В долине возле ручья виднелись развалины какого-то завода. Издалека они напоминали заброшенный огород чудовищных размеров. Все кругом заросло деревьями и сорной травой. Старые цистерны, оранжевые от ржавчины и похожие на гигантские тыквы, безмолвно гнили под яркими солнечными лучами. Кое-где еще можно было различить обломки железнодорожных рельсов.

— Что там было раньше? — спросил Байкал, указывая вниз, на разрушенный завод.

Фрезер взглянул туда, но, похоже, ничего не заметил.

— Ты о чем? — спросил он.

— Ну, все эти железки там, внизу, — настаивал Байкал, — это был какой-то завод?

— Не понимаю, о чем ты.

Сперва Байкал решил, что тот шутит. А потом понял, что Фрезер действительно не различает этих предметов на фоне пейзажа. Для него они были такой же частью природы, как деревья или скалы. Это означало нечто ужасное: Фрезер видел подобные строения только в руинах. Он не мог понять, что с ними стало, потому что не имел ни малейшего представления о том, какими они были изначально. Наверняка ему ни разу в жизни не попадался на глаза действующий завод.

Как только путники покинули пустынную, засушливую местность, где впервые встретились, руины зданий, обломки машин и другие следы человеческой деятельности сделались привычным зрелищем. Повсюду взгляд натыкался на полуразрушенные стены, поросшие колючими кустами, покореженные бетонные столбы, из которых торчали железки, скелеты ангаров. Но все эти развалины настолько срослись с природой, что казались ее частью. Нужно было как следует напрячь воображение, чтобы увидеть в них творение рук человеческих, тогда как они так естественно смотрелись среди всего того, что само произрастает из земли: деревьев, кустов, травы.

Как-то раз Байкал и его спутник отправились за водой к источнику. Фрезер, который там уже бывал, уверял, что родник очень чистый и вода там вкусная. Только идти туда надо было очень осторожно. Им пришлось дожидаться своей очереди, лежа на животе на вершине холма. Источник располагался в лощине. Судя по всему, его охраняло несколько вооруженных мужчин. Фрезер и Байкал видели, как пять групп по очереди спускались с соседних холмов, нависавших над лощиной. Ритуал всегда был один и тот же. Кто-то внизу издавал клич, в ответ на одной из близлежащих вершин один или двое мужчин вставали во весь рост, отзывались похожим криком, спускались по склону, наполняли бурдюк или канистру, тяжело дыша, поднимались обратно, а затем исчезали.

Когда настал его черед, Фрезер тоже выпрямился, что-то прокричал и стал спускаться в лощину. Байкал вскинул на плечи рюкзак и из любопытства отправился следом, к явному неудовольствию своего спутника.

Вокруг источника росли тополя, скрывая его от посторонних глаз. Тут же виднелись и какие-то развалины. На почти полностью сохранившемся крыльце со ступеньками сидело и грелось на солнышке несколько человек, взрослых и детей.

Байкал вслед за Фрезером подошел к самой воде. Она текла из широкой водопроводной трубы, продырявленной в нескольких местах. Пока его спутник наполнял старую бутыль из своей сумы, и две фляжки, которые были у Байкала в рюкзаке, молодой человек успел рассмотреть все сооружение. Конечно, это оказался вовсе не родник. Вода поступала с перерывами, а из разрушенного здания доносился визгливый скрип насоса. Дырявая труба, по которой текла вода, лежала прямо на земле и соединялась с целой сетью других труб, увенчанных металлическими кранами. Скорее всего, здесь когда-то была ферма, а это подобие водопровода осталось от ее ирригационной системы. Эту догадку подтверждала и не совсем обычная растительность, сохранившая отдаленное сходство с садовыми культурами. В одном из уголков сего райского сада, по всей видимости там, где раньше располагался вход, произрастали лимонные и мандариновые деревья. Какое-то семейство обосновалось по соседству и брало деньги за драгоценную влагу. Фрезер отозвал стариков в сторону, чтобы договориться о цене. А когда сделка совершилась, потащил Байкала штурмовать холм, с которого они только что спустились. Вскоре опять раздался клич, подзывавший следующего покупателя.

Весь день прошел под знаком воды. Вскоре после похода к источнику, когда Фрезер с Байкалом карабкались по крутому каменистому склону, их застигла нешуточная гроза. Они успели вымокнуть до нитки, прежде чем сумели укрыться под нависающей скалой.

Путники просидели добрых два часа в своем укрытии, прижав колени к груди и глядя на то, как дождь плотной завесой обрушивается на горячую, пышущую жаром землю. Фрезер потягивал свой растворимый ром.

— Жалко, — сказал Байкал, снимая спутниковые очки, — деревня совсем близко, вон за тем холмом.

— Ну и что?

— Если бы гроза началась чуть позже, мы могли бы там укрыться.

— Укрыться! — так и подскочил Фрезер, — Укрыться в деревне!

Он взглянул на Байкала с нескрываемым ужасом, но, хлебнув рома, успокоился. Потом он покопался в кармане, вытащил свою кукурузную трубку и стал чертыхаться из-за промокших спичек. Байкал протянул ему коробочку, из которой полыхнуло голубое пламя.

— Слушай, — заговорил Фрезер, раскуривая трубку, — я уже давно за тобой наблюдаю. Ты какой-то странный.

Байкал, которому тоже давно хотелось порасспросить Фрезера о здешних странностях, подумал, что оправдывая свои, он возможно, сумеет разузнать кое-что о том, что в этих краях считается нормальным.

— Например?

— Например, когда к тебе кто-то идет навстречу, ты стоишь как вкопанный, не прячешься, да еще и улыбаешься. Такое впечатление, что ты вот-вот бросишься пожимать руки незнакомым людям.

— Ну и что?

— Ну и что?! — передразнил Байкала Фрезер, хлопнув себя по бедрам. — честно говоря, не знаю, что и сказать. Если ты этого не понимаешь, значит, ты точно не отсюда. Похоже, ты и правда волшебник. С луны ты, что ли, свалился?

А потом, резко повернувшись к Байкалу, он принялся буравить его своими серыми глазками.

— Ты же знаешь, мне-то все равно. Только, если хочешь, чтобы мы с тобой и дальше шли вместе, — проговорил он, постукивая Байкала по груди своей трубкой, — никто, кроме меня, не должен знать, что ты волшебник. А то все на тебя накинутся и живо отберут твои колдовские штучки. Пропадай тогда мой ром. Так что давай-ка, делай, как я, и не выпендривайся. Хочешь попасть в город? Я тебя отведу. Только без шуток.

— Без каких шуток?

Фрезер прикусил трубку и в отчаянии закатил глаза.

— Все-то ему надо объяснять! — вздохнул он.

С видимым трудом взяв себя в руки, Фрезер заговорил медленно и вкрадчиво, словно обращаясь к больному:

— Дорога — опасное место. Увидишь кого-нибудь, сначала спрячься. Посмотри, кто это. Если все в порядке, обойди его стороной.

— А как мне знать, что все в порядке?

Фрезер поднялся, чтобы показать, каких людей можно встретить в дороге. Сначала он изобразил, как ходят бедолаги, которые уже не раз попадались им на пути: уголки рта опущены, колени полусогнуты, вид жалостный и испуганный.

— Если встретишь кого-нибудь такого, — пояснил он, — значит, все в порядке.

Потом он втянул голову в плечи и засеменил, волоча за собой ружье так, будто это была старая метла.

— Взгляд, — объявил он, двумя пальцами указывая на глаза, — взгляд — это самое важное.

И действительно, во взгляде его читались жалкая покорность и тревога, глаза блестели голодным блеском. Вдруг он совершенно преобразился, взъерошил свои седые волосы, выпятил грудь, напустил на себя высокомерный, презрительный, угрожающий вид. Со своей плешивой бородой и в лохмотьях Фрезер, изображающий грозного воина, выглядел совершенно уморительно. Он тяжело ступал, широко расставляя ноги и разводя руки, словно горилла. Обеими руками держа ружье, Фрезер высоко поднял дуло и поводил им из стороны в сторону. Можно было подумать, что это сверхсовременный огнемет. Но на самом деле это было все то же простецкое ружьишко, и Байкал не удержался, чтобы не рассмеяться.

При виде такого приступа веселья Фрезер как будто разъярился не на шутку. Он принялся скакать во все стороны и громко кричать, потрясая ружьем и подражая звукам рвущихся снарядов.

— А вот это очень плохо. Очень плохо. Увидишь такого человека, бойся!

Но и он в конце концов расхохотался, развеселенный собственным представлением. Запыхавшись, он плюхнулся на землю.

— Все понятно, — сказал Байкал.

А потом, когда они оба успокоились и перестали смеяться, спросил:

— Так почему нельзя заходить в деревню?

Фрезер остолбенел.

— С ума сойти! Ты что, смеешься? Да откуда ты свалился, что не знаешь таких вещей? Деревня — самое опасное место. Хорошие люди там не живут. Если ты там никого не знаешь, туда и носа нельзя совать.

— А ты кого-нибудь знаешь в той деревне? — спросил Байкал, указывая на холм.

Фрезер машинально повернул голову, но не разглядел ничего, что указывало бы на близость человеческого жилья.

— Слушай, — проговорил он, прищурив глаза, — а с чего ты взял, что там за холмом есть деревня? С тобой не соскучишься: все-то ты видишь, да ничего не знаешь.

Он пожал плечами, и оба путника еще долго сидели молча. Небо очистилось, солнце в зените загнало все тени куда-то вглубь предметов. Байкал встал, взял свой рюкзак и сказал:

— Оставайся здесь, если хочешь. А я пойду поднимусь на холм, хочу посмотреть, что это за деревня такая.

Фрезер беспомощно махнул рукой, сосредоточенно разглядывая что-то у себя под ногами. Но когда Байкал был уже на середине склона, он, ворча, поплелся следом.

— Пустишь тебя одного, шлепнут ведь, как пить дать, — бормотал он, — тогда прощай мой ром...

Приблизившись к вершине, Байкал пригнулся и осторожно двинулся вперед. Скоро он и вовсе лег на живот, вглядываясь вдаль вытаращенными от ужаса глаза. Фрезер подполз и улегся рядом.

— Господи Боже! — пробормотал он.

Деревня внизу, в долине, лежала в руинах, почерневшая от долгих пожаров. Ливень погасил огонь, но развалины все еще дымились. Посреди