— Если надо посмотреть, что случилось, включишь телевизор, посмотришь и примешь решение.

— Я ничего не утверждаю. Я сам разведать пришел. Но сейчас время такое, вы же видите, мужики — каждый за себя.

— Все это верно, — согласился Матвей. — А ты вот что скажи: почему в нашей «Волне» дела худо идут?

— По твоей логике мы тогда и тебя тоже грохнуть должны, — улыбнулся, сверкая золотым зубом, армянин. — Пришел невесть откуда, все высмотрел, нарассказывал тут разного… Так, Евтеич?

— Потому что…

— Не пугай парня попусту, — велел Евтеич, а Антону сказал: — Ствол у тебя хороший, землячок. И много у вас таких?

— Такой один, но еще ружья есть, — не стал скрывать Антон. — Выменять хочешь?

— Погоди. Если глубоко подумать, все предпосылки у нас есть. Колхоз сделали — это раз. Против мелких хозяйств колхоз, конечно, сила. Партия-правительство в нашу пользу решения выносят — это два, да еще ссуды дают и долги прощают. Машин нагнали — это три. В эмтээсе уже во дворе машины не помещаются. Земля у нас не хуже, чем в «Новом пути», — это тебе четыре. Люди у нас есть — и хорошие и плохие, а если меня не считать, в основном хорошие. Тем более из городов на подмогу понаехали. Это пять. Наука до всего дошла — шесть. Вот теперь и скажи, почему в «Волне» дела худо идут?

— Если будет у вас такое желание.

Тоня задумалась. Она чувствовала, что ответ связан с тем, что произошло на пастбище с Уткиным, но не могла еще отчетливо сформулировать этот ответ.

Про ружья никакого разговора дома не было, но Антон подумал, что четыре охотничьих двустволки им в принципе ни к чему.

От дальнейшей беседы ее отвлек Игнатьев. Зонный секретарь увидел Тоню и попросил ее на минуту сойти.

— А вы совсем без арсенала? — на всякий случай уточнил он.

— Ты езжай, — сказала Тоня и, подобрав пальто, спрыгнула с трактора.

— Отчего же, — сказал Евтеич. — У меня ТОЗ «тридцатьчетверка», у Кольки вертикалка турецкая. У Володьки «Фермер», говно, конечно, но тоже стреляет… Еще гнилых штуки четыре имеется, но с тех проку никакого.

Но Матвей, лицо которого при виде Игнатьева сделалось мрачным, упрямо дожидался.

Игнатьев взял Тоню под руку и отвел в сторону.

«Любопытно, — подумал Антон, — как много оружия сохранилось за тридцать лет». Конечно, хороший хозяин всегда хранил то же ружье в смазке, в чехле, а чехол — в специальном сейфе. Но если ружье и просто так валялось в относительно сухом месте, у него тоже были шансы уцелеть. В конце концов, тот же друг-поисковик, с которым лешего поили, показывал Антону вполне боевые экземпляры автоматов Второй мировой, выкопанные, почищенные и тщательно перебранные. Больше того, Антон лично стрелял из МП-38, поднятого вместе с трупами нескольких немцев в торфянике.

— У меня к вам опять вопрос, — сказал он. — Как вы считаете, если поле два раза перекапывалось картофелекопалкой, надо ли после всего этого еще пахать под зябь?

— Конечно не надо!

— Можем подкинуть одно охотничье ружье, — принял решение Антон, надеясь, что Фрэнсис и Лариса не будут против.

— Ну вот, и я так считаю… Трактористы смотрят, как бы побольше гектаров на колесо намотать, а председатель колхоза глазами хлопает,

— Дело, — кивнул Николай. — Что взамен хочешь?

— Где это произошло?

— Одежду детскую. На первый-второй год жизни.

— А? Да нет, это я так…

— У них ребенок родился, — пояснил Николай. — Федор, сходи к своей, у вас, поди, такого барахла полно с двоими-то.

— Да вы не стесняйтесь, товарищ Игнатьев. Спрашивайте любого…

Молчаливо сидевший до этого в углу тощий Федор поднялся и вышел, тихонько прикрыв дверь.

Они оба понимающе улыбнулись, попрощались, и зонный секретарь пошел дальше.

— Если ты не против, Антон, я завтра утром с тобой схожу, — предложил Николай. — Заберу ружье, заодно и с друзьями твоими познакомлюсь. Почитай, по соседству теперь живем.

— Что он тебе говорил? — сердито спросил Матвей, когда Тоня снова уселась рядом.

— Мы не решили, что делать станем, — напомнил Евтеич.

— Так…

— А что делать? По ситуации будем смотреть. Человек нам рассказал, предупредил. Если еще раз к нам заявятся городские, спросим по всей строгости: как у них там, чего от нас хотят на самом деле, не замыслили ли пакость. Про людоедство тоже спросим, соврут — сообразим, не маленькие. Предлагаю на этом заседание закончить и перейти к банкету, — Николай потер руки и потянулся к жареным перепелкам, которых женщины наготовили по такому случаю.

— Все у тебя «так» да «так»…

— Стоп, — сказал Антон. Хозяин дома недовольно покосился на него. — Вы что, ничего не поняли? Они ведь могут прийти в любой момент. И не три безоружных человека на велосипедах, а десять или двадцать. Пока вы тут жрете самогон и перепелками закусываете.

И Матвей рывком включил сцепление.

Антон встал со своего стула, держа в руках «Сайгу». На всякий случай он не оставлял карабин, как бы дружелюбно ни выглядели деревенские.

«Еще не хватало», — подумала Тоня, с испугом вглядываясь в его злое, испачканное тавотом лицо.

