я редко вспоминал о том, что Солнышко — Грейсон Безземельный, королевский гвардеец при дворе графа Ганзы.

На фоне Альбасита не только Годд выглядел захудалой деревушкой — сам Крат казался невзрачным. Мавры правили Альбаситом уже много поколений, и это было заметно во всем — от больших каменных залов, где стояла дедовская кавалерия, до высоких башен, с которых виднелся источник его богатства, раскрашенный в разные оттенки зеленого. Я так и сделал — заплатил медную монетку и поднялся по винтовой лестнице на башню Файеда — общественное здание в центре огромной площади перед новым собором. Солнышко остался на первом этаже приглядывать за лошадьми в тени башни.

Даже в сотне метров над раскаленной брусчаткой было жарко, как в печке. Ветер, обдувающий минарет, сам по себе стоил медной монетки. Без медленных зеленых вод Юкки эти поля превратились бы в пустыню. Зелень уступала место выжженному коричневому — земля поднималась, и виднелись первые приступы холмов Иберико на севере. Их цвет, казалось, окрашивал даже воздух, делая его грязно-желтым у линии горизонта.

VI

Я оперся ладонями о подоконник и выглянул: где же там Солнышко? Город простирался во всех направлениях — широкие прямые улицы, высокие беленые дома. На западе — богатые особняки, на востоке — низенькие домишки и узкие проулки бедных кварталов. Подданные моего деда жили при его мирном правлении: знать плела интриги, купцы торговали, кузнецы, дубильщики кож и мясники трудились в поте лица, шлюхи на спине, девы на коленях, прачки таскали тяжелые корзины с бельем на прибрежные луга, где всадники тренировали лошадей, — кипела жизнь, древний сложный танец со множеством участников. Быстро, быстро, медленно.

Оставить это все и вернуться по старинке к ядам, рисковать тем, чего я добился для народа Геллета, не имело смысла. И все же я собирался это сделать. Не из-за пустоты внутри меня, не из-за груза медной шкатулки, хранящей отнятое у меня, не ради древней магии и ее мощи — лишь для того, чтобы постичь, а не просто скользить по поверхности мира. Я хотел больше того, что мог увидеть с башни, как бы она ни была высока, и даже больше того, что видели глаза Зодчих, смотрящие с небес.

Увы! Путешествие по морю часто похоже на причудливый сон. Там все перепутывается, все забывается; там становится возможной близость, запретная на обитаемой земле.

Возможно, я просто хотел узнать, чего именно я желал. Может, я взрослел.

Я медленно спустился с башни, погруженный в мысли. Знаком подозвал к себе Солнышко и велел ему отвести меня в Дом Правительницы.

— Им не захочется, чтобы такие вот… — Он оглянулся на меня, посмотрел на дорогой плащ и посеребренную кирасу. — Ой!

Не надо думать, что необычность этой жизни сводится к варварским названиям досок и веревок, к диким нравам и раскатистой ругани матросов. Морская литература изменяет своему назначению и не использует своих богатств, когда ограничивается сухими статистическими подробностями; она недостаточно говорит нам о влиянии этих условий на человеческое сердце, когда оно оказывается выхваченным из своей среды и его общение с другими, так сказать, временно нарушается.

Вспомнив, что я король, пусть и король страны, о которой он едва знает, он зашагал вперед.

Такое резкое смещение привычного уклада жизни может выбить его из колеи и толкнуть на путь несбыточных надежд. Гостеприимные волны баюкают блаженную мечту, но она испаряется при первом же соприкосновении с сушей!

Мы прошли мимо собора, самого прекрасного из всех, что мне доводилось видеть, каменного кружева, устремившегося в синее небо. Святые взирали на меня из ниш и галерей. Я чувствовал их неодобрение, будто они поворачиваются и смотрят нам вслед. На паперти была целая толпа, привлеченная, возможно, прохладой огромного зала. Мы с Солнышком локтями проложили себе дорогу, отталкивая то священника, то монаха, попавшегося на пути.

К дверям Дома Правительницы я добрался, обливаясь потом. Я бы разделся до пояса и погрузил все на Упрямца, но это могло произвести плохое впечатление. Стражи впустили нас, мальчик забрал вьючных животных, и мы расселись в креслах с бархатными подушками, когда лакей, несуразно разодетый в шелка и кружево, пошел объявить Владыке о нашем прибытии.

Мельхиор не раз поддавался таким обманчивым мыслям. Его дикая и первобытная философия искала ответа на вопрос, не является ли человек наименее удачно созданным из всех животных, потому что он способен заглядывать в будущее: быть может, он лучше отвечал бы намерениям творца, если бы просто наслаждался настоящим, не омрачая его сожалением о вчерашнем дне и боязнью перед завтрашним.

Вернулся он несколько минут спустя и, вежливо прокашлявшись, дал понять, что мне не худо бы поставить на место большую изукрашенную вазу, которую я разглядывал, и следовать за ним. Когда мне нечем занять руки, они сами находят, чем заняться — как правило, тем, чем не надо бы. Я выпустил вазу из рук, поймал буквально в паре сантиметров от пола и поставил. Вежливое покашливание вызывает у меня желание закашляться совсем по другой причине. Я предоставил Солнышку вернуть украшение интерьера на положенное место в нишу и последовал за слугой.

Для Мельхиора это были очень высокие и дерзновенные мысли, но они появляются чаще, чем мы думаем, в простых и бесхитростных умах.

Короткий коридор привел нас к дверям приемной. Как и в аванзале, здесь все было украшено геометрическими узорами, синими, белыми и черными, невыносимо сложными. Каласади бы понравилось: даже матемаг не сразу бы разгадал все тайны узоров. В высокие окна задувал ветерок, принося облегчение от дневной жары.

