Эл вставляет кассету в магнитофон, и я слушаю свою первую в жизни «сырую» демку рок-группы.

Через неделю и восемь палок я попытался сделать очередной подход во время выпуска новостей и получил от ворот поворот.

За пятнадцать лет оливковые деревья сильно разрослись, повсюду возвышался колючий кустарник, тропинки стали гораздо более узкими и тенистыми, чем прежде. А некоторые и вовсе исчезли, поросли кустами и травой. Девочкой Лукреция могла бы свободно бродить здесь с закрытыми глазами, а сейчас она с трудом находила дорогу. Она долго искала большое дерево, под которым ее обычно поджидал Меммо, — на его коре еще сохранились инициалы юноши, которые он тогда вырезал ножом. Буквы изрядно стерлись, и теперь их трудно было разобрать; Лукреция скорее угадывала их. Она опустилась на густую траву у подножия этого дерева и погрузилась в глубокое раздумье. Она во всех подробностях перебирала в памяти дни первой любви и сравнивала ее с последней своей любовью, но не потому, что хотела сопоставить обоих возлюбленных, о которых она не могла судить беспристрастно, а потому, что хотела понять собственное сердце, понять, долго ли оно еще может любить и страдать. И внезапно перед нею с неумолимой ясностью прошла вся история ее жизни, все ее самоотверженные порывы, грезы о счастье, горькие разочарования. Эта повесть собственной жизни испугала Лукрецию, и она с изумлением спрашивала себя, неужели она и вправду столько раз ошибалась, а поняв свои заблуждения, не сошла с ума от этого и не умерла.

Теперь я понимаю, почему рабочие демозаписи никогда не выпускают в продажу. Если бы я писала рецензию на этот альбом, вся рецензия состояла бы из одной фразы: «Бессвязная, невнятная, недоделанная хрень». Такие записи губят всю магию – как будто тебе показали трубу, по которой кролик сбегает под сцену из шляпы фокусника.

В жизни таких людей, как Флориани, редко выпадают минуты, когда человек может глубоко и ясно разобраться в самом себе, в своих мыслях и переживаниях.

— Завтра приезжает мой парень.

– Да, это… действительно что-то новенькое, – говорю я, цитируя Крисси. Однажды я у него спросила, что он думает по поводу моей манеры танцевать, и именно так он мне и ответил.

Люди, лишенные эгоизма и гордости, часто имеют о себе лишь весьма смутное представление. Хотя они способны на любые жертвы, но сами толком не знают, на какие именно. Они всегда переполнены любовью к ближнему, всегда озабочены тем, как помочь ему, а потому совершенно не думают о себе и плохо себя знают. Флориани, должно быть, за всю жизнь не более трех раз размышляла о собственной судьбе, старалась понять самое себя.

Запись играет. Эл глядит на меня в упор – и лишь иногда мечтательно закрывает глаза на отдельных, особо кошмарных фрагментах.

Вот те раз. К моему собственному удивлению, вместо того, чтобы опечалиться, я разозлился. Не по поводу конкретной ситуации, но из-за чертовой модерновости нынешних нравов. Тамара оказалась консерватором в эстетике, но радикалом в морали. Хочу приду, хочу уйду. Всунули, вынули, никаких уз, переживаний и сожалений. Плыви по течению. Я привлек ее внимание на неделю с небольшим, а теперь ее мысли заняло что-то более интересное, доступное и перспективное.

– Здесь мы пустим кларнеты, – говорит он.

И, уж во всяком случае, она никогда еще так глубоко не проникала в свою душу, так строго не вопрошала себя. Она совершала это в последний раз и всю остальную жизнь безропотно мирилась с последствиями решения, которое приняла в тот торжественный день.

Или:

«Пора наконец понять, так ли сильна моя последняя любовь, как первая? — вопрошала она себя. — Да, я любила Кароля еще более пылко, но теперь это не так. Он почти так же быстро, как и Меммо, разбил все мои надежды на счастье.

– Здесь надо будет подправить баланс – Стив слишком резко лупил по клавишам.

Я так же мало приспособлен к свободному рынку секса, как и к свободному рынку капитала. Они, похоже, движутся хаотично, но в унисон: все барьеры уничтожены, секс и деньги набегают как волна и потом исчезают по капризу или настроению. И в сексе, и в экономике я — сторонник перераспределения, протекционизма и социализма. На самом деле я никакой не социалист. Социализм дает ощущение моральной правоты, но моральная правота сама по себе не гарантирует ни секса, ни денег. Социализм, точно книги о самопомощи, хорошо выявляет проблемы, но слабоват по части их решений.



Я себя чувствую странно.

Но стала ли теперь моя любовь, лишенная иллюзий, менее глубокой и менее прочной? Даже сейчас я еще испытываю к Каролю такую материнскую нежность и преданность, что не могу помыслить о разрыве с ним, и этим моя любовь к нему отличается от моей первой любви. Ведь тогда я не раз говорила себе, что, если Меммо меня обманет, я перестану его любить, теперь же я на сей счет не обольщаюсь, но понимаю, что никогда не исцелюсь от своего чувства. Правда, я долго прощала Меммо, но всякий раз отдавала себе отчет в том, что моя привязанность к нему заметно слабеет, теперь же, несмотря на все страдания, моя страстная привязанность к Каролю не убывает.

Мне очень не нравятся мои внутренние ощущения.

Что тут можно поделать? А ничего. Вы чувствуете себя обездоленным, сексуально неудовлетворенным, бедным, слабым и нелюбимым? Это потому, что вы действительно обездолены, сексуально не удовлетворены, бедны, слабы и нелюбимы. Просто человек вы такой. То ли это в генах, то ли в атмосфере, то ли в узорах на ковре. Так вышло.

Чем это объяснить? Почему ныне я не могу оторвать от своего сердца Кароля, а прежде, когда была молода и сильна, я легче расставалась со своей любовью? Повинен ли в этом Меммо или я сама? Быть может, в том была частично его вина, но думаю, что в гораздо большей степени это была моя собственная вина.

Все начинается с легкого жжения. Это вполне объяснимо, если учесть, что у меня там все разворочено. Во мне побывал член рекордных объемов. За последние три часа я приняла в себя как минимум полмили члена. По сути, я пропоролась всю дорогу до вокзала и обратно. Половину автобусного маршрута.

Много наговорил, а если короче, то мой балл за СЕКС в 95-м и 94-м был одинаков — жалкая единица.

Однако, пожалуй, сильнее всего в том была повинна молодость. В ту пору любовь неразрывно связана в нашей душе с потребностью счастья. Мне и тогда казалось, что я способна на слепую преданность, я и в самом деле приносила множество жертв; однако если моя любовь не вынесла этих слишком частых и слишком тяжелых жертв, значит, я, сама того не подозревая, была достаточно эгоистична. Но разве себялюбие — не свойство молодости? И не ее право? Да, без сомнения, ибо молодость жаждет счастья, она чувствует в себе силы искать его и полагает, что у нее достает сил его удержать. Молодость не была бы порой тревожных исканий и великих усилий, если бы человек в юности не был охвачен стремлением к грандиозным победам и жаждой неземного счастья.

Но по прошествии получаса это жжение переходит в весьма ощутимый болезненный жар – судя по ощущениям, у меня внутри началась война.


РАБОТА  .


Я вспоминаю картинки из исторических книг. Замки в осаде. Собственно, так я себя и ощущаю. Враги штурмуют меня изнутри, и все защитные сооружения рушатся на глазах. Перепуганные крестьяне льют кипящее масло с крепостных валов. Домашний скот мечется в панике. Кони ржут и встают на дыбы. Принцессы спасаются бегством по потайному подземному ходу – их высокие остроконечные шляпы вонзаются мне в уретру. Вопли доносятся отовсюду.