— Э, э! — крикнул Артур, тоже привставая.

Дальше ехали молча.

Напряглись и остальные.

— Мне выходить, — сказала наконец Тоня, — Остановишь?

— А что думаешь, до дому, что ли, тебя на тракторе повезу?

— Вам нужно сделать вот что, — не обращая внимания на армянина, продолжал Антон, глядя прямо на замершего Николая. — Прямо сейчас выставить часового. Часовые должны дежурить круглосуточно, просматривать все подходы к деревне, поэтому лучше выставить даже двух часовых. Придумайте какую-то схему на случай, если явятся гости. Я не знаю — ловушки, неприятные сюрпризы… Места, куда могут спрятаться дети и женщины, если начнется перестрелка или драка. Это же не шутки, вы серьезные мужики, в армии, наверное, почти все служили, а я вам тут объясняю, что нужно делать… Вы знаете, кем я работал в той, старой жизни? Клоуном. У меня был вот такущий нос, рожа размалевана, я прыгал, смешно падал, кривлялся… И я вас, взрослых людей, сейчас учу, как спасать свои семьи. Хотите — пропадайте, черт с вами. По ситуации они будут смотреть, ага…

И Матвей остановил машину.

А вечером Тоня сидела на своем любимом месте, у окна, и писала:

«Милая Галка! Все, что я раньше выдумывала, все это чушь! Главное, понимаешь, самое главное звено, за которое надо тянуть, — это культура. Общая культура колхоза, понятая в самом широком смысле. Логика такая: для того чтобы получить дешевые и обильные корма, надо умно спланировать все наше производство. Но для того чтобы план выполнить, надо, чтобы каждый колхозник глубоко понимал этот план и жил им, чтобы работа каждого человека была сознательной, творческой. Я совершенно согласна с великим Лениным, который говорит: «По нашему представлению государство сильно сознательностью масс. Оно сильно тогда, когда массы все знают, обо всем могут судить и идут на все сознательно».

Сегодня я перечитала решение сентябрьского Пленума и убедилась, как это правильно. Ведь партия посылает специалистов в колхозы не только для технической работы. Партия надеется, что мы с тобой, Галка, будем проводниками культуры, что мы привезем с собой культуру и будем распространять ее. Это точно! Теперь я поняла свое место в колхозе, знаю, как себя держать, что делать, как разговаривать с тем же самым Морозовым…

Как все-таки прекрасно жить на свете! Подумай, Галка, какое это великое счастье — оказаться на некоторое время среди счастливчиков, живущих на земле! Для этого твоя мать должна была познакомиться с твоим отцом, должна была появиться на свет именно ты…»

Тоня писала, писала и улыбалась. Глаза ее сияли.

Глава одиннадцатая

Тяжелый разговор

Первый раз за все время Иван Саввич вызвал Тоню к себе на дом.

Когда она вошла, председатель в неизменных своих бриджах прохаживался по кухне. Он подал Тоне руку и сказал официально:

— У меня к вам будет разговор.

Разговор поначалу был путаный и непонятный. Иван Саввич начал с того, что похвалил Тоню, отметил, что колхозники уважают ее и по части производства к ней нет никаких замечаний, кроме благодарности. Затем Иван Саввич сказал, что деревня есть деревня, и тут не в городе, тут каждый человек на виду, и о каждом известно, когда он с женой воюет и когда до ветру бегает. А уж если дело коснется любви, бабы, как худые сороки, таскают сплетни из каждой избы и устраивают возле колодцев полные конференции.

Тоня терпеливо слушала. Иван Саввич оправил морщинку на скатерти и ни с того ни с сего заговорил про Ларису. По его мнению, лучше бы она оставалась девкой-вековухой, чем выходить за такого никчемушника, каким прославился Матвей Морозов. Рано или поздно он испортит ей жизнь. Но дело сделано и назад ходу нету. И приходится дожидаться беды, переживать издали. Тем более что Лариса вовсе отвернулась от отца-матери, даже посидеть не заходит. Какой ни плохой отец Иван Саввич, а все-таки отец, и как ему тошно, никто, кроме него самого, понять не может.

Иван Саввич высморкался, подошел к комоду и поправил карточку в рамке из ракушек.

Тоня недоумевала.

Немного помолчав, Иван Саввич напомнил разговоры на свадьбе. Многие надеялись, что, женившись, Матвей переменится. Но он, Иван Саввич, никогда в это не верил, и вышло — его правда: не получается из Матвея самостоятельного мужика. Только расписался, а уже хвост колечком — примеряется гулять от законной жены. И так-то у них с Ларисой дело непрочно, того и гляди развалится… А некоторые девушки, вместо того чтобы пристыдить его, усовестить, — разводят с ним научные беседы про разные автоматы и неизвестно еще про что.

Тоня вспыхнула, хотела возразить, но Иван Саввич перебил ее.

Конечно, Лариса не настолько ученая, чтобы беседовать про автоматы, но он, отец, не виноват. Он старался, как мог, дать ей образование, и хотя сам имеет четыре класса, а помогал ей решать задачи и добился, что она окончила семилетку. Кончила семилетку — и ладно, в солдаты ей не идти. А изучать автоматы в высших заведениях не у всех есть возможность — кому-то нужно пахать да сеять.

Конечно, Иван Саввич не для того вызвал Тоню, чтобы читать ей нотации, а только для того, чтобы предупредить, поскольку она молодая и многого не понимает. К тому же Лариса девка отчаянная и в случае чего на любую крайность может пойти. Пускай Матвей сперва к жене привыкнет, а уж тогда гуляет.