Каждую ночь переживал он бредовые часы, когда клялся забыть искусственные условности, чья власть над нами именуется совестью; он в исступлении ломал руки и, среди рева волн и завывания ветра в снастях, вопрошал небо, почему он лишен права надеяться на что-то в будущем, как остальные люди.

Лакей постучал три раза небольшим жезлом, который, похоже, таскал с собой лишь для этой цели. Пауза — и мы вошли.

При виде помещения у меня перехватило дыхание от сложности деталей и почти аскетичной, но величавой красоты, архитектуры чисел, отличавшейся от готических залов моей родины и скучных будок, оставленных Зодчими. Правительница сидела в глубине зала в кресле из черного дерева с высокой спинкой. Кроме двух гвардейцев у дверей и писаря за небольшим столиком рядом с троном, в длинном зале никого не было, и звуки моих шагов эхом раздались в пространстве.

В чем же крылась причина мучительных бессонных, ночей этого человека? Почему он не догадывался, что счастье у него под рукой? Почему он не принимал его с восторгом, вместо того чтобы в ужасе бежать от него?

Она подняла глаза от свитка, когда я преодолевал последние метры, — сгорбленная старая женщина с блестящими черными глазами, похожая на седую потрепанную ворону.

— Достопочтенный Йорг Анкрат, король Высокогорья Ренар. Внук графа Ганзы.

Дело в том, что в его душе была ужасная тайна; дело в том, что его любовь не могла принести Женни ничего, кроме стыда и бесчестья; дело в том, что Мельхиор был женат.

Она представила меня самой себе.

Я едва заметно поклонился, сообразно ее рангу, и ответил, как предписывал местный обычай:

Ему едва исполнилось двадцать лет, когда он возвращался на родину с крупной суммой денег, которая досталась ему при разделе добычи, взятой у алжирского пирата. По пути он остановился в Сицилии и прокутил часть своего богатства с некой Терезиной. Остальное он предназначал матери.

— У вас есть на то право, мадам.

— Для нас честь приветствовать тебя в Альбасите, король Йорг, — сказала она тонкими сухими губами, и писарь все записал на пергаменте.

Терезина была девица ловкая, интриганка и умела довольно искусно разыгрывать оскорбленную добродетель.

— Прекрасный город. Если бы я мог, забрал бы его с собой.

Снова заскрипело перо — мои слова с невероятной скоростью уходили в историю.

Когда Мельхиор захотел распрощаться с нею, она так удачно пустила в ход все свои драматические способности (в тот день она была в ударе), что доверчивый и наивный юноша всерьез поверил, будто он лишил ее невинности. Он женился на ней.

— Каковы ваши планы, король Йорг? Надеюсь, мы сможем уговорить вас остаться? Двух дней будет достаточно, чтобы подготовить официальный прием в вашу честь. Многие местные купцы будут биться за право говорить с вами, и наша знать начнет состязаться за возможность принимать вас у себя, хотя вы, насколько я знаю, уже обещаны Миане из Веннита. И, разумеется, кардинал Энком пригласит вас на мессу.

Я с удовольствием не стал дожидаться, пока писарь закончит, но поборол искушение начинить свой ответ редкими сложными словами и шумами, чтобы усложнить ему задачу.

— Возможно, когда я вернусь, Правительница. Сначала я намереваюсь посетить холмы Иберико. У меня есть дела в землях обетованных: в королевстве моего отца есть несколько районов, где еще пылает Огонь Тысячи Солнц.

Брат Терезины, алчный и изворотливый судебный исполнитель, проследил за тем, чтобы не была упущена ни одна из формальностей, делающих брак нерасторжимым. Нечего и говорить, что контракт закреплял за супругой Мельхиора остаток денег, полученных им после ограбления пиратского судна.

Я услышал, как перо дрогнуло. Однако старуха и глазом не моргнула.

Огонь, что сжигает обетованные земли, невидим и не дает тепла, король Йорг, но плоть он не щадит. О таких местах лучше узнавать, не выходя из библиотеки.

На другой день после брачной церемонии он наткнулся на неопровержимое доказательство неверности жены. Он уехал с пустыми руками и свободным сердцем, но тем, не менее остался бесповоротно связанным с этой вскоре забытой им женщиной, о которой ему поневоле пришлось вспомнить из-за Женни. В этом и была причина его безропотного повиновения, его грубой холодности. Он думал, что сможет вполне безопасно и не совершая преступления пойти на мысленный компромисс со странной фантазией своего дяди. Он без всяких угрызений совести опустился до этого притворства, чтобы облегчить жизнь матери; и до сих пор еще он считал, что поступился только собственным счастьем, поставил на карту только собственное будущее.

Она не стала говорить о том, чтобы отложить поездку, пока ее знать и купцы не насытятся мной. Коль скоро я отправлялся в холмы Иберико, эти усилия были бы напрасны — деньги, выброшенные в могилу, как говорят в этих краях.

— Хорошо начинать путешествие в библиотеке, Владыка. Вообще-то я пришел к вам с надеждой, что в одной из библиотек Альбасита можно найти карту холмов Иберико поприличнее той, что я срисовал со свитков своего деда. Я бы счел великой честью, если бы мне предоставили такую карту…

Однако бывали дни, когда ему казалось, что рука Женни дрожит и пылает в его руке, когда в ее кротком взоре он читал невысказанные признания. Но он тут же краснел от стыда, что слишком возомнил о себе, ругал себя за самонадеянность и еще глубже погружался в неслыханные страдания, раздиравшие его душу.