Какой след оставили в моей душе несбывшиеся надежды? Горькую уверенность в том, что они не могли, да и не должны были исполниться. Эти печальные плоды опыта принято называть благоразумием! Нелегко прогнать благоразумие, когда оно уже поселилось в нас, нелегко обрести его, когда мы еще недостаточно сильны, чтобы смириться с ним, но и уж вовсе бессмысленно и бесполезно проклинать его трезвые благодеяния и суровые советы. Вот и для меня настал день, когда надлежит приветствовать тебя, безжалостное благоразумие, и безропотно принять твой приговор!

Эл замечает, что я периодически выпадаю из разговора. Меня отвлекают срочные телеграммы от паникующего мочевого пузыря.

Какая работа? Еще неделя, и уйду на фиг. Если помните, главный вопрос был «Довольны ли вы своей работой?». В настоящее время я вне себя от радости, но только от мысли, что не буду работать, — системный подход наоборот. Если же смотреть на краткосрочную перспективу, я по прежнему трудился официантом в дрянном ресторанчике на юго-западе Лондона. Балл выше трех — явный самообман. Три очка, ничего не поделаешь.

Чего же ты от меня хочешь? Говори, выскажись яснее! Должна ли я отказаться от любви? Ты, верно, отошлешь меня к моему собственному сердцу, оно должно ответить, способна ли я еще любить. Да, способна больше, чем когда бы то ни было, ибо любовь составляет сущность моей жизни, и чем сильнее я стражду, тем острее чувствую жизнь: когда я перестану любить, то перестану и страдать. Я страдаю — значит, я люблю и существую.

– С тобой все в порядке? – все-таки интересуется Эл и выключает кассету.

– Так точно, в порядке, – рапортую я бравым голосом. – Просто хочу в туалет.

От чего же мне следует в таком случае отказаться? От надежды на счастье? Конечно, мне и сейчас кажется, что я не могу уже больше надеяться; и все-таки надежда — это устремление, а человек не может не стремиться к счастью, это противно его естеству и его священному праву. Рассудок не может нам предписывать ничего, что нарушает законы природы!»


ДОМ 


Я сижу на унитазе. Прямо напротив – большое зеркало. Впервые в жизни я вижу себя восседающей на унитазе. Хотя я всегда рада узнать что-то новое, зрелище, надо признать, не особенно эротичное. Я бы даже сказала, неэстетичное. Имея возможность понаблюдать, как я горблюсь в процессе, я делаю мысленную пометку на будущее: «Не надейся найти полового партнера, сидя в сортире. Ты бы точно не пользовалась успехом в общественных туалетах Древнего Рима».

Тут Лукреция пришла в некоторое замешательство, в мыслях она унеслась далеко, она слегка запуталась в умозрительных рассуждениях и в воспоминаниях, которые как будто не имели ничего общего с предметом ее раздумий. Однако все служит путеводной нитью для людей правдивых и прямодушных. Она отыскала путь в этом извилистом лабиринте и вернулась к прерванным рассуждениям. Терпение, читатель: если ты еще молод, ее размышления, быть может, сослужат тебе добрую службу.



Какой дом? Какой, твою мать, дом? Хотел бы я быть улиткой и носить свой маленький домик на плечах. И-эх. Ноль. Первый чистый ноль за шесть лет годовых обзоров. А я надеялся, что дела будут потихоньку идти в гору, без крахов, тупиков, провалов, попятного движения и штопоров.

Я пытаюсь пописать и вижу в зеркале, как мое лицо искажается во внезапной агонии. НУ ЗДРАСТЕ. Эта моча состоит целиком из кипящего яда. Из кипящего яда, миллиона лилипутских стрел и бешено крутящейся вертушки, сделанной из острых зубов самого сатаны. Что происходит? Откуда такая боль?

«Прежде всего надо определить, что же такое счастье, — решила она. — Счастье бывает разное, в каждом возрасте — свое. В детстве думаешь о себе; в юности думаешь о том, как приобщить близкое тебе существо к своим радостям; в зрелом возрасте надо уже думать о том, что твоя собственная жизнь — удалась она или нет — неумолимо идет к концу и тебе следует заботиться исключительно о счастье ближнего своего. Я уже до времени говорила себе об этом, я это заранее предчувствовала, но сегодня ощущаю это гораздо отчетливее и полнее, чем прежде. Отныне я уже не буду черпать счастье в удовольствиях, цель которых — ублаготворить мое собственное «я». Разве я люблю своих детей потому, что мне приятно их видеть и ласкать? Разве моя любовь к ним уменьшается, когда они заставляют страдать меня? Ведь когда я вижу, что они счастливы, я и сама чувствую себя счастливой. Нет, в определенном возрасте и вправду есть только одна форма счастья — сознание, что ты делаешь счастливым другого. Безрассудно искать иного счастья. Ведь это означало бы попытку преступить божественный закон, который больше не позволяет нам покорять красотою и очаровывать наивностью.


КОЛЕСА 


Я еще недостаточно опытна в сексе, чтобы знать наверняка. Может быть, это и есть «посткоитальное состояние». Я всегда думала, что оно предполагает некую блаженную вялость и даже сонливость, но, может быть, на самом деле оно состоит в ощущении, что у тебя во влагалище горит костер, сложенный из колющих и режущих предметов. Да, наверное. Я не знаю.



Возвращаюсь на кухню и осторожно сажусь на стул. Я долго думала и, кажется, поняла.

«Кавалер», которого я в тот день сам не знаю зачем переименовал в «Пуританина», исправно возил меня в Баттерси и обратно. Скоро он увезет меня оттуда насовсем. Кстати, он понравился Тамаре, соответствуя системе ценностей, построенной на китче, которой придерживались смертельно укушенные модой. Все дрянное, дешевое, кричащее, приторное и пошлое считалось у них хорошим; все хорошее, дорогое, утонченное и сделанное со вкусом — плохим. Тамара поставила бы пять баллов. Я ставлю только два.

– Мне кажется, – говорю я задумчиво и, надеюсь, авторитетно, – у меня цистит.

Итак, ныне, больше чем когда бы то ни было, я буду стараться дать счастье тем, кого люблю, не обращая внимания на то, что они заставляют меня страдать, даже не придавая этому никакого значения. Поступая так, я буду следовать потребности любить, которую я еще испытываю, и стремлению к счастью, которое еще доступно для меня. Я больше не стану искать идеал на земле, не стану требовать полного доверия и неземных восторгов от любви, справедливости и благоразумия — от человеческой природы. Я буду принимать заблуждения и ошибки, уже не надеясь исправить их и радоваться плодам своей победы, я буду стремиться смягчить и уменьшить своей нелепостью то зло, какое они причиняют тем, кто их совершает. Таков непреложный вывод из опыта всей моей жизни. Наконец-то мне открылось это решение, и отныне оно будет освещать мой путь, как солнце, вышедшее из-за туч».


ФИЗИЧЕСКАЯ ФОРМА  .


– Господи! – восклицает Эл, явно встревоженный. – Вот же блин!

Пальцы все еще узкие и тонкие, улыбка располагает к себе все меньше, иронии в ней все больше. Волосы по-прежнему комок силоса, изнутри никотин вгрызается в мягкие ткани. Моя внешность не пострадала в каких-либо инцидентах, значит, снижать балл не за что. Застрял на уровне трех баллов.

Прежде чем покинуть оливковую рощу, Лукреция еще немного помечтала, чтобы прийти в себя после тягостных раздумий. Она вновь вспомнила свои недавние мечты о счастье с Каролем, о том счастье, которое, как ей казалось, она могла ему дать. И сказала себе, что было непростительной ошибкой с ее стороны лелеять подобные мечты, после того как она столько раз жестоко заблуждалась и разочаровывалась; и тут же она стала вопрошать себя, должна ли она смиренно принять это ниспосланное ей Богом испытание или же вправе посетовать на столь тяжкий искус.

Пауза.


ПОПУЛЯРНОСТЬ  .


Какой блестящей и сладостной была эта короткая пора ее последней любви! То была самая чистая и самая пылкая страсть в ее жизни, и она уже безвозвратно миновала! Лукреция хорошо понимала: бессмысленно надеяться, что подобная любовь может повториться с другим человеком, ибо на земле невозможно отыскать вторую натуру, столь же страстную и неповторимую, как у Кароля, вторую душу, которая способна так загораться, приходить в такой восторг и выказывать такое преклонение перед любимой.

– А что это?

– У моей мамы тоже цистит. – Я вздыхаю. – Она мне все рассказала.

«Но разве Кароль уже не тот, что прежде? — думала она. — Разве, освобождаясь от власти демона, который его терзает, он не становится таким же, как раньше? Напротив, в такие минуты кажется, что он еще более пылок, еще сильнее опьянен любовью, чем в первые дни. И разве я не могу привыкнуть к необходимости страдать дни и недели, зная, что меня ждут часы небесных восторгов, когда можно обо всем позабыть?»

Я себя чувствую юным оборотнем-подростком, который впервые в жизни пытается объяснить сверстникам наследственную природу ликантропии – наутро после кошмарной ночи, когда что-то страшное приключилось с полной луной и соседским котом. «Это наше семейное, – говорит он. – Передается по маминой линии». И у него изо рта по-прежнему свисает ошейник с маленьким колокольчиком и металлическим диском с надписью «Пушок».


Отчет за 1995 год:
Общее количество входящих неделовых звонков — 58
Общее количество исходящих неделовых звонков — 39
Баланс в мою пользу, но гордиться нечем.
Походы с Генри в паб — 31
Походы в паб не с Генри — 19
Был на ужине — 4
Сам устроил ужин — 0
Был на вечеринке — 3
Сам давал вечеринку — 0
Походы в кино в компании (включая Генри) — 9
Ужины в ресторанах (естественно, не в «О’Хара») — 7
Ночь, проведенная в чужой постели с женщиной, — 5


Я говорю:

Но тут мечты Лукреции, точно молния, безжалостно осветил зловещий луч истины. Внезапно она поняла, что ее ум, более трезвый и уравновешенный, чем у Кароля, не дает ей ни на минуту забыть о нравственных терзаниях. Даже в объятиях возлюбленного она обречена помнить о его оскорбительной ревности, ибо она лишена той ужасной и странной способности, которая позволяет иным людям презирать то, чему они поклоняются, и поклоняться тому, что они презирают. Она не могла больше верить в счастье, ибо больше не испытывала его. Она утратила всякую надежду на счастье.

– Очень больно ходить в туалет. По маленькому.


ИТОГО НОЧЕЙ, ПРОВЕДЕННЫХ ВНЕ ДОМА, — 78


У Эла лицо человека, пытающегося осмыслить новую, странно тревожную информацию.

— Прости меня, Господи! — воскликнула она. — Прости за то, что я в последний раз позволила себе пожалеть о дивной радости, которую ты даровал мне так поздно и которую отнял у меня так скоро! Я не стану богохульствовать и роптать, не стану говорить, что ты играл моим сердцем. Ты пожелал ослепить мой разум, я этому не воспротивилась. Как всегда, я простодушно предалась любовным восторгам и даже теперь, в скорби и отчаянии, не забываю о том, что мое безумие было счастьем. Будь же благословен, о Господи. И да будет благословенна рука, что дарует радость и муку!

78 дней из 365 — 21 %. Результат достигнут благодаря тактике «не отказывать никому».

– Ну… это же не так страшно? – говорит он, явно подсчитывая в уме, сколько времени в день у него занимает мочеиспускание, и приходя к выводу «в общей сложности меньше десяти минут».

Навсегда простившись с дорогими ее сердцу надеждами, Флориани почувствовала нестерпимую боль. Она залилась слезами и упала на землю. Теснившие ее грудь рыдания вырвались наружу. Она в последний раз дала волю слабости, горестным воплям и слезам.


Количество новых друзей — 0


Когда, устав от рыданий, Лукреция наконец успокоилась, она простилась со старым оливковым деревом, свидетелем ее первых радостей и последних борений с собою. Она вышла из рощи и уже никогда больше туда не возвращалась; но с той поры она всегда выражала желание испустить свой последний вздох под ее хранительной сенью; и всякий раз, когда Лукреция чувствовала, что силы ее слабеют, она смотрела из окон виллы на священную рощу и думала о горькой чаше, которую она там испила до дна; мысль об этом последнем испытании помогала ей не поддаваться ни пустым надеждам, ни отчаянию.

– Но в туалет хочется постоянно, – уточняю я. – На самом деле… прошу прощения.

Я снова мчусь в туалет и сажусь на холодный унитаз.

Новый друг — это человек, с которым встречаешься для совместного времяпрепровождения более одного раза после первой встреча Такие вещи прекращаются практически сразу после окончания университета. Даже те мои друзья, которые работают среди себе подобных, имеют показатель не выше среднего. Являются ли друзьями коллеги по работе, становится понятно, только когда уволишься с работы. Как правило, они ими не являются. Поэтому Сэди не в счет. Рано пока.

XXX

Несмотря на отчаянное давление в мочевом пузыре, я выдавливаю из себя всего чайную ложку – судя по ощущениям – шелковичного варенья, нагретого до тысячи градусов Цельсия. Благодаря зеркалу я теперь знаю, как выгляжу, когда писаю вареньем, нагретым до тысячи градусов Цельсия. Ответ: с красной рожей и очень несчастная.

Из-за двери доносится голос Эла:

Обычная схема отношений с коллегами, считавшимися друзьями, выглядит следующим образом:

Вот я и подошел, любезный читатель, к тому рубежу, который сам для себя наметил, и все дальнейшее будет с моей стороны просто уступкой тем, кто непременно жаждет хоть какой-нибудь развязки.

– Я могу чем-то помочь?

– Можешь войти, – говорю я ему. – Буквально три часа назад мы с тобой предавались разврату так рьяно, что ты чуть не сбросил меня с кровати. Время стесняться прошло.

Бьюсь об заклад: ты, здравомыслящий читатель, придерживаешься того же мнения, что я, и находишь развязки совершенно бесполезными. Если бы я мог следовать в этом вопросе своему убеждению и своей фантазии, ни одно мое произведение не имело бы конца и оттого еще больше походило бы на действительную жизнь. Много ли вам известно любовных историй, которые можно считать полностью исчерпанными после разрыва или после наступления поры безоблачного счастья, после измены или после совершения таинства брака? Много ли вам известно событий, которые могут служить залогом того, что жизнь нашего сердца пребудет неизменной? Я согласен, что не может быть ничего лучше принятой в старину развязки повествования: «Они прожили еще много лет и всегда были счастливы». Так писали авторы в древности, в мифические времена. Счастливая то была пора, когда люди верили в столь сладостную ложь!

Встречи большой кампанией и разговоры о «добрых старых временах» — три раза в год.

Ныне мы больше ни во что не верим, мы смеемся, когда нам попадается на глаза столь очаровательная присказка.

Он открывает дверь и неуверенно топчется на пороге. Зеркало отъезжает в сторону, но я все равно вижу свои полные слез глаза над полотенцем, которое я кусаю, чтобы не заорать. Как на ранней стадии родов.

Встречи небольшой кампанией и разговоры о «добрых старых временах» — два раза в год.

– Вот дерьмо, – говорит он беспомощно.

Роман — это всего лишь один эпизод жизни. Я подробно рассказал вам то, что можно было рассказать о любви князя фон Росвальда и актрисы Лукреции Флориани, соблюдая единство места и единство времени. Вам угодно теперь узнать, что было с ними дальше? Но разве вы сами не могли бы мне об этом рассказать? Разве вы, как и я, не видите, куда ведут характеры моих персонажей? Разве вам непременно нужно знать факты?

На следующий год бывший коллега, которого вы считали самым тупым, дважды звонит, но вы встречаетесь только один раз. Разговоры о «добрых старых временах».

– Скорее, моча, – говорю я, как Оскар, блядь, Уайльд.

Если вы на этом настаиваете, я буду краток и не преподнесу вам никакого сюрприза, о чем предупреждал заранее. Они долго любили друг друга и были очень несчастливы. Их любовь была жестокою битвой, и каждый хотел всецело подчинить себе другого. Однако была между ними разница: Лукреция стремилась изменить нрав Кароля и умиротворить его душу, чтобы даровать ему то счастье, какое только возможно на земле, он же стремился совершенно переделать ту, кого боготворил, чтобы во всем уподобить ее себе и заставить вкушать вместе с ним счастье, которое на земле невозможно.

– Э… Что-то тебе совсем худо, – говорит Эл, нервно сжимая дверную ручку. – А этот цистит… у меня теперь тоже? Это передается половым путем? Типа как мандавошки? Ты не подумай, я не напрягаюсь. Они у меня уже были.

Сталкиваетесь с бывшим коллегой, который вам нравился, в Сохо, выпиваете по кружке пива на скорую руку и ведете разговоры о «добрых старых временах». Вы оба клянетесь, что завтра созвонитесь и организуете «настоящий сейшн», возможно, с участием других бывших коллег.

Разумеется, если бы я захотел подробно рассмотреть и исследовать все, что происходило между ними, мне пришлось бы написать еще десять томов, ибо каждый год, который они прожили, прикованные к одному ядру, составил бы целый том. Все эти томы были бы, пожалуй, весьма назидательны, но могли бы стать еще более монотонными, чем все главы этого романа. А потому скажу только, что Флориани сносила все несправедливые придирки своего возлюбленного с необычайной твердостью, а Кароль с непостижимым упорством не замечал самоотверженной преданности своей возлюбленной. Ничто не могло излечить его от ревности, ибо владевшая им страсть была такова, что ослепляла и ожесточала его. Должно быть, ни один мужчина так пылко не любил женщину, клевеща на нее при этом и унижая в своем сердце.

О боже. Крошечные мандавошки на этом унитазе. Сегодня определенно не лучший день.

Никто из вас и не думает звонить другому.

Лукреция всю жизнь молила Бога послать ей человека, который был бы способен на такую же самозабвенную любовь, на какую была способна она сама. Она получила все это с избытком: Кароль, можно сказать, извергал на нее потоки любви, но, увы, смешанной с желчью.

– Нет, Эл, – говорю я. – Цистит не передается половым путем. Это внутреннее воспаление.

Спустя еще полгода вы видите либо тупого, либо интересного коллегу в музыкальном магазине Вест-Энда. Вы оба делаете вид, что не заметили друг друга. Вот вам и «добрые старые времена».

Эл с облегчением вздыхает, хотя надо отдать ему должное – он старается не слишком явно показывать свою радость.

Предсказания Сальватора между тем сбывались. Многим стало известно прибежище, где укрылась Флориани, и они захотели засвидетельствовать ей свое почтение. Явились старинные друзья, это были разные люди. Приехал в свой черед и Боккаферри; кстати, оказалось, что ему уже под семьдесят. Никто из посетителей не подал даже малейшего повода для ревности, но Кароль ко всем жестоко ревновал Лукрецию и всех ненавидел. Флориани мужественно защищала достоинство тех, кто заслуживал уважения. Некоторых она, смеясь, предала во власть Кароля. Но чаще всего она вела себя с величайшей осмотрительностью. Тем не менее она не желала проявлять малодушие и прогонять в угоду своему возлюбленному людей несчастных и вполне достойных участия и жалости. Он вменял ей это в вину, чуть ли не в преступление, и когда десять лет спустя кто-либо случайно упоминал в разговоре имя такого человека, князь восклицал с убежденностью, которая была бы смешна, не будь она так прискорбна: «Я никогда не смогу забыть того зла, какое причинил мне этот человек!» А все «зло» заключалось в том, что Лукреция не выставила беднягу за дверь без всяких на то причин.

Общая картина за 1995 год не вызывала ни стыда, ни прыжков восторга. Без Генри был бы настоящий мрак, но почти у каждого есть кто-то, кто немного скрашивает жизнь своим участием. А что касается Сэди (да, я опять про нее, и еще не раз вернусь к ней), что тут можно сказать? Друг или враг? Орел или решка? Стреляться или будем трахаться? Кто знает, брат?

– Тебе что-нибудь принести?



Я уверенно поставил себе три балла.

Я пытаюсь вспомнить, чем лечится мама.

Она пыталась как-нибудь развлечь своего возлюбленного, уговаривала его путешествовать, сама на некоторое время уезжала. Он всюду влачил за собой груз ревности, он ненавидел кучеров почтовых дилижансов и содержателей постоялых дворов, во время путешествия не смыкал глаз, боясь, как бы не украли его сокровище. Он швырял деньги направо и налево, но никому не хотел уступить даже мимолетной улыбки своей возлюбленной. Когда он разлучался с Лукрецией на несколько недель, его снедала все та же тревога, он чувствовал себя больным, потому что никому не мог доверить своих ревнивых подозрений и не мог осыпать горькими упреками ту, которая, сама того не желая, была причиной его беспокойства. И ей приходилось вновь призывать Кароля к себе. Как только он опять обретал возможность мучить ее, к нему тотчас же возвращались здоровье и вкус к жизни.


ИНТЕРЕСНОСТЬ  .


– Кодеин и клюквенный сок, – говорю я. – Это первое средство от цистита. Кодеин. И клюквенный сок.

Он так сильно любил, был так ей верен, так предан, так поглощен ею, он говорил о ней с таким уважением, что женщина суетная была бы этим необыкновенно горда. Однако Лукреция даже врагу своему не пожелала бы такого счастья!

Не сомневаюсь, что если бы люди только дали мне возможность, они бы увидели, какой удивительный я экземпляр. Сам себе я уже до смерти надоел. За шесть лет показатель не изменился. В 1995 году все те же греющие душу шесть баллов.

Он хватает с комода ключи и бумажник.

В конце концов Кароль восторжествовал, как это всегда бывает, когда человек упрямо и настойчиво добивается какой-либо цели. Он снова увез Флориани на ее виллу, которая все же была наиболее укромным местом из всех, какие только можно было найти, и там принудил ее жить столь замкнуто и уединенно, что многие думали, будто она умерла еще задолго до того, как она умерла на самом деле.


ОТМЕТИНА СУДЬБЫ  .


– Ладно, ты тут держись и ни с кем не водись. Я вернусь через десять минут, – говорит он и уходит. Я слышу, как хлопает входная дверь.

Снижается по мере того, как я старею, беднею, хирею, теряю дом, друзей, культурность, вдувальность, ебучесть, дрочимость, блядучесть — вот моя участь. Два балла.

Лукреция угасала, как пламя, лишенное притока воздуха. Она была обречена на медленную, но непрестанную муку. Нужны годы, чтобы мелкими придирками довести до гибели сильного и душой, и телом человека. Она привыкла ко всему: никто не умел с такою легкостью отказываться от жизненных удовольствий. Могло показаться, что Лукреция противится Каролю, на самом же деле она всегда уступала ему: она воспротивилась бы только тем его капризам, которые могли нанести ущерб ее детям. Но хотя Кароль страдал оттого, что она делила свою любовь между ним и детьми, он никогда не пытался даже на минуту отдалить их от матери. Он употреблял всю свою волю и самообладание на то, чтобы они ненароком не обнаружили, что Лукреция — его жертва, а он — ее полновластный господин.

Я выжимаю из себя еще семь капель – каждая словно горящий уголек – и, теперь, оставшись в доме одна, позволяю себе громко застонать от боли.

Окончательный итог: 28. Плохо дело.

– УУУУУАААААА.

Он так хорошо играл свою роль, а Лукреция казалась такой спокойной, так ровно держала себя, что никому и в голову не приходило, как она несчастна; мало-помалу дети привязались к князю, и только Челио никогда первый не заговаривал с Каролем, хотя всегда бывал с ним вежлив.

Я закончил обзор в полтретьего дня 1 января 1996 года и слонялся по телеканалам до полчетвертого утра следующего дня. После этого вооружился «Азиатскими трусиками», коробкой бельгийского шоколада и ублажал свою плоть до самого рассвета. С Новым блядским годом!

Существует особый, весьма специфический звук, который женщины издают, когда боль разрывает на части их репродуктивные органы. Годы спустя, рожая ребенка, я узнаю эти стоны. Наверное, какой-нибудь музыковед смог бы определить высоту и тональность «вагинальных терзаний». И если сыграть эту гамму на церковном органе, все женщины в зале невольно поморщатся.

Живя как затворница, Флориани не скучала без общества и друзей. В свое время она добровольно их покинула и теперь вновь поступила так же; правда, она делала это в угоду Каролю, но совсем не испытывала горечи. Она любила уединение, природу, домашнюю работу. Она целиком посвятила себя воспитанию детей и обучала Челио актерскому мастерству: он страстно любил театр.

Заинтересовавшись непонятными звуками, в туалет входит Элова кошка. Садится на пол в двух шагах от меня и внимательно смотрит. Глаза, как два круглых бледных нефрита. Потрясающий мех. Черепаховая окраска неимоверной красоты. Я восхищаюсь этим животным, и вместе с тем мне хочется носить ее, как пушистые варежки, воротник или шапку. Из глаз можно было бы сделать застежки. Я хочу нарядиться в эту роскошную кошку. Она стала бы моим лучшим убранством.

Сорок восемь фунтов и ноль мелочью

Между тем Кароль, у которого не осталось наконец поводов для ревности, нашел себе другое занятие: он ополчился против всего, что делала Лукреция, даже против ее мыслей и взглядов. Он на каждом шагу преследовал ее, сохраняя при этом изысканную учтивость. Их вкусы и мнения ни в чем не совпадали. Князя снедало безделье; всю свою волю и все свое время он посвятил одному — обладанию женщиной, он стал ее бдительным тюремщиком и жестоким деспотом. Несчастная Лукреция увидела, что ее последняя радость отравлена: владевший Каролем дух противоречия, упрямое желание по любому поводу затевать спор побуждали его с какой-то ребяческой назойливостью вмешиваться даже в то, что было для нее святыней, самым дорогим и чистым на свете. Она была неправа, соглашаясь на то, чтобы Челио стал актером: это низкое ремесло. Она была неправа, обучая Беатриче пению, а Стеллу — живописи: женщинам не пристало быть чересчур артистичными. Она была неправа, разрешая своему отцу копить деньги. Словом, она была неправа, потому что не боролась против влечений и желаний своих близких; кроме того, она была неправа, потому что любила животных, разводила астры, предпочитала синий цвет белому. Так или иначе, но она всегда и во всем была неправа!..

– На пенисах у котов есть шипы, так что будь осторожна, – говорю я кошке, прислонившись виском к стене. – Я читала в «Справочнике по котам и котятам». Однажды ночью на раскаленной крыше… и потом будешь мучиться так же, как я.

Брайан раздавал рождественские премии с видом волхва, приносящего дары младенцу Иисусу. Торжественная церемония проходила в час дня, холод стоял собачий. Я только что вышел на работу после освежающего новогоднего перерыва. Шмыгая носом, я стоял у мусорных баков и сочинял в уме загадочные, злые, но исполненные изящества прощальные письма.

В один прекрасный день Флориани исполнилось сорок лет. Она уже не была хороша собой; бездействие, на которое ее против воли обрекли, претило ее деятельной натуре. Она похудела, лицо у нее пожелтело, и если бы она не сохранила присущее ей достоинство и спокойное изящество, открытую улыбку и проникновенный взгляд чудесных глаз, то трудно было бы смотреть на нее без боли. А ведь эта женщина была в свое время первой красавицей Италии! Правда, князь, по вине которого она все больше старела и дурнела, как и прежде находил ее обворожительной и полагал, что она может смутить покой любого из смертных. Он был влюблен в Лукрецию так же сильно, как в первые дни, он просто представить себе не мог, что найдется хотя бы один молодой человек, который не влюбится в нее без памяти, если, по несчастью, увидит ее.

Когда я мысленно примерял так и сяк фразу «когда мужчина обязан откликнуться на зов совести», меня за плечо тронул Брайан:

Я смотрю на кошку. Кошка смотрит на меня.

Сама же Лукреция вдруг ощутила страшную усталость от того, что для нее наступила преждевременная старость, которая принесла с собой недуги и страдания, но не дала желанных плодов: ведь она так и не сумела внушить доверие своему возлюбленному, не сумела завоевать его уважение, не сумела заставить относиться к ней не только как к любовнице, но и как к другу. Она горестно думала, что в молодости тщетно старалась внушить к себе любовь, а в зрелом возрасте — почтение. А между тем она ощущала, что и прежде, и теперь заслуживала того, к чему стремилась. Однажды вечером она обняла своих детей и сказала им: «Вы для меня — всё, и если мне хочется прожить еще несколько лет, то только ради вас».

— Как дела, шеф?

– Или, может быть, ты и есть кот, – размышляю я вслух. – В этом случае иди в жопу, урод. Разрушитель вагин.

Она произнесла эти слова таким тоном, что дети, чью безмятежность никогда еще ничто не нарушало, невольно затрепетали.

— Привет, Брай.

Ванная у Эла отделана плиткой, зеленой и белой. Похоже, старинной – может быть, викторианской или эдвардианской. На полу черный линолеум, очень холодный. Воздух тоже холодный – батарея вообще ледяная. Ощущение – как будто сидишь в холодильной кладовке где-нибудь в мясной лавке. Чувствую себя сыром на полке. Здесь я не заплесневею.

И в самом деле Флориани больше уже не любила Кароля. Он слишком долго злоупотреблял ее добротою, и чаша терпения переполнилась; когда же в полный до краев сосуд все еще нагнетают жидкость, он лопается. Лукреция по-прежнему хранила молчание, она ничего не говорила даже Сальватору, который приехал наконец повидаться с нею (граф, кстати сказать, так и не мог по-настоящему примириться с князем). Она чувствовала, что внутри у нее что-то сломалось, но она была мужественна и не хотела верить в близость смерти. Ей хотелось дождаться по крайней мере дебюта Челио, замужества Стеллы. За день до смерти она строила с ними самые радужные планы на будущее; но, увы, любовь была стержнем ее жизни: перестав любить, она должна была перестать и жить.

Сама ванна тоже старинная – огромная чугунная лохань с пятнами ржавчины в тех местах, где вода капала из подтекающих кранов, наверное, не один век. Пожалуй, я наберу себе ванну. От теплой воды мне должно полегчать.

Тот фыркнул и сунул руку во внутренний карман уродливого двубортного пиджака. Задержав ее, он тщетно попытался заглянуть мне в глаза.

На следующее утро Лукреция направилась в хижину своего отца; ее сопровождал Челио. Со стороны могло показаться, будто она чувствует себя лучше, потому что лицо у нее слегка отекло; она никогда не жаловалась на недомогание, чтобы не пугать детей. Она дружески подшучивала над Биффи, который вырядился ради воскресенья. Потом, услышав, что звонят к завтраку, Лукреция поднялась с места. Внезапно она громко вскрикнула, изо всех сил сжала шею сына и с улыбкою вновь опустилась на стул, на котором еще девочкой столько раз сидела за прялкой.

— Мы думаем, шеф, что ты неплохо поработал в прошлом году, поэтому Барт подкинул пару фунтов сверху. Купишь себе что-нибудь.

Древние трубы капризно гудят и натужно выкашливают из себя воду. Когда ее набирается где-то на дюйм, я раздеваюсь и сажусь в ванну, поближе к кранам. Трясясь от озноба, я плещу теплой водой на свою бедную, несчастную пиздень. Облегчение наступает мгновенно. Боль не проходит совсем – но болит уже меньше. Значительно меньше. Я уже не боюсь, что не сумею сдержаться и заору в полный голос. Похоже, мне придется залечь в этой ванне на много часов. На всей земле для меня не осталось другого места. Эта ванна – мое единственное прибежище, и я не покину ее никогда. Потом надо будет придумать, как вернуться домой в Вулверхэмптон. Наверное, меня поместят в транспортную цистерну вроде тех, в каких перевозят дельфинов в океанариум, и повезут на большом мощном грузовике по шоссе М1.

«На большом мощном грузовике по шоссе М1, – думаю я про себя. – Неплохой эвфемизм для причины моих жутких болей. Я прокатилась на большом мощном грузовике по шоссе М1, ну или большой грузовик прокатился по мне».

— Какого черта, Брай. Не смущай меня. Ты же знаешь, для меня это не просто работа, я тружусь из любви к делу.

Челио уже исполнилось двадцать два года, он был красив, высок и силен; решив, что мать в обмороке, он поднял ее на руки и понес к дому. У калитки в парк он столкнулся с Каролем и Сальватором Альбани, которые направлялись к хижине, чтобы позвать Лукрецию завтракать. Кароль ничего не понял и застыл на месте как изваяние. Сальватор же сразу обо всем догадался; не испытывая жалости к князю, которого он считал повинным в смерти Флориани, он слегка подтолкнул его и тихо сказал:



— Да? Ну, все равно. Как я сказал, он подкинул пару фунтов сверху.

— Бегите к детям, уведите их куда-нибудь, это зрелище их убьет. Она умерла!

 Эл возвращается где-то через полчаса, с кодеином и клюквенным соком. Я лежу в ванне, по шею в воде, слушаю «Крикоделику» группы «Primal Scream», читаю изрядно потрепанный экземпляр «Адриана Моула», который нашла у Эла в спальне, и реву в три ручья.

Еще раз фыркнув, он сунул мне в руки небольшой желтоватый конверт и свалил, — наверное, оседлал верблюда и уехал обратно на Восток Смешно, но Брайан жил в Лейтоне[68], получилось складно.

Эти слова как громом поразили Челио. Он взглянул на лицо матери и понял, что она и в самом деле мертва, хотя глаза у нее были еще открыты, а на губах застыла спокойная улыбка. Он лишился сознания и, не выпуская из рук бездыханное тело Лукреции, рухнул на землю.

Это не слезы печали – это слезы физической боли.

Кароль ничего не видел и не замечал. Прошел час, а он все стоял в одиночестве возле входа в парк, ошеломленный и остолбеневший. Прямо против него на каменной ограде еще можно было различить стихотворную строку, которую не стерли до конца ни время, ни дожди:

– На, держи! – говорит Эл, вручая мне упаковку таблеток и большой пакет с соком. Вид у него все такой же смущенный. Как будто ему неловко. Я не знаю, почему. Да, он истерзал женщину своим пенисом, и теперь эта женщина плачет от боли у него в ванне, но, наверное, так всегда и бывает… когда двое взрослых, половозрелых людей занимаются сексом. Или нет? Я не знаю.

Я не знал, чего ждать. В прошлом году премия составила тридцать семь фунтов пятьдесят пенсов (написанная прописью, эта сумма выглядит внушительно, словно на нее можно месяц кормить семью из четырех человек). Может быть, стольник? Стольник с полтиной? Любая сумма отсрочит мою встречу с «Биг ишью»[69] еще на неделю. Я потрогал конверт и услышал досадный звон монет.



Lasciate ogni speranza, voi ch\'entrate![9]



Я глотаю таблетки и запиваю их соком прямо из пакета. Я все еще плачу.

Он читал и перечитывал эти слова, стараясь припомнить, при каких обстоятельствах он их уже видел. Он утратил даже способность горевать.

– «Manic Street Preachers» поют об этом в «Режь и жги», – говорю я. – Также, возможно, об этом предупреждают нас «Dire Straits» в «Тоннеле любви».

Сорок восемь фунтов. Сорок восемь фунтов ничтожны даже прописью. Даже если написать «сорок восемь фунтов и ноль-ноль пенсов», все равно выглядит ничтожно.



– Хочешь чего-нибудь перекусить? – спрашивает меня Эл со страдальческим видом.

Умер ли он? Сошел ли с ума? Было бы очень легко расправиться с ним таким способом, но я не скажу больше ни слова… Разве только у меня возникнет желание начать новый роман, где Челио, Стелла, оба Сальватора, Беатриче, Менапаче, Биффи, Теальдо Соави, Вандони и даже Боккаферри займут свое место вокруг князя Кароля. Довольно и того, что я убил главное действующее лицо повествования, я вовсе не обязан вознаграждать, наказывать или поочередно приносить в жертву остальных действующих лиц.

– Нет, лучше не надо. Я уже выпила девять пинт воды. Я боюсь лопнуть.

£48.

– Понимаешь, какое дело, – неуверенно мямлит Эл, еще больше смущаясь. – У нас сегодня концерт. Мы вроде как выступаем.

– Я знаю. ПОЭТОМУ Я И ПРИЕХАЛА.

И это — за три недели усмирения «вуебков», когда «О’Хара» делал по две штуки в день. Это означало, что я, менеджер, дирижер, укротитель, великий визирь и чемпион поглаживания чужих самолюбий получил за свои труды одну тысячную рождественской выручки заведения. Построим обычную дробь: ¹/_1000.

– Э… да. Так вот. Там будет еще одна группа. Играет у нас на разогреве. Ребята хорошие. Я им сказал, что они могут переночевать у меня. Они из Эршира, и, как я понимаю, им больше негде остановиться, и…

– Эл, – говорю я, повелительно взмахнув рукой. – Я уверена, что через час все пройдет, и когда ты вернешься с победой с концерта, я тебя встречу в гостиной, уже вполне бодрая и свежая, как огурчик, и намешаю коктейлей для твоих гостей.

Что-то пафос не оправдывается. Попробуем дробь десятичную.



Время 23.48.

0,001.



Я слышу голоса на лестничной клетке. Ключ поворачивается в замке. Эл вернулся с гостями. Ну наконец-то.

Сорок восемь фунтов.

У меня был интересный день. В смысле – кошмарный.

Я сунул деньги в карман джинсов и бросил взгляд на мусорные баки. Сколько часов я потратил, глазея на эти баки? Меня вдруг захлестнул прилив нежности. Баки стояли рядком во дворе, в них бросали капустные очистки и куриные кости, а они самоотверженно подставляли дождям рифленые крышки, — умиротворяющая и грустная картина. Я тихонько заговорил с ними:

Когда подействовал кодеин, мне стало получше, и я решилась выбраться из ванной – сморщенная и бледная, как Инопланетянин, когда Эллиот и Дрю Бэрримор находят его почти мертвым в ручье.

Пролежав полчаса на диване – боль истощает все силы, – я медленно одеваюсь и морально готовлюсь ехать домой. Да, мне надо домой. Хотя Эл пригласил меня остаться еще на одну ночь, я до сих пор себя чувствую как-то странно, и здравый смысл однозначно подсказывает, что в обозримом будущем мне надо держаться подальше от Элова пениса. Я просто не выдержу еще одну ночь с этим монстром. Это как если бы Люк Скайуокер приложил хренову тучу усилий, чтобы взорвать Звезду смерти, – а потом отстроил бы ее заново и запихал обратно к себе во влагалище.

— Ребята, я скоро уезжаю. Больше вы меня не увидите. Но не волнуйтесь, я буду вас помнить. Вы — хорошие ребята. Уважаю вашего брата, стоите себе, делаете свое дело и никогда не жалуетесь. Примите мою личную благодарность. Не поминайте лихом, ребята.

Нет. Сейчас я приеду домой, лягу в свою одинокую девичью кроватку и если что-то и втисну в себя опять, то уже после Рождества. Не раньше. Вся территория – я провожу рукой у себя над трусами – закрыта на техобслуживание.

Я сунул в рот догорающий окурок, встал по стойке смирно и отдал бакам честь с преувеличенной серьезностью морского пехотинца, покидающего стены Вест-Пойнта.

Я успеваю дойти до магазинчика на углу, и тут меня снова пронзает болью. Кодеин хорошо постарался, маленькие и отважные пилюльки сделали что могли, но боль оказалась сильнее. Меня бросает то в жар, то в холод, но я все-таки нахожу в себе силы зайти в магазин и купить чипсов. Я почему-то уверена, что от чипсов мне станет легче.

Три минуты спустя я стою перед дверью в квартиру Эла, прижимая к груди три пакета с солеными чипсами. Хорошо, что я знаю, где Эл хранит ключ. Под ковриком у двери. В ближайшее время я точно никуда не поеду. Я вставляю ключ в замок, и тут из меня выливается несколько капель болезненно жгучей мочи, прямо в трусы. Так, наверное, писают мышки. Писали бы мышки. Если бы у них были трусы. Я где-то читала, что мыши писаются постоянно. Где стоят, там и писают. Кажется, я уже брежу. Надо прекратить думать о мышах.

После этого я залаял, как делают морские пехотинцы, отвечая сержанту: «Так точно, сэр. Сорок восемь фунтов, сэр. Никак нет, сэр. Сорок восемь фунтов и ноль пенсов, сэр. Так точно, сэр».

Эл возвращается ближе к полуночи, и я более-менее подготовилась к его приходу. С трех часов дня до шести вечера я тихонько рыдала, лежа в горячей ванне и чувствуя себя идиоткой. В шесть я заставила себя сесть и съесть чипсы – как оказалось, это был очень полезный и правильный ужин, потому что до этого я выпила столько воды, что уровень соли у меня в организме упал до критически низкой отметки, чем, наверное, и объясняется мое полубредовое состояние.

После чипсов меня чуть-чуть отпустило, и я дочитала «Тайный дневник Адриана Моула», а потом и «Страдания Адриана Моула». Заскучав, я нашла удлинитель и вытащила в коридор телевизор с видаком, чтобы смотреть «Уитнэйл и я», сидя в ванной. Я давно собиралась посмотреть этот фильм, и с учетом сложившихся обстоятельств он оказался весьма вдохновляющим – двое главных героев только и делали, что принимали наркотики, и укрепили меня в решении закинуться кодеином в два раза больше рекомендованной дозы. Я открыла окно и смотрела на мокрые от дождя крыши Брайтона, сидя в ванне с горячей водой. Чтобы не намочить волосы, я заколола их на затылке вязальной спицей, которую нашла в кухне.

Повернувшись на каблуках, я строевым шагом прошел на кухню, мимо Паоло, который, как всегда, читал «Газетта делла спорт» и ни на что не обращал внимания. Заметив Сэди, приехавшую на обеденную смену, я перестал корчить из себя солдата, однако успел дойти до линии, отделяющей смех от слез, то есть одновременно хохотал как гиена и рыдал как выпь.

Уитнэйл и его я оказались отличной компанией на вечер. На самом деле, если бы не жгучие боли в интересном месте, это был бы один из лучших вечеров за всю мою жизнь. Когда Уитнэйл декламировал «Гамлета» под дождем, обращаясь к недоумевающим волкам в Лондонском зоопарке – надломленный любовью, под зонтом, – я рыдала в голос, одуревшая от кодеина, с сигаретой в руке.

К возвращению Эла я придумала замечательный план. Уже было ясно, что я еще не готова вылезти из горячей ванны с ее обезболивающим эффектом, но я понимала, что гостям Эла – и самому Элу тоже – надо будет воспользоваться туалетом, и голая женщина в ванне наверняка приведет их в замешательство.

Рождественское фиаско решило вопрос с Сэди, по крайней мере перед ней вопрос уже не стоял. Щекочущее обещание «в другой раз» легко дается и легко забывается. После Рождества обмен словами происходил учтиво, но как бы через трехметровую ледяную пропасть. По виду Сэди можно было понять, что в мыслях она далеко-далеко и я фигурирую в них не больше, чем фартук, который она надевает перед сменой.

– Эл! – крикнула я из ванной, вполне себе бодро, хотя и немного невнятно. Язык заплетался от кодеина. – Друзья Эла! Заходите ко мне поздороваться!

Я вертел фразу «в другой раз» и так и сяк Ведь «в другой раз» означает «в другой раз», не правда ли? Не «никогда», не «забудь даже думать об этом» и не «я с тобой не буду больше разговаривать, кроме как о том, в какую смену выходить». «В другой раз» означает «скоро» или хотя бы «когда-нибудь». Вот что значила для меня ее фраза, когда я собирался покинуть этот жестокий, рациональный, помешанный на гешефтах город. В другой раз. Когда-нибудь. Скоро.

Мне было слышно, как они неуверенно топчутся в коридоре и как Эл говорит:

– …чуток приболела…

Теперь покинуть Лондон было легче легкого. Шесть лет, сотни недель, тысячи утренних часов я просыпался под непроницаемым небом большого города, и теперь все это со скоростью света съеживалось в исчезающую точку. Я оставлял позади только вещи со знаком минус: бывших друзей, несуществующий дом, так и не набравшую силу любовь, долги по кредитам. Я выеду из города под аккомпанемент астральной тишины. Так антиматерия покидает черную дыру. Нет ничего тише этой тишины.

Эл встал на пороге. У него за спиной маячили музыканты из группы, которая, как я узнала потом, называется «Дымовая завеса». Все одетые в черное, все изрядно встревоженные.

– Всем привет, – сказала я очень радушно, взмахнув рукой с сигаретой. Мне было тепло и уютно. – Прошу меня извинить, но мои перемещения временно ограничены этой ванной. В связи с женскими недомоганиями, да. Но поскольку это не очень удобно, если кому-то захочется в туалет… Вы говорите сразу, не стесняйтесь. Я одета, – я показала на себя, сидящую в ванне в промокшей насквозь комбинации, – и могу постоять в коридоре, пока вы будете делать свои дела.

В последнюю неделю я отработал все возможные сверхурочные, пытаясь довести беженский бюджет до тысячи фунтов. В последний день, пятницу, когда выдавали зарплату, я прихватил еще сорок фунтов чаевых из кассы. Эти чаевые заработала Сэди. Не повезло девушке. Когда-нибудь верну — в другой раз.

Так оно и происходит до четырех утра. Я оставляю дверь ванной открытой и участвую в общей беседе – пусть и на расстоянии. Как Дэрил Ханна в ванне у Тома Хэнкса во «Всплеске», я тоже русалка – обольстительная сирена, которую нужно все время держать в воде – но она все равно очарует любого, кто ее повстречает.

Я вышел на улицу с бесстрастным лицом, какое бывает, когда человек желает скрыть дурные намерения. Я уходил без сожаления, и на то было много причин.

Поначалу они сидят в гостиной, и я подаю остроумные реплики каждый раз, когда возникают паузы в разговоре. Если кому-то приспичивает в туалет, я выбираюсь из ванны и стою в коридоре, завернувшись в Элов махровый халат. Дверь деликатно закрыта.

Меня остановил Тони Линг, притормозивший у бордюра. Высунувшись из своей «лагуны», он спросил:

Но ближе к утру все ужираются в хлам, и границы стираются. Рушатся и социальные барьеры между людьми и русалками, и физические барьеры между ссущими в унитаз и стоящими в коридоре. Вечеринка перемещается сперва в коридор, а потом и в ванную. Кто-то из «Дымовой завесы» угощает меня польской водкой («Чистейший продукт – прочистит тебя изнутри, зайчик»). Кто-то садится на батарею, кто-то – на подоконник. Окно распахнуто настежь. За окном – крыши Брайтона и звездное небо. Если кому-то надо отлить, он отливает при всех. Я заставляю Эла и кого-то из «ДЗ» поцеловаться друг с другом, потому что сейчас время «Suede», и после одиннадцати вечера все притворяются чуточку бисексуальными.

— Фрэнк, ты куда?



— Уезжаю.

 В четыре утра боль наконец отпускает. Я выбираюсь из ванны, вешаю мокрую комбинацию на батарею, закутываюсь в полотенце и падаю спать на кровать – в ногах у Эла, как собака.

— Мне еще кассу снимать.

Наутро я себя чувствую просто волшебно. Как будто я заново родилась. Или, вернее, возродилась. Как это бывает, когда у тебя все болело, а теперь вдруг не болит и ты к тому же неплохо выспалась. Алкоголь все-таки поборол инфекцию. Прочистил меня изнутри, как и было обещано. Все еще спят. Я иду в кухню – на цыпочках через гостиную, где вся «Дымовая завеса» в полном составе дрыхнет вповалку прямо на полу, завернувшись в старые пледы.

— Валяй.

В кухне бардак и мерзость запустения. Повсюду валяются пустые банки из-под пива и бутылки из-под водки, в пепельницах громоздятся окурки и горы пепла помпейских масштабов, в раковине лежит разбитая бутылка, вино разлито по грязным тарелкам, как кровь.

— Куда уезжаешь?

Боль сделала меня мудрее и старше. Вчера я отдраила всю квартиру, как хорошая девочка. Сегодня все идут лесом. Работа по дому – она никогда не кончается. Но теперь как-нибудь без меня.

— В восточную часть Иво Джимы[70], приятель.

Я завариваю себе чай, скручиваю сигарету, открываю окно и сажусь на подоконник – смотрю на город, раскинувшийся внизу. На мне только короткая синяя комбинация, и я сижу так, что любому прохожему, если он запрокинет голову, откроется замечательный вид на мою голую пиздень. Но мне все равно. После вчерашних терзаний это чудо, что она вообще есть. Я горжусь ее стойкостью. И прохожие тоже должны восхищаться ее волей к жизни. К тому же утренний ветерок очень даже приятно ее обвевает.

Я тихонько покрякиваю в ответ чайкам – ква, ква, – и вдруг у меня за спиной раздается какое-то шебуршение. Это один из «ДЗ», весь взъерошенный, приплелся в кухню и ищет сигареты.

— Куда-куда?

– Скрутишь сам? – говорю я, предлагая ему Элов кисет с табаком.

— Я весь кончился, с меня достаточно, я, извиняюсь, пойду…

– Дорогая моя, если мы начнем вдаваться в подробности земельных пожалований испанской короны, то только понапрасну потеряем время. Подлинных актов было всего двадцать или тридцать – тут эксперты расходятся, – но до нас не дошло ни одного документального свидетельства. Возможно, на дне какого-нибудь сундука и хранится где-нибудь подлинный документ, но пока что факты говорят за то, что все они утеряны или уничтожены. По крайней мере, я не знаю ни одного человека, который бы видел эти бумаги. Даже свитки Мертвого моря не овеяны такой таинственностью.

Он глядит мутным взглядом, берет кисет, садится за стол у окна и приступает к процессу сборки сигареты, а заодно и себя самого – в преддверии нового дня.

— Подожди! Ты Барту сказал?

После первой затяжки он долго откашливается, а потом говорит:

– И все же этот договор должен что-то означать! – упрямо продолжала Джез. – Иначе Хуанита Изабелла не стала бы писать об этом в письме, которое Эмилия сочла столь значительным, что хранила его в папке со своими самыми дорогими памятными вещицами, любовными письмами и фотографиями мужа.

— А ты как думаешь? Если он хочет меня перехватить, пусть попробует, так ему и передай.

– Хорошо мы вчера погуляли.

– Если бы в договоре с францисканцами действительно крылся какой-то важный смысл, то он упоминался бы еще где-нибудь, а не только в женской коллекции сентиментальных бумажек, – проговорил Генри Уайт. – Нет, дорогая, он был бы зарегистрирован, и каким-либо образом, где-либо и когда-либо его официальная сила была бы зафиксирована.

— А как же сейф? У меня ключей нет.

– Как именно зарегистрирован? – спросил Кейси.

– Да! – отвечаю я бодрым голосом. – Это лучшая ванная вечеринка из всех, которые у меня были.

– Ха! Действительно, как? Вы попали в самую точку, в самую гущу болота калифорнийской истории – печальной истории нагромождения несправедливостей, настоящей сточной канавы, полной осложнений и путаницы. Ха! Вы не здешний, мистер Нельсон?

Я вынул связку ключей и бросил ее в открытое окно машины:

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает он, глядя на меня из-под спутанной челки. – Вчера ты выглядела жутковато.

– Нет, сэр, я из Нью-Йорка.

– Мне казалось, я выглядела роскошно. Как Стиви Никс под опиатами.

— Можешь ощипать его, Тони, как тебе захочется.

– Впрочем, даже если б вы родились здесь, это не имело бы большого значения. Теперь уже никто не пытается изучать даже историю Соединенных Штатов, что уж говорить о Калифорнии.

– Нет. Жутковато, – говорит он, затягиваясь сигаретой. В углу стоит магнитола. Диск так и играет – тихонько, со вчерашней ночи – на бесконечном повторе. Серж Генсбур. «Мелоди Нельсон». Это я настояла, чтобы поставили этот диск. «Альбом потрясающий! Как будто тебя затянуло в чувственный вихрь, в возбуждающий калейдоскоп! – объявила я им и рассказала о Джоне Кайте. – Я побывала и в его ванне тоже! Это не первая в моей жизни ванная вечеринка с рок-звездами!»

Мистер Уайт смотрел на них с улыбкой человека, который долгие годы ждал, когда придут такие вот два дурака и станут расспрашивать его о вещах, в которых он хорошо разбирается, а они ничего не смыслят. Несмотря на охватившее ее нетерпение, Джез решила во что бы то ни стало вытащить из него то, что он знает.

Тони рассмеялся, обнажив хищно блеснувшие зубки, и резко повернул в переулок Не вовремя я с ним встретился. Тони — явный прихвостень босса.

– Мистер Уайт, – сказала она вкрадчиво, – не могли бы вы ввести нас в курс дела?

– Этот альбом посвящен рыжей девчонке из Ньюкасла, – говорю я сейчас.

Ну да ладно, мы вперед, а им — не по пути.

– Ха! Ввести вас в курс дела? Вот уж действительно! Ничего другого не придумаешь, как начать с самого начала, то есть с 1769 года, когда вице-король Испании учредил Королевский форт в Сан-Диего. Он послал вверх по берегу экспедицию в поисках бухты Монтеррей – шестьдесят три человека плюс два священника, во главе их был Дон Гаспар де Портола. Они продвигались по берегу и крестили по дороге каждого ребенка, до которого успевали дотянуться. В итоге отец Фра Хуниперо Серра учредил к северу от Сан-Диего двадцать одну миссию. Большинство прилежащих земель было присвоено этими миссиями, но некоторые земли были пожалованы частным лицам, главным образом старым солдатам, которые хорошо проявили себя на службе.

– Да ладно! – удивляется мой собеседник.

Джез бросила незаметный взгляд на Кейси. Если он не проходил этого в школе, то она – да. Историю Хуниперо Серра не могли пропустить даже самые беспечные туристы, если, конечно, они не были из числа тех, кто, кроме Диснейленда, и шага никуда не сделает.