— У вас все? — спросила пораженная Тоня.

— Покамест все, — сказал Иван Саввич. И, желая показать, что этот тяжелый разговор не портит их отношений, спросил примирительно: — Как там вторая бригада? Кончила картошку копать?

— Как вам только не стыдно, — проговорила Тоня, глядя на него во все глаза. — В общем, это… до того нелепо, что я даже не знаю… В общем, что бы вы ни думали — мне совершенно все равно… Совершенно безразлично…

И она заплакала.

— Тут реветь нечего, — сказал Иван Саввич. — Я злобу за пазухой не привык носить и выложил все как есть. А там смотри сама, как знаешь.

— Да как вы только могли подумать! Я и виделась-то с ним раз пять, не больше. Один раз с вами была, один раз к ним домой заходила, потом два раза — в тракторной бригаде… Да, и один раз на поле, с Уткиным. И, кажется, все. Ну да, пять раз… Что у меня может быть общего с этим хулиганом?

— Не знаю, чего общего, а он про тебя все время агитацию разводит. Она, говорит, так улыбается, ровно пять тыщ выиграла. Нашелся оценщик!.. Пять тыщ!..

— Я же не виновата… Я еще недавно приехала… Поработаю немного и стану как все.

— Да ты не реви… Я тебя не виню… Я от Матвея тебя остерегаю. Больно часто он про тебя высказывается. Витька-то в правлении рассказывал, как ты поверила, что они шкворень-то выпрямляют. Ну, посмеялся мальчишка, что с того? А Матвей встал и говорит: если, говорит, еще кто над ней посмеется, так я и зубы пересчитаю.

— Ну да? — сказала Тоня и перестала плакать.

— Вот тебе и да. Видишь, какой разбойник. Вот обожди. Один раз я его ради Лариски от суда спас. А другой раз что-нибудь вытворит — сам к прокурору поеду, и на дочку не погляжу. Нет больше моего терпения.

— Чтобы к прокурору ехать, надо факты иметь.

— Фактов я сколько хочешь наберу. От него вся деревня страдает. И ты смотри. Поскольку у тебя никого, кроме непутевого деда, не осталось, я и должен оберегать тебя заместо отца. У меня у самого дочка пропадает. А обижаться не надо. Я людей обижать не умею.

— Вы не только меня обидели. Вы свою дочь и Морозова обидели.

— А что ты за него заступаешься?

— Мне жалко его. Да, жалко! Ну что вам от него надо? Парень способный, любознательный… И ничего нет смешного.

— Вот как ты его изучила. «Способный, любознательный»!.. А кто трактор поломал? Кто лен раскидал по дороге? Позабыла?

— Морозов колхозу хотел помочь. И еще… хотел с вами помириться. Чтобы вы отдали за него Ларису по-хорошему… Только вы не передавайте — это он говорил по секрету.

— Кому?

— Мне.

— Когда?

— Неважно когда. — И, увидев, что Иван Саввич снова начинает нехорошо ухмыляться, она сказала ожесточаясь: — И если хотите знать, во всей истории со льном я отметила еще одну хорошую черту Морозова — инициативу.

— Вперед ему надо было меня спросить… «Хорошую черту»!

— Да вы бы его и слушать не стали. Конечно, из его затеи ничего не вышло и выйти не могло. К инициативе надо приложить знания, кругозор. А есть у нас это? Подумайте, «Новый путь», один из лучших колхозов района, досрочно вывез зерно, а мы не знаем. И ничего мы не знаем об этом колхозе, как будто он на другой планете. А ведь с нас требуют изучать и внедрять передовой опыт,

— Это цитата, — сказал Иван Саввич.

— Ну и пусть цитата… Ко мне не только Морозов подходит, а и другие. Чем я виновата, что они интересуются? Да и куда им деться в свободное время? В клубе грязь, стены голые, ни одного плаката…

— Наглядная агитация вывешена в правлении, — пояснил Иван Саввич. — В клубе срывают наглядную агитацию.

— Какая это агитация! Оклеили контору бумажками, как бабушкин сундук, и думаете — агитация. А на нее никто не смотрит. Морозов правильно говорит: бумажки и те от тоски пожелтели. Агитация у нас должна быть веселая, Иван Саввич. Наладим в клубе беседы, выступления, игры, тогда и Морозов не будет вас беспокоить.

— Что же, прикажешь мне хороводы с твоим Морозовым водить? — рассердился Иван Саввич. — Или, может, нос нацепить на старости лет и петрушку ему представлять? Двадцать пять лет мужику, а я ему «ладушки» играть буду?

— Недооцениваете вы культурную работу.

— Опять у тебя цитата. Культуру я не только что ценю, а на своей шее испытал нехватку этой самой культуры. Только если мы Матвея привадим газеты читать, нам за это процентов не начислят. С нас хлеб требуют.

— Чтобы хлеб вырастить, тоже культура нужна. Сибиряки, я читала, семена радиоактивным кобальтом облучают. К нам на поля атомная энергия идет, Иван Саввич. А готов ли хотя бы тот же Морозов, чтобы встретить ее? Ни он не готов, ни другие наши пеньковские ребята… А ведь они тянутся к культуре, ждут, когда мы им поможем.

— Тянутся-то тянутся, — сказал Иван Саввич, — а от Матвея ты отступись.

— Опять то же самое, — проговорила Тоня упавшим голосом. — Неужели вы думаете, что я обманываю вас?

— Кто тебя знает. Может, ты его и вправду выправить хочешь. А может, и не видишь ничего…

— Нет вижу! Очень даже вижу! По-вашему, если меня человек слушает с интересом, значит, я обязательно говорю что-то гадкое. Да?

— Пускай с ним жена беседует или вон Алевтина Васильевна, — она тоже языком трепать любит. А ты, если тебе невтерпеж, вон Ленька неженатый ходит, с ним и беседуй.

Антон поискал, что бы еще добавить к своей неожиданной тираде, махнул рукой, налил себе полстакана самогонки и выпил. Выдохнул сивуху, занюхал рукавом.

— Хорошо. Я не стану разговаривать с Морозовым. Но если у вас такие подозрения, почему вы с ним не поговорите?

Общество потрясенно молчало.

— Мне с ним говорить не об чем. Я директору МТС скажу — пускай переводит его в дальнюю бригаду. Поживет в вагончике — проветрится.

— Правда, что ли, клоуном был? — осторожно спросил, наконец армянин Артур.

— Нет, вру, — мрачно сказал Антон и плюхнулся на жалобно скрипнувший стул.

Николай все-таки взял перепелку и положил себе на тарелку. После чего обвел присутствующих взглядом и сказал:

— А Лариса как же?

— Артур, ты больно шустрый сегодня, бери-ка Семена — и на пост. Ты вроде в погранцах служил, разберешься. Ружье мое возьмите — знаешь, где лежит.

— Лариса после сама спасибо скажет.

— Есть, — четко ответил армянин и ушел вместе с еще одним мужиком.

— Это… Я даже не знаю, как назвать. Разлучать людей, ни в чем не разобравшись… — Тоня хотела сказать еще что-то, но не сказала, встала порывисто и вышла, хлопнув дверью.

— Доволен? — поинтересовался Николай. — Клоун, видали… Сроду бы не подумал. Раскомандовался тут, как генерал. Может, все-таки врешь?

— Я-то разобрался, — проговорил Иван Саввич, печально глядя на то место, где она сидела. — Только тебе, глупенькая, ничего не видать.

Антон сунул Николаю «Сайгу», вышел на центр комнаты.

Он походил по горнице, повздыхал, подумал. Вдруг дверь отворилась, и Тоня снова появилась на пороге.

— Ля-ля-ля, вот и я! — противным писклявым голоском заверещал он и сделал обратное сальто. Каблуки ботинок с грохотом впечатались в пол, Антон раскинул руки в стороны и поклонился.

— У вас, Иван Саввич, как в делах формалистика, так и в отношениях с людьми, — сказала она и посмотрела на него испуганно.

Мужики зааплодировали.

— Постой, постой!.. Какая еще формалистика?

— Да-а… — задумчиво протянул Евтеич. — Чему жизнь людей учит-то, как меняет.

— Самая обыкновенная. Это когда без души… Давно я хотела вам сказать… Плакат повесили: «Сдать лен к 15 сентября»? Сами знали, что в октябре сдадите, а повесили. Что это, не формалистика?



— Недолго ты у нас поработаешь, — сказал Иваи Саввич.

Антона положили на продавленном, пахнущем мышами диванчике в доме Николая. Сам хозяин заливисто храпел в соседней комнате, а ему не спалось. Хотя и выпил-то вроде немало, пусть даже под хорошую закуску.

— Почему? — спросила Тоня.

На душе было неспокойно. Хрюкинцы — Антон упорно продолжал их так называть — жили дружно, хозяйственно, но слишком уж спокойно. Проблем с едой нет, никто не донимает, мужики и бабы все рукастые, обиходить себя в состоянии… Но это все до поры, пока, как говорится, жареный петух не клюнет в известное место. Да, припугнул их Антон, выставили охрану. А надолго ли? Постоят неделю-другую, потом плюнут. Это, конечно, их дело, хрюкинское, но жалко ведь хороших людей. Хотя и жалости на всех по нынешним временам не хватит.

— В район заберут, на повышение. Как узнают, что ты такой златоуст, так и наладят тебя отсюда в начальники… Я вот слушал и думал: в районе на совещаниях точно, как ты вот, честят меня, грешного. И обзывают так же — и формалистом и всяко. А потом дадут десять минут регламенту — и отвечай им таблицу умножения. Ну, а ты… Пока еще мне в звоночек не позвонишь — я тебе расскажу о своей царской жизни. Будешь начальством — вспомни. — Иван Саввич сел рядом с Тоней и погладил скатерть. — Конечно, жаловаться я не привык, и оправдываться мне перед тобой еще время не пришло, а расскажу я тебе хотя бы об этом самом плакате, чтобы ты хоть не считала, что у меня не хватает девятого до десятого.

Антон повернулся на другой бок, поправил набитую пером битой дикой птицы подушку.

Так вот. Вызывают меня в район на совещание по вопросу уборки льна. Выступает председатель райисполкома и говорит про целину, про гидростанцию, про Китай, про Индию — все правильно говорит, и мы хлопаем в ладошки. Потом опускается пониже, на областной масштаб, отмечает достижения — и опять вроде правильно, и опять мы хлопаем в ладошки. А уже к концу опускается он вовсе на землю, на наш район, и тут у нас ничего нету, никаких достижений, кроме недостатков. Доводит он до нашего сведения, что соседний район взял обязательство к пятнадцатому сентября сдать лен государству, и мы не должны отставать, поскольку с этим районом у нас договор на соревнование.

Как там Фрэнсис и Лариса? Волнуются, небось, как он добрался, что делает. Не съел ли кто по пути… «А ведь это уже не друзья, — подумал Антон. — Это семья». Не в том общепринятом смысле, как раньше, но все равно — семья. Слишком дороги они стали друг другу. И Кирила Кирилыч-джуниор им с Фрэнсисом как сын, получается. Вот только как оно дальше будет развиваться? Неужели Лариса так никого и не выберет? Или природа свое возьмет? Полгода без мужика, наверное, не критично для женщины, да и Антон вот живой, не помер, однако…

Развить мысль у Антона не получилось, потому что в окно кто-то тревожно забарабанил. Тут же прекратился храп Николая, забухали шаги, и хозяин сунулся в дверной проем:

Сижу, хлопаю в ладошки, а сам думаю: не сдать нам ленок к пятнадцатому, ни в какую не сдать. В прошлом году сдавали, а в этом не сдать. Весна пришла поздняя, все сроки передвинулись почти на месяц против прошлого года, и всем это известно. Чего же мы тут друг другу голову морочим? Эх, думаю, была не была, дай, думаю, выскажу свои соображения. Взошел на сцену и стал объяснять, что, мол, как хотите, а колхоз «Волна» раньше октября ленок сдать не сможет, поскольку это зависит не от колхозников, не от эмтээса, а от росы да солнышка. Тут председатель обрывает меня и спрашивает: «Что же вы считаете — в соседнем районе климат другой?» — «Не знаю, говорю, какой там климат, а у нас только еще бабки ставят. Можете приехать, поглядеть»… Тут как начали меня парить, как стали парить, так я и соображение потерял: и объективные причины на меня налепили, и зеленые настроения, и отсталость, и ту же самую формалистику… Жду, — может, хоть кто-нибудь заступится. Нет. Или молчат, или ругают. А сосед еще в ухо шепчет: «Что ты растравил народ, как маленький? Принимай обязательство, а там видно будет». Вышел я из этой бани и поехал домой. А через несколько дней приходит, конечно, директива — так и так, в соответствии с решением актива развернуть политмассовую работу, нацелив колхозников на безусловное выполнение принятых обязательств по сдаче льноволокна к пятнадцатому сентября, и прочее и прочее… Знаешь, есть такие директивы: маленькая, тоненькая бумажка папиросная, а ты об нее бьешься, бьешься — и так и этак, — только лоб горит, а больше ничего. Подшил я эту директиву и велел Леньке написать лозунг, тот самый, за который ты меня формалистом назвала.

— Слыхал?

Ну ладно. А теперь давай поглядим, чем дело кончилось. Десятого сентября опять вызывают меня в район по вопросу уборки льна. Я немного запоздал. Приезжаю, вижу — сидит представитель из области. А нас тогда мало позвали — человек пять, на выборку. «Вы председатель колхоза «Волна?» — спрашивает меня представитель. Отвечаю: «Я». — «Когда вы ленок сдадите?» Припомнил я тут недавнюю баню, припомнил и обязательство наше и ляпнул: «Пятнадцатого сентября сдадим». Он поглядел на меня как на дурачка и давай парить: «Как же вы сдадите к пятнадцатому, когда весна была поздняя? — говорит. — Неужели вы не понимаете, что ленку месяц на стлище лежать надо? Что вы, говорит, первый год в сельском хозяйстве?» И снова я получился дремучий формалист. Срамит меня представитель, срамит, а председатель райисполкома глядит, как невинный младенец, ясными глазами и головой качает. Дескать: «Как же это вы недодумали, Иван Саввич?» Хотел я ему прежние речи напомнить, да чего уж там: на гриве не усидел — так и на хвосте не удержишься. Так и поехал домой.

— Слыхал, — отозвался Антон, уже нашаривающий стоявшие рядом с диванчиком ботинки.

— Трудно вам приходится, — сказала Тоня после недолгого молчания.

Николай подошел к окну и отворил створку.

— Так трудно, что иногда думаешь бросить все и подаваться куда-нибудь в подпаски или в сторожа. С этой работы будешь не богат, а горбат. Одно дело — начальство жмет, другое дело — с людьми тяжело. Вон председателя «Нового пути» непрерывно хвалят, а дай ему нашего Матвея — тоже лазаря запоет.

— Это я, Семен! — послышалось с улицы. — Там… там возле шоссе в кустах трещало чего-то и огонек… ну, как будто курит кто-то… Армян остался, а я сюда сразу.

— Люди с недостатками всюду бывают.

— Стой тут, мы выйдем.

Николай нетерпеливо дождался, пока Антон завяжет шнурки — сам он был в резиновых сапогах — и возьмет карабин. Они осторожно вышли во двор, потом на улочку. Темно, хоть глаз коли…

— Факел взять? У меня есть, на смоле, — сказал Николай.

— Такого, как Матвей, другого нет.

— Мы с факелом как мишени будем. Пусть лучше глаза привыкнут.

На них наткнулся выскочивший из-за угла Семен.

— Знаете что, Иван Саввич? Давайте съездим в «Новый путь».

— Тьфу ты… Трещат, говоришь?

— Зачем?

— Так точно!

— Посмотрим, как у них. Поговорим с председателем.

— А ты сразу бежать?

— Ума, значит, ехать набираться?

— Так я ж не знаю, чего делать! Вот пришел доложить.

— Нет, зачем же… смутилась Тоня. — Я думаю, им тоже будет интересно…

— Докладчик…

— Эх, Тонечка, Тонечка, неужели я не понимаю? Неужели не вижу, что хочешь ты меня, дурака серого, везти в «Новый путь» учиться хозяйствовать. Так ведь? Так. Чего уж там…

— Я совсем не то думала… Совсем не то… Я думала, человек пятнадцать собрать — сколько в машину влезет — и всем съездить. Вроде экскурсии.

— Давайте-ка туда, посмотрим, кто там трещит да курит, — предложил Антон. — Только аккуратно, не шумим. Не нравится мне все это.

— Нет уж. Пускай сперва они к нам приедут. У нас тоже есть чего поглядеть.

— Как будто мне нравится, — сердито буркнул Николай.

— Не понимаю, что тут для вас может быть обидного? В конце концов вы могли бы не ехать, если вам неудобно.

Они вместе с пыхтящим Семеном двинулись обратно, периодически вполголоса окликая Артура. Но долго звать армянина не пришлось — все тот же Семен обо что-то споткнулся, грохнулся и с ужасом произнес:

— Вот-вот. Можно, значит, и без председателя обойтись… Куда его — старую калошу… Верно? Вон как вас Матвей научил глядеть на председателя.

— Тут человек лежит… Мертвый вроде, кровища кругом…

— Да нет. Я не то… Вы же сами не желаете… А вам тоже полезно… — Тоня совсем сбилась. — В общем, как хотите…

— Блин… — Николай чиркнул спичкой, прикрывая ее сложенной ковшиком ладонью. Огонек высветил раскинувшего руки в стороны Артура с перерезанным горлом. — Вот и оставил ты армяна.

— Ладно, ладно. Конечно, куда мне! В «Новом пути» председатель — полковник инженерных войск, а мы что, лапотники… — Иван Саввич задумался, но вдруг оживился, и в глазах его блеснула хитринка. — А то поедем! Поглядим, кто лучше разбирается. Вот к зиме поближе и поедем.

— Да я же… — начал было Семен, но Антон перебил его, сам пугаясь своих слов:

— Тихо. Они здесь. Они уже в деревне.

Судя по происходящему, городские выбрали метод тихого проникновения. Оно и правильно — точное количество жителей деревни им неизвестно, но расположение домов и место жительства того же Николая, который здесь вроде как главный, велосипедисты пронюхали. Чем устраивать дневной налет, проще пробраться в ночи, без шума и пыли прикончить лидера или лидеров, а остальных поставить перед фактом. Или вообще перебить всех к чертовой матери на мясо, а потом подъедет обоз и заберет добычу. Скорее всего, велосипедисты вообще были разведгруппой более крупного отряда, высланной вперед. А теперь пришло время диверсантов.

Глава двенадцатая

«Грамотно, ничего не скажешь», — оценил Антон. И самое печальное, что он оказался в самой гуще событий. Что бы ему вчера уйти, а?

О том, как дедушка Глечиков ехал в кабине, а Иван Саввич в кузове

— Что бы тебе вчера уйти, Антон… — словно читая мысли, тихо сказал Николай. — Влип, как жаба в деготь.

В колхоз «Новый путь» поехали в конце ноября. Желающих оказалось так много, что все не поместились в машину. Выехали ранним воскресным утром. Было тепло. Шел снежок, Всю дорогу — тридцать километров — ехали с песнями.

— Ты в своем доме с ними в прошлый раз говорил? — спросил Антон.

Дорога была гладкая, как яичко, укатистая. Только на границе «Нового пути» оказался высокий ригельный мостик, вовсе никудышный, и всем пришлось вылезать, облегчать машину, чтобы не провалилась.

— В своем, как с тобой.

— Вот тебе и «Новый путь», — съязвил Иван Саввич: — Хоть бы мосты уделали, как положено. На ихнем новом пути и шею сломать не долго…

— Давай обратно. Там явно гости, тебя резать пришли.

Но вот открылись белые, снежные поля колхоза «Новый путь», крепкие дома деревни, красочно сияющие наличниками, ровная дорога вдоль широкой, нарядной улицы, гладкие, как мраморные колонны, стволы берез в палисадниках…

Николай спорить не стал. Послав Семена к Евтеичу и вернувшись к дому, они прислушались. Тишина.

По правде говоря, березы не очень похожи на колонны, а тем более на мраморные, но если известно, что колхоз миллионер и на трудодень выдают по двенадцати рублей одними деньгами, то все в этом колхозе станет выглядеть краше, чем на самом деле: и дорога покажется необыкновенно ровной, и улица — удивительно широкой, и даже дым будет пахнуть пирогами. Трудно сказать, почему так получается, но не только Тоня, Ленька и Витька-плугарь, которые с самого начала приготовились восторгаться, а даже сам Иван Саввич, решивший не пропустить ни малейшего недостатка в чужом хозяйстве и кольнуть председателя «Нового пути», если он станет слишком зазнаваться, — даже сам Иван Саввич поймал себя на том, что березки кажутся ему стройней и аккуратней, чем в родной деревне.

— Погодь, — шепнул Николай, пошарил под крыльцом и вытащил что-то тяжелое.

— Пешня, — пояснил он. — Лед колоть. По башке тоже можно.

Если же смотреть на деревню, в которую въезжали пеньковцы, спокойными глазами, то ничего в этой деревне особенного не было. Конечно, в «Новом пути» красивые наличники, но и в Пенькове наличники, пожалуй, не хуже, а таких веселых наличников, как на избе Лени, не найдешь нигде во всем районе, а не только в «Новом пути».

— Сейчас они поймут, что дома никого, и выйдут, — прошипел Антон. — Ждем.

В общем, деревня, в которой помещалось правление колхоза «Новый путь», была обыкновенная, не лучше и не хуже Пенькова, и только одно здание украшало ее по-настоящему — это здание клуба.

Клуб действительно был хороший.

Внутри что-то стукнуло, покатилась посуда. Все же нападавшие были непрофессионалами: сначала курили на подходах к объекту, теперь вот шумят. Оно и понятно, вряд ли эта Новая Сибирь навербовала где-то настоящих спецназовцев. Те как раз в свои стаи сбились, у них взаимовыручка налажена.

Заскрипели половицы в сенцах.

Это было просторное деревянное здание в два этажа, с большим залом и сценой, с комнатой для переодевания артистов, с кинобудкой, с библиотекой-читальней и с тремя комнатами для занятий кружков. Правда, в одной из комнат хранился культинвентарь и она всегда была заперта, а во второй заведующий клубом устроил себе кабинет — но, наверное, так полагается: разве можно руководить культурной работой без собственного кабинета?

— Не стреляй, — сказал Николай. — Я сам.

Здание окружала аккуратная изгородь из строганых планок, за которыми виднелся молодой садик и покрытые снегом клумбы.

Тень, появившаяся в дверном проеме, была лишь немногим чернее окружавшей ее темноты, но этого хватило Николаю, чтобы с размаху запустить в нее пешней. Тень со сдавленным воплем и грохотом улетела обратно, а Николай бросился за ней.

Машина с пеньковскими гостями остановилась возле изгороди, и очень удачно, потому что председатель колхоза как раз в это время находился в клубе.

Очередная зажженная спичка отразилась в вытаращенных глазах молодого парня с редкой светлой щетиной на щеках и подбородке. Парень силился вдохнуть, но не мог.

Словоохотливая женщина, разгребавшая дорожку, посоветовала не дожидаться на дворе, а идти в зрительный зал, потому что председатель Василий Васильевич может выйти другим ходом, и тогда его придется разыскивать по всем восьми деревням.

Иван Саввич велел шоферу не отлучаться от машины, мужчины сняли шапки, и, толпясь и задевая друг друга, все вошли в клуб.

— Двадцать кило пешня, — с гордостью заметил Николай, прижимавший пленника к полу. — Весь дух выбило. Не подох бы… О, да я его знаю! Велосипедист хренов. Э, ты, падаль! Сколько вас?

В зале сидело около двухсот ребят-школьников.

По пустой сцене ходил председатель колхоза «Новый путь» Василий Васильевич, высокий человек с большой бритой головой и большими руками.

Парень хрипло закашлялся, замотал головой.

Он говорил. Ребята внимательно слушали.

— На пальцах покажи!

— Вот вы обижаетесь, — говорил председатель, — что вчера вас не пустили смотреть кино… Юра, сними шапку, ты не на дворе, а в Доме культуре… Но вы сами знаете, что вчера было кино для больших, а вы народ энергичный, начали бы баловать, не дали бы им отдохнуть как следует. Вам было сказано, что для вас будет сегодня кино, а вы не верили. А никто вас обманывать не собирается — сейчас будете смотреть кино…

Парень поднял растопыренную пятерню, потом сжал пальцы и снова растопырил.

Василий Васильевич прошелся по сцене. Ребята смотрели на него с открытыми ртами.

— Вот я не знаю, как быть, — сказал председатель. — Вы хотели послушать, что я видел в Москве, на Сельскохозяйственной выставке, так вот давайте решим, что сперва — кино смотреть или слушать?

— Десять?

— Слушать будем! — закричали ребята, и в зале возникла добровольная тишина.

Парень закивал.

Тоня взглянула на Ивана Саввича. Лицо его было тронуто еле заметной смущенной улыбкой — словно ему совестно за взрослого, солидного человека, которого кто-то заставил представлять перед ребятишками комедию.

— Соврал — убью, — пообещал Николай и с размаху треснул пленника кулаком в лоб. Тот закатил глаза и обмяк. — Еще девять осталось…

Тоня вздохнула и отвела глаза.

— Вы знаете, что Владимир Ильич говорил, — продолжал Василий Васильевич: — Коммунизм — это есть Советская власть и плюс электрификация всей страны. Вы-то понимаете теперь, что значит электрификация. Так вот, на выставке есть такой павильон, называется он: «Павильон механизации и электрификации»…

— По домам расползлись, — предположил Антон и несколько раз выстрелил вверх, чтобы поднять шум.

И Василий Васильевич стал рассказывать о том, что видел: о новых машинах, об электрических тракторах, об электровозах.



— А выставка, ребята, хорошая. Там целые улицы, на этой выставке, и троллейбус ходит, и на улицах — такие же фонари, как тут у нас, только шары побольше. (Все посмотрели на потолок.) Когда-нибудь и вы поедете на выставку, только для этого вам надо лучше учиться. Я завтра зайду в школу, посмотрю, как вы там себя ведете. Если у вас кепка задом наперед да если под носом мокро (ребята зашмыгали носами), никуда вы не годны. А учиться надо как следует, и приносить пятерки, чтобы вы были не глупей, и умней нас, стариков. И еще: вы должны гордиться своим колхозом. Видите, какой Дом культуры построили вам отцы-матери на свои трудодни… А на будущий год проложим узкоколейку и станем развозить удобрения электровозами на поля. Хотите быть машинистами электровозов?

План нападавших почти удался. Почти. Всё же они оказались идиотами, разделившись и принявшись обшаривать все дома подряд, не зная даже, есть ли кто-либо внутри. Рассчитывали на внезапность. В результате деревенские потеряли, как ни печально, Евтеича — его убийцу застрелил посланный к Евтеичу Семен — и двух женщин, в том числе жену Артура. Из десяти горе-диверсантов троих прикончили сразу, еще двоих забили чуть позже, пока Николай не навел порядок. Кроме колюще-режущего, никакого оружия у пленных не обнаружилось — наверное, в городе с этим делом было неважнецки.

— Хотим! Хотим! — закричали мальчишки.

Пока бабы оплакивали и обмывали погибших, незваным гостям устроили допрос. Пятеро уцелевших со связанными руками были стащены все в ту же «совещательную» комнату к Курдыгану и брошены в угол. Подбитый пешней парень до сих пор дышал с трудом и муками — наверное, ребра сломали. Впрочем, Антону было его совершенно не жаль. Он смотрел в их лица, такие обычные, и думал: люди как люди. Еще полгода назад, за вычетом трети века, он толкался с ними в автобусе, стоял в очереди в магазине, развлекал их на корпоративах, выступал перед ними в театре. Они толкались в ответ, просили пропустить к кассе, потому что у них «только сигареты», смеялись и хлопали в ладоши. И стоило отнять у них блага цивилизации, как они тут же превратились в дикарей, готовых убить таких же людей ради куска мяса. А что самое жуткое — ради куска человеческого мяса.

— Кто старший? — угрюмо спросил Николай, присев на корточки перед сбившимися в угол пленными.

— Кокнули старшего… — пробубнил мордастый дядька, державшийся спокойнее остальных. Чем-то он напоминал убитого Евтеича, такой же рассудительный с виду, неторопливый. — Раньше надо было спрашивать, прежде чем бабы ваши его рвать начали.

— Да и хрен с ним, — сказал Николай. — Мы ж ему не кланяться собирались. А ты, раз такой деловой, рассказывай — зачем пришли, что хотели.

— А то неясно? — криво ухмыльнулся мордастый.

— На холодец нас пустить хотели, сволочи! — выкрикнул Володька-Допризывник, вцепившийся обеими руками в свое дурацкое ружьишко «Фермер». Дурацкое или нет, но одного бандита парнишка из него завалил.

— Что, правду пацан говорит? — спросил Николай.

— А то ты не знаешь. Слушай, земеля…

— Ишак афганский тебе земеля, — перебил Николай.

— Да я местный сам, из Искитима. Впрочем, тебе один хрен, я вижу. Раз надо, слушай: нас послали из Бердска, губернатор. Мы, считай, заготовители.

— За вами еще отряд идет?

— А ты как думал? Не на себе же мы это все потащим.

— Когда здесь будет?

— Как получится. У них телеги. Пока дотащат по такой дороге…

— С лошадьми, что ли? — не понял Николай.

Мордастый хмыкнул:

— Откуда лошади, земеля? С людишками. Людишек вокруг полно, надо же их к делу приставлять. Губернатор и приставляет.

Мужики загомонили, кто-то воскликнул:

— Повесить их, чего мы базарим!

— Тихо! — рявкнул Николай. — С людишками, значит. Чтобы мясо наше и прочие запасы обратно везти.

— Не сразу, — покачал головой мордастый. — Что-то отправим, а мясо прямо тут коптить придется, чтоб в дороге не стухло.

Говорил он обо всем этом деловито и со знанием дела, видать, не в первый раз ходил «заготовителем».

— И сколько там народу?

— Народу-то как и нас, а если с тягловой силой — человек тридцать. Только ты не думай, земеля, что тягловая сила вам в объятия кинется. Им в Новой Сибири хорошо — кормят, поят, в тепле живут. А работа — телегу везти — ничуть не хуже другой. Так что не справиться вам. Давай лучше договоримся.

— О чем это?

— Да о том, что вы нас отпускаете, а сами идите на все четыре стороны.

— А что нам мешает вас передавить, а потом уйти? Это ты с веревками на пакшах сидишь, не я.

— Ничего. Только не по-людски это как-то.

— Ты по-людски рассуждать оставь. Человеком ты раньше, может, и был, да перестал давно. Кем работал?

— Крановщиком, — сказал мордастый. — ЗАО «Искитимгорстрой».

— А ты? — Николай встал с корточек и с силой пнул ногой соседнего пленного, потом другого.

— Продавцом в магазине электроники…

— Предприниматель, пиво возил в кегах…

— Бомбилой…

— Оператором, свадьбы снимал, праздники всякие…

— Блин, ведь обычные мужики! — сжав кулаки, выкрикнул Николай. — Как же вы так опаскудились с губернатором вашим сраным? Отпустить вас? Да хрена! Семен!

— Да… — Семен осторожно выступил из-за спин собравшихся.

— Семен, ты старший, возьми кого хочешь, бревна там есть, у забора лежат… Сколотите виселицу прямо поперек дороги, перевернутой буквой «Ш». Три столба, перекладина.

— К-какую… какую виселицу? — оторопел Семен, комкая в руках ветхую кепку из кожзаменителя.

— На которой вешают! — заорал Николай так, что на шее надулись вены. — За шею! Вот этих пятерых там вздернем, в самом деле, как кто-то щас предлагал! Пусть висят, а эти, с телегами, подойдут да посмотрят!

— Зря ты, земеля, — сказал мордастый. — Ушли бы с миром, а так вас не просто поубивают, вас долго убивать будут. Наши не любят, когда с ними так вот неприветливо. А то еще так можно: вы, я смотрю, мужики толковые, в Новой Сибири такие нужны. Оставайтесь, я замолвлю словечко. Даже с бабами можно, у кого есть.

Николай ничего не стал говорить, только размахнулся и ударил ногой в резиновом сапоге мордастому по зубам. Тот завалился на других пленных и замычал, выплевывая кровь. Семен поспешно ухватил за рукава двух деревенских и поволок прочь из комнаты — строить виселицу.

— Погоди, Николай, — сказал Антон. — Дело не мое, но допросить их надо окончательно.

— Допрашивай, — буркнул Николай. — Я на эти похабные хари людоедские глядеть больше не хочу.