Интересно, каким она меня видела, насколько юным с моими доспехами и самонадеянностью. На расстоянии пропасть менее заметна. Из глубины ее лет я, наверное, выглядел сущим ребенком, малышом, бегающим по краю обрыва, не задумываясь о последствиях.

— Я бы посоветовала не только начать, но и закончить это путешествие среди свитков, король Йорг. — Она заворочалась в кресле — наверняка суставы беспокоили. — Но когда старость говорит с юностью, ее не слышат. Когда планируете уезжать?

Как только к нему возвращалось чувство долга, душа его наполнялась болью; с горьким рыданием сетовал он на бога за то, что отпущенная ему доля земной жизни так бесповоротно исковеркана. Если же ему удавалось заглушить голос совести, он в ужасе пробуждался на краю пропасти и молил небо защитить его от самого себя.

— На рассвете, Правительница.

— Я пошлю своего писаря отыскать карту, и с первыми лучами солнца вам ее передадут у Северных ворот.

Возможно, что полгода назад он и решился бы обмануть женщину, которая отдалась бы его грубой любви; ведь если до тех пор он был честным, то скорее благодаря инстинкту, а быть может, и случаю.

— Благодарю вас. — Я склонил голову. — Надеюсь, на банкете по возвращении у меня будет что рассказать вам.

Она отослала меня, нетерпеливо махнув рукой, не ожидая увидеть снова.

Правда, в нем всегда жила какая-то врожденная честность, залог душевного величия, долгое время остававшегося в зародыше; но теперь сияющий и чистый образ Женни осветил его духовный мрак, подобно откровению свыше.

До нее он знал одни лишь ощущения; она дарила ему мысли; она находила названия для всех свойств его натуры, вкладывала смысл во все названия, бывшие для него до тех пор только словами; она была книгой, по которой он изучал жизнь, зеркалом, в котором он познавал свою душу.

* * *

6

Пятью годами ранее

Однажды вечером Женни показалась ему еще более опасной, чем всегда. В тот день она разговаривала с отцом наедине и призналась ему, что Мельхиор, пожалуй, не так уж недостоин ее. Набоба это порадовало.



Мы с Солнышком вышли из Северных ворот в серых сумерках, простирающихся над миром перед рассветом. Улицы кишели людьми. Летом Лошадиный берег раскаляется, и только в ранние утренние часы бывает полегче. К полудню местные укрываются за белыми стенами, под терракотовой черепицей, и спят, покуда солнце не покинет зенит.

Женни думала, что держит счастье в своих руках; она благословляла свою судьбу, которая открывалась перед ней безоблачная и неоглядная. Единственное, что могло вызывать в ней сомнение — любовь Мельхиора, — было ей теперь обеспечено. Он, вероятно, еще не смел надеяться и поэтому медлил, но достаточно было одного слова, чтобы его осчастливить.

На улицах, ведущих к воротам, и лежащей перед ними обширной площади уже кипела жизнь. Двери таверн были открыты, люди заносили внутрь на плечах бочонки и скатывали их в погреба по доскам. Женщины с серыми лицами черпали ведрами грязь из канав. Мы прошли мимо кузницы с открытыми дверями, чтобы прохожие видели, как там работают, и захотели купить то, что было сделано с таким трудом. Над горном согнулся паренек, раздувая огонь, погасший за ночь.

— А могли бы еще спать. — Солнышко дернул коня, пытавшегося до чего-то дотянуться.

Нетерпение, которое Женни приписывала Мельхиору, забавляло ее, как ребенка; она играла его мучениями, она была так уверена, что скоро их прекратит. Она с гордостью берегла свое признание как бесценное сокровище и манила его блеском несчастного, которому не суждено было им насладиться.

Крик заставил нас снова обратить внимание на кузницу, мимо которой мы уже прошли. Мальчишка-подмастерье лежал на улице. Он пытался подняться с мостовой, его лицо было исцарапано, голова тряслась. Кузнец вышел из мастерской и пнул его так, что тот аж взлетел. Воздух со свистом вырвался из его легких. Грязные волосы мальчишки были светлыми, почти золотыми — редкость на дальнем юге.

Мельхиор, растерянный и трепещущий под огнем ее взглядов, старался понять их немой язык и пугался, когда ему казалось, что он его постиг. Во время ужина, который продолжался дольше обычного, его не покидало сильное нервное возбуждение. Пили пунш и кофе с коньяком. Женни пила чай.

— Ставлю на здоровяка, — сказал я.

Мельхиор был словно прикован к дивану рядом с ней; лампа, висевшая на потолке, слабо освещала кают-компанию. В этом неверном свете Женни казалась бестелесным и пленительным существом. Мельхиор воображал, что он видит сон, один из тех лихорадочных снов, которые терзали его по ночам, когда Женни являлась ему, ускользающая и обманчивая, как его надежды. Он бешеным движением схватил ее руку и под покровом сумрака, сгущавшегося вокруг них, поднес ее к губам, но не поцеловал, а впился в нее зубами. То была ласка жестокая и устрашающая, как его любовь.

У моего брата Уилла были такие волосы.

— Ага, этот и правда здоровяк, — кивнул Солнышко.

Женни чуть не вскрикнула от боли и взглянула на него с упреком; по ее щеке скатилась слеза. Но при тусклом освещении Мельхиору почудилось, будто он прочел в ее влажных глазах прощение и такую страстную нежность, что он чуть не упал к ее ногам.

На кузнеце были только кожаный передник от плеча до колена и подвязанные веревкой штаны, мышцы рук блестели. Работа тяжелым молотом от рассвета до заката явно способствует поддержанию формы.

Ребенок лежал на спине, подняв одну руку, слишком запыхавшийся, чтобы стонать, из угла губ стекала струйка крови. Я подумал, что ему, наверное, лет восемь, ну самое большее — девять.

Тогда, сделав над собой усилие, он сказал, что пойдет распорядиться насчет света, бросился по трапу к люку, выбежал на палубу, перемахнул через коечные сетки и в изнеможении упал на руслени.

— Я что, пинками должен в тебя все вколачивать?

Кузнец не кричал, но у него был голос человека, привыкшего заглушать звук наковальни. Он пнул голову мальчишки, и тот перекатился по земле. Теперь сапог кузнеца и волосы паренька покрылись кровью.

Эти скамейки, прикрепленные с наружной стороны к корпусу корабля, представляют собой очень удобные сиденья, чтобы мечтать или дремать на подветренной стороне тихой летней ночью, когда свежий и чистый воздух расширяет легкие, а пена мягко целует вам ноги.

— Проклятье. — Солнышко покачал головой.

День выдался пасмурный; небо еще было усеяно длинными узкими, клочковатыми облаками, когда луна начала подниматься из океана. Ее диск был огненно-красен, как раскаленное железо; один край был еще погружен в черноватые волны, а другой врезался в синюю полосу, окаймлявшую горизонт.

Кузнец приближался.

Можно было подумать, что угасающее светило в последний раз восходит над миром, готовым погрузиться и хаос. Для души, исполненной любви, а следовательно, и суеверия, в этой тусклой и кровавой луне было нечто зловещее.

— Надо это прекратить, — произнес Солнышко, но было видно, что он не горит желанием помочь.

Что-то в лице кузнеца напоминало мне о Райке, а это не тот человек, на пути у которого стоит вставать.

Мельхиор стал думать о боге. Он больше не спрашивал себя, существует ли бог; он слишком нуждался в нем, чтобы сомневаться; он заклинал бога охранять его и спасти Женни.

— Мальчишек пинают каждый день, — сказал я. — Дети умирают каждый день.

Легкий шум заставил его поднять голову; обернувшись, он увидел над собой какую-то прозрачную тень, как будто порхавшую на поручнях корабля. Это Женни неосторожно и шаловливо преследовала своего беглеца. Ее белое платье хлопало и раздувалось на ветру, а широкие складки панталон обрисовывали тонкие и округлые ноги.

Некоторым даже голову об мостовую разбивают.

— Уходите отсюда, Женни, — повелительно крикнул Мельхиор. — Вы упадете в море, вы с ума сошли!

Нависая над скорчившимся от боли мальчиком, кузнец подался назад, чтобы снова замахнуться, помедлил, принимая решение. Он поднял сапог, чтобы вышибить дух из мальчишки. Возможно, счел того непригодным и решил от него избавиться.

— Если вы считаете меня такой неуклюжей, — возразила она, — подайте мне руку.

— Они не каждый день умирают на глазах у гвардейцев графа Ганзы. Граф бы такого не допустил. — Но Солнышко не двинулся с места, лишь крикнул: — Эй, кузнец, прекрати!

— Не подам, — раздраженно отвечал он, — женщины сюда не ходят; это запрещено.

Тот замер, каблук его завис в нескольких сантиметрах от головы парнишки.

— Вы лжете, Мельхиор!

— Я уже подбирал бродяжек, и все они умерли, — сказал я с горечью.

— Порыв ветра может сбросить вас в море.

Я видел кровь в золотых кудрях и чувствовал, как держат, не отпуская, тернии. Я выучил этот урок смолоду, страшный урок, полученный в крови и под дождем. Путь к вратам Империи лежал у меня за спиной. Человек, которого отвлекают от этого пути бродяги, который взваливает на себя чужие беды, никогда не будет восседать на высшем престоле. Оррин из Арроу мог спасти детей, но они не спасли бы его.

— А если я упаду, разве вы меня не спасете?

— Это уличный оборвыш, — сказал кузнец. — Дурак необучаемый. Я месяц кормил его. Держал у себя в доме. Он принадлежит мне.

И, послушно поддаваясь мягким колебаниям волн, качавших корабль, Женни, то ли из кокетства, то ли желая позабавиться испугом Мельхиора, не двигалась с места, как молодая чайка, примостившаяся на тросах.

И он тяжело опустил сапог.

— Возможно, что мне не удастся вас спасти, Женни; но тогда я погибну с вами!

Кожа громко ударила по камню. Мальчишка перекатился, но подняться у него не было сил. Кузнец выругался — его ор заглушил мое собственное ругательство — ожог, пересекавший мое лицо от подбородка до лба, словно след от раскаленной ладони, пульсировал болью, как в тот самый первый миг. Мне говорили, что голос совести тихо звучит на задворках разума, и для кого-то он звучит ясно, а для кого-то не очень, так что им нетрудно пренебречь. Но я ни разу не слышал, чтобы он обжигал лицо, заставляя страдать от боли. Но, как бы то ни было, я не люблю, чтобы мне указывали, что делать, и тем более подталкивали. Возможно, я счел Упрямца родственной душой, ибо столь же скверно разбирался, куда идти, даже в тех редких случаях, когда был готов прислушаться к собственной совести.

— Раз вы дрожите за себя, я избавлю вас от беспокойства.

Солнышко проскочил мимо меня, направляясь к кузнецу. Он даже не обнажил меч.

С этими словами она прыгнула вниз, как белая левретка, и оказалась рядом с Мельхиором; он протянул руки, и от толчка девушка упала в его объятия.

— Покупаю его у тебя! — крикнул я.

Мельхиор чувствовал, как трепещет на его груди прекрасное тело, он вдыхал запах индийского муслина, пропитанного чистым девичьим ароматом, а лицо его ласкали развевавшиеся от ветра белокурые волосы Женни. Силы стали покидать его.

Солнышко уже был почти у цели, и я прикинул, что кузнец руки ему переломает, прежде чем этот идиот успеет взяться за оружие.

Облако застлало ему глаза, и кровь застучала в висках. Он прижал Женни к сердцу; но радость эта была мимолетна, как молния. Она сменилась мертвящим холодом. Он печально опустил девушку наземь и стоял угрюмый и немой, чувствуя, что у него нет больше сил страдать.

Кузнец замер, Солнышко тоже, причем последний — со вздохом облегчения, и боль моя стихла. Кузнец пялился на мою посеребренную кирасу, на покрой моего плаща и, вероятно, думал, что моральное удовлетворение, может, и не стоит содержимого моего кошелька.

— Сколько даешь?

Но Женни, несмотря на свою неискушенность, в эту минуту, казалось, поняла всю опрометчивость своего поступка. Она смутилась, почувствовала неловкость и пожалела, что спустилась на руслени; но она пришла туда загладить свою жестокость, и сознание, что она делает доброе дело, придало ей мужества.

— Давай состязаться — как пожелаешь. Выиграешь — отдам вот это за мальчишку. — Я поднял двумя пальцами на уровень глаз золотой дукет. — Проиграешь — не получишь ничего.

— Мельхиор, — начала она, — давеча вы не были уверены, что сумеете меня спасти, если я упаду в море. Мне кажется, это в вашем характере. Вы не доверяете судьбе; у вас есть мужество в несчастье, но нет веры в будущее.

И я ловко убрал монету.

Он нахмурился. Парнишка сумел-таки перекатиться еще раз и прижался к стене седельной лавки на другой стороне улицы.

— Каждому свое, — гордо возразил Мельхиор. — Вы довольны своей участью, еще бы! И я на свою не жалуюсь; мужчине это не пристало.

— Может, проверим, кто дольше продержит раскаленное железо?

Он нахмурился сильнее, так что над черной полосой бровей сморщился лоб.

— Кто вас так изменил за последнее время? — спросила она мягко и вкрадчиво; ибо ей хотелось заставить его хоть немного добиваться ее благосклонности. — Вы прежде говорили, что несчастье властно только над слабыми сердцами. Что вы сделали со своим сердцем, Мельхиор?

— Сила, — сказал он. — Кто дольше продержит наковальню над головой?

Я посмотрел на наковальню, стоявшую в глубине кузницы. Весила она, наверное, как двое взрослых мужчин.

— А откуда вы взяли, что оно у меня есть, Женни? Кто вам его показывал, кто им хвалился? Уж только не я. А если вы станете его искать и не найдете, кого в этом винить?

— Какие правила?

— Никаких правил! — Он расхохотался и поиграл могучими бицепсами. Если цирк Тэпрута когда-нибудь приедет в Альбасит, великий Рональдо будет впечатлен. — Сила! Вот и все правила.

— Вы озлоблены, дорогой мой Мельхиор; у вас какое-то горе? Почему бы вам не поделиться со мной? Может быть, я сумела бы его смягчить?

— Тогда покажи мне, как это делается.

Я вошел в кузницу. Отблески огня в горне и двух коптящих лампах давали достаточно света, чтобы не наткнуться на скамейку или ведро. Здесь приятно пахло углем, железом и потом. Я вспомнил Норвуд, Маббертон и дюжину других сражений.

— Хотите помочь мне, Женни?

Кузнец последовал за мной. Я коснулся его груди, когда он проходил мимо.

Женни сжала руку Мельхиора и обещала сделать все, что в ее силах.

— Имя?

— Йонас.

— Тогда оставьте меня, — сказал он, отстраняя ее, — больше я у вас ничего не прошу; по правде сказать, вы очень жестоки со мной, сами того не зная.

Он обогнул наковальню. Я покосился на потолок — с балок свисали инструменты. Ему как раз хватало места, а мне так и вовсе предостаточно — я был где-то на ладонь ниже.

Солнышко встал у меня за спиной.

«Сами того не зная», — мысленно повторила Женни. Она почувствовала в этих словах заслуженный упрек.

— Мальчишка еще жив, верно? Я не стану уродоваться за труп.

— Жив, жив, хотя едва ли здоров.

— Я больше не буду жестокой, — горячо воскликнула он. — Послушайте, Мельхиор, вы считаете меня кокеткой? О, как вы ошибаетесь! Это вы были жестоким, и очень долго! Но все это позабыто. Мои горести кончились, пусть исчезнут и ваши!

Йонас присел, обхватил одной ручищей горн, а другой — наковальню.

И она улыбнулась ему сквозь слезы.

— Ты уже делал это прежде, — ухмыльнулся я.

— Да. — Он осклабился. — Уже чую вкус твоего золота, мальчик.

Но, видя, что Мельхиор стоит молча и неподвижно, она еще раз постаралась побороть в себе стыдливую женскую гордость, которую он не умел щадить.

Он напрягся, готовясь рывком поднять наковальню. Вот тут я и ударил его молотом, который взял с ближайшей скамьи. Я попал в висок, рядом с глазом. Звук был похож на тот, с которым он пнул ребенка. Молот опустился, залитый кровью, и Йонас рухнул на наковальню.

— Да, дорогой брат, — сказала она, положив свои маленькие ручки на широкие ладони Мельхиора, — доверьтесь мне… Боже мой, ну как мне вам это сказать? Как заставить вас поверить? Вы не хотите понять. Виною в том ваша скромность, и я еще больше уважаю вас за это. Ну что ж! Я нарушу девичью сдержанность, открою вам свое сердце. К чему мне дольше таиться от вас? Разве вы не достойны им обладать?

— Что? — спросил Солнышко, будто не мог чего-то разглядеть впотьмах.

Я пожал плечами.

Мельхиор не отвечал. Он крепко сжимал руки Женни. Он дрожал и смотрел на нее блуждающим взглядом. И полутьме глаза его сверкали, как у пантеры, и в них была магнетическая сила. Но вдруг он так резко оттолкнул Женни, что чуть не уронил ее. Испугавшись, он подхватил ее и снова прижал к груди. Скамья была слишком коротка для двоих; он притянул Женни к себе на колени и стал терзать ее нежную шею стремительными и неистовыми поцелуями.

— Никаких правил. Ты же слышал.

Женни испугалась; она хотела бежать, потом расплакалась и, рыдая, бросилась ему на шею.



Мы оставили их обоих лежать в крови. Огонь и так обглодал мне лицо, хватит уже, и даже если мальчик мог ходить, взять его с собой в Иберико было бы более жестоко, чем оставить еще на месяц у Йонаса. По крайней мере, он смог сесть и оглядеться, то есть всяко был в лучшем состоянии, чем его хозяин.

— Говори, Женни, говори, — просил Мельхиор глухим голосом. — Когда я тебя слушаю, мне становится легче. Скажи, что ты меня любишь, скажи, чтобы хоть один день в моей жизни прошел не зря.

Мы повернули за угол, прошагали по улице и оказались на площади. Пришлось проталкиваться мимо помощников пекарей с подносами хлеба на головах, груженых телег, содержимое которых вот-вот должны были разложить на прилавках по обе стороны надвратных башен. Здесь кипела жизнь: поздно приехавшие торговцы спешили установить столики и навесы, горожане бойко покупали, монеты звенели в их кошельках, взгляды метались, высматривая выгодные сделки в предрассветных сумерках.

— Нам повезет, если удастся найти человека Правительницы в этой толчее.

— Да, я любила тебя, — прошептала девушка, — и все еще тебя люблю, нехороший. Ну, зачем ты в этом сомневаешься? Я любила тебя, еще когда ты презирал эту любовь, скрытую в моем сердце. Я еще сильнее люблю тебя теперь, когда мне открылась твоя мужественная душа; и еще люблю тебя за то, что ты так мало ценишь себя, за то, что ты честно сопротивлялся, чтобы не нарушить слово, данное моему отцу, за твое презрение к богатству, за твою любовь к матери и еще за многие, многие качества, о которых ты не знаешь; за все это я люблю тебя, Мельхиор!

Солнышко попытался ухватить булку с лотка и промахнулся.

— Не теряй веры, мужик. Насколько трудно разглядеть короля?

— Ах, перестаньте, перестаньте, Женни, — взмолился он, закрыв лицо руками, — не хвалите меня; я сгораю от стыда. Ведь вы ничего не знаете, Женни, я не был достоин вас; вы не можете, вы не должны меня любить. Вовсе не эти добродетели заставляли меня молчать. Я… я не любил вас; я был скотиной, ничтожеством; я не хотел вас понять; я думал, что мое мужское сердце выше этих слабостей. Я пренебрегал вами, Женни; помните это и не прощайте меня… Нет, Женни, меня не надо прощать.

Я забросил поводья Упрямца к нему на седло и пробежал пальцами обеих рук по волосам, разбросав их по плечам и спине.

Мы подошли к воротам. Над нами поднималась к бледному небу гладкая стена. Копыта стучали по мостовой — мы провели своих животных через темный тоннель ворог длиной в десять метров.

Несчастный обходил истинную, роковую причину своего упорства, а Женни все еще тешила себя надеждой его сломить.

— Я поеду с тобой.

Голос из черных теней у выхода.

— Вот видишь, Солнышко, нас опознали.

— Я знаю все, — говорила она, — вы были большим ребенком; вы ничего не знали о таких вещах, которые мне открыло образование. О, я давно мечтала о вас. Я была гораздо моложе, чем теперь, а уже ждала вас от будущего, мне было так одиноко, так грустно! Если б вы знал среди каких невзгод и страданий я росла и в каком ужасном одиночестве я оказалась, когда все мои братья умерли один за другим. Как меня угнетало отчаяние отца, как его слезы отзывались в моем сердце! И тогда я почувствовала, что мне нужна поддержка, нужен брат, который помогал бы мне его утешать; но никто из тех, кто ко мне приближался, не отвечал моим ожиданиям. Эти люди с узкой душой видели во мне только наследницу набоба. Никто из них не потрудился понять Женни. И тогда, мой друг, я каждый вечер молила моего ангела-хранителя привести тебя ко мне. Я призывала благородное сердце, чистое, как твое, сердце, в котором не царили другие женщины и которое принесло бы мне в приданое такие же сокровища любви, какие я хранила для него. О, когда я услыхала в первый раз твое имя, я вся вздрогнула, словно оно мне что-то напомнило. Видишь ли, Мельхиор, я разделяю некоторые суеверия страны, в которой я родилась. Я верю, что мы живем больше одного раза на этой земле, и, может быть, в другом облике мы уже знали, уже любили друг друга…

Я повернул голову и ухмыльнулся. Свет с востока очерчивал его лицо.

Кто-то вышел из тени и приблизился к нам черным пятном. Женщина.

Она подъехала ближе на высоком вороном жеребце, завернутая в темный плащ, словно боялась замерзнуть.

— Да услышит тебя бог, Женни! — пылко вскричал Мельхиор. — И пусть он даст мне еще одну жизнь, чтобы я мог обладать тобою.

— Вы привезли нам карту? — Я протянул руку.

— Я и есть карта.

Грот-мачта-шкот заскрипел от резкого и сухого порыва ветра.

Я различил изгиб ее улыбки.

— Как вы нас узнали?

Капитан выскочил на палубу с рупором в руке.

Я снова взялся за поводья.

— К снастям, к снастям! Пассажиры — в кормовую каюту! Мельхиор, следите за штормовой бизанью!

Она промолчала, лишь коснулась пальцами щеки. Мои шрамы на миг полыхнули, очередной отголосок пламени Гога — совершенно точно, я ведь уже давно забыл, как краснеть.

Солнышко прикусил язык, но я почувствовал, что он прямо-таки источает самодовольство у меня за спиной.

Мельхиор поднял Женни на руки, отнес ее на верхнюю палубу и занял свой пост: привычка к пассивному повиновению была настолько сильна, что она еще заглушала голос страсти.

— Я Достопочтенный Йорг Анкрат, король земель, о которых вы никогда не слышали. Вон тот ухмыляющийся идиот — Грейсон Безземельный, побочный отпрыск какого-то почтенного рода, коему принадлежит несколько пыльных акров на Лошадином берегу, пригодных, чтобы камни выращивать. Можешь называть меня Йоргом, а его — Солнышком. И мы путешествуем пешком.

Ночь была тревожная, море бурливое и неспокойное.

— Лейша. Одна шестнадцатая оравы внуков Правительницы.

Однако под утро ветер стих; небо уже очистилось от облаков, когда солнце, ясное и палящее, поднялось из-за утеса Святой Елены. Утренний ветерок доносил слабый аромат герани.

— Ее внучка? Удивлен. Мне показалось, Правительница не ожидала, что мы вернемся.

Только двое, Мельхиор и Женни, почти равнодушно проплывали мимо этого острова, еще окруженного ореолом царственного величия.

Похоже, Лейша не собиралась отвечать — она проехала сотню ярдов рядом с нами в полном молчании, пока мы вели своих животин прочь от города.

— Уверена, что моя бабушка правильно оценила экспедицию и вряд ли усомнится в своем решении.

Голубизна неба была так ослепительна, что от нее уставали глаза. Лишь небольшая дымка затуманивала прозрачный горизонт.

Я все еще не мог разглядеть ее в складках плаща, но что-то в том, как она держалась, подсказывало: она хороша собой, возможно, даже красива.

Мельхиор утверждал, что погода предвещает шквал; старые матросы не соглашались с ним; пассажиры забеспокоились. Мельхиор с жестокой радостью настаивал ни своем зловещем предсказании. Никогда больше не увидеть земли, мечтал он, умереть, держа Женни в объятиях, — вот отныне единственное возможное для него счастье! И он призывал яростный гнев стихий.

— Так зачем она послала вас, леди Лейша? — спросил Солнышко.

Вскоре утренняя свежесть перешла в нестихающий ветер; воздух стал колючим, и волны забурлили, покрываясь пеной. Стаи дельфинов, урча, проплывали под носом корабля, а буревестники в траурном оперении то и дело опускались на кильватерную струю.

Он нарушил молчание — а я ожидал, что это сделает она. Часто отсутствие вопроса подсказывает ответ, иногда на вопрос, который вам и не пришло бы в голову задать.

— Она не посылала меня — я сама решила поехать. В любом случае, она не будет уж очень скучать по мне. Внуков у нее предостаточно, и я отнюдь не любимица.

Мало-помалу волны почернели; ветер с запада усилился, и эта часть неба как-то сразу покрылась легкими беловатыми тучками. Они быстро росли, сгущались и принимали блеклые, мрачные, мертвенные оттенки. Сперва они мчались по небу, не растворяясь; потом таяли, развеянные ветром. Но под конец образовалась туча, более стойкая и густая, чем другие. Она незаметно дотянулась до корабля и нависла над ним, хотя основание ее не сдвинулось с места.

Надолго повисла тишина, которую никто не решался нарушить. Лейша спешилась и вела коня за поводья поодаль от нас.

Вскоре она заволокла все небо, и таившаяся в ней буря прорвалась с грохотом, похожим на хлопанье бича.

Рассвело, серая мгла потихоньку рассеялась, и небо на востоке засияло обещанием нового дня. Наконец первый блестящий кусочек солнца показался над горизонтом, отбрасывая длинные тени в нашу сторону. Я посмотрел на Лейшу и онемел, когда она коснулась щеки, чтобы показать на мои шрамы. У нее все лицо было обожжено так, как моя рана. Кожа словно расплавилась, напоминая застывшие потеки горной породы. Ожоги изумили меня, но еще больше удивило то, что она с ними выжила. Она поймала мой взгляд. Глаза у нее были ярко-синие.

Под ударами ее гибельных крыльев судно касалось волн концами длинных рей. Пришлось спускать марсели и крепить паруса.

— Вы все еще уверены, что хотите отправиться в Иберико?

Огромные черные птицы с зловещими криками кидались на палубу, окружая команду. Порою косой луч солнца пробивался сквозь разрыв в огромной туче; но его бледный и холодный свет еще усиливал леденящий ужас этой картины.

Она откинула капюшон. Огонь уничтожил волосы, голый череп пестрел белым, бежевым и болезненно-розовым, на месте ушей зияли дыры.

— Будь я проклят, если хочу, — выдохнул Солнышко.

Среди помрачневшего и удрученного экипажа один Мельхиор снова обрел свою жизнерадостную беспечность, свою энергичную живость. Он один приближался к исполнению заветного желания, единственного, которое еще могло сбыться.

Я протянул руку и забрал у нее поводья. Мы остановились. Упрямец стоял рядом с ее конем, Солнышко — в нескольких метрах от нас и оглядывался назад.

Женни была подавлена. В пятнадцать лет не так-то легко безропотно отказаться от зарождающейся любви, от восходящего счастья.

— Но почему вам так хочется вернуться туда, леди? — спросил я. — Зачем, вам же уже там крепко досталось.

Наступила ночь, но ветры не стихали; море бушевало все сильнее.

— Возможно, теперь мне нечего терять.

Среди мрака волны светились тысячью фосфорических искр, и судно качалось на огненном море. Ударяясь в него, громады валов рассыпались снопами огней.

Губы ее походили на толстые хрящи. Она не отвела взгляд.

Я на секунду прикрыл глаза, и на фоне внутренней стороны век мигнула красная точка. Крошечная красная точка Фекслера, что вела меня все это время.

Мельхиор покинул свой пост в момент самой сильной опасности. Товарищи подумали, что его смыла одна из волн, которые ежеминутно бешено перекатывались по палубе.

— Но что привело вас туда в первый раз? Вы надеялись найти богатство в руинах или вернуться в Альбасит великим и знаменитым исследователем? — Я помотал головой. — Не думаю. Скверный выбор, особенно для отпрыска семьи Правительницы. Думаю, вас позвали туда тайны. Вам были нужны ответы. Узнать, что там спрятали Зодчие, верно?

И тут она отвернулась и сплюнула по-мужски.

Он прошел в салон, где укрылись пассажиры. Они не могли устоять на ногах и валялись как попало на полу, прислонившись к круговому дивану, прикрепленному к. стенам. Одних терзала морская болезнь, другие оцепенели от страха. Они уже исчерпали весь запас жалоб и воплей и хранили горестное и мрачное молчание.

— Я не нашла ответов.

— Но это не значит, что там их нет. — Я наклонился к ней. Она отпрянула, не ожидая подобной близости. Я обхватил ладонью ее лысый затылок, кожа неприятно бугрилась под пальцами. — Это не значит, что задавать вопросы — не самая правильная вещь, которую могут сделать люди вроде нас. — Я притянул ее ближе, намного ближе, преодолевая сопротивление. Она была высокой для женщины. — Мы не можем поддаться страху. Жизнь в таких стенах — всего лишь медленная смерть. — Теперь я говорил шепотом, наклонившись так, что наши лица были совсем близко. Я ожидал почувствовать запах гари, но от нее не пахло — ни потом, ни духами, ничем. — Давайте отправимся туда и плюнем в глаз любому, кто скажет, что древнее знание запретно для нас, а?

Набоб так изнемог от усталости, что перестал ощущать страх и впал в какое-то бессмысленное отупение. Он погружался в забытье в промежутках между страшными толчками, когда боковая качка яростно подбрасывала корабль и каждый удар казался последним. Женни стояла перед отцом на коленях, бледная, окутанная длинными распущенными волосами, и призывала богоматерь. Никогда Мельхиор не видел ее такой прекрасной.

Я поцеловал ее в щеку, потому что боялся сделать это: иногда меня останавливает здравомыслие, но не страх — черт, вот этого не бывает, уж точно.

Он положил свою холодную руку на плечо девушки; она вздрогнула и с силой ухватилась за него.

Лейша отпрянула.

— Вы пришли умереть вместе с нами? — прошептала она.

— Ты всего лишь ребенок. Ты не знаешь, о чем говоришь.

Но по голосу чувствовалось: едва ли она недовольна.

Мельхиор ничего не ответил и привлек ее к себе.



Мы ехали до полудня и укрылись от солнца в тени оливковой рощи. Жена фермера оказалась достаточно предприимчивой, чтобы прервать свою сиесту, взобраться по косогору и предложить нам вино, сыр и жесткий румяный хлеб с травами. Старая женщина торопливо перекрестилась, увидев Лейшу, но ей хватило милосердия не пялиться. Мы принялись за еду и отослали ее назад с пустой корзиной и горстью медяков, за которые можно было получить вдвое больше еды в хорошей таверне.

Женни машинально позволила ему увести себя в одну из кают, двери которых выходили в салон. То была каюта Мельхиора. Он затворил дверь.

— Расскажите мне о маврах, — сказал я, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Я облизал пальцы. Сыр был одновременно мягкий и зернистый, пахнувший не слишком аппетитно, но на вкус — приятный, острый.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросила Женни, словно пробуждаясь от сна. — Мое место возле отца. Идем к нему, Мельхиор, пусть он нас благословит, и умрем все вместе.

— О каких? — спросила Лейша.

Она растянулась на пыльной земле, положив голову на сложенный плащ, в тени дерева и, казалось, спала.

— После, Женни, — отвечал Мельхиор спокойным тоном. — Пройдет еще час, пока это прекрасное судно разобьется. Один час! Слышите, Женни, это все, что нам осталось.

Вопрос был по делу. В Альбасите я видел по меньшей мере дюжину мавров в белых одеяниях, почти все прикрывались капюшонами бурнусов, некоторые торговали, другие просто заехали по делам.

— Расскажите мне о калифе Либы.

— Но мне нельзя быть здесь, — встревожилась Женни: теперь ее беспокоило совсем другое. — Что обо мне подумают?

Вроде бы с этого и стоило начать.

— В эту минуту никому нет дела до вас, Женни, даже вашему отцу. Один я помню, что мне предстоит потерять две жизни. Слушайте, Женни, если бы мы были оба свободны и стояли сейчас перед священником, вы отдали бы мне вашу руку?

— Ибн Файед, — пробормотал Солнышко. — Шин в заднице вашего деда.

— И руку и сердце, все, все, — отвечала она.

— На него работает много таких, как Каласади? — спросил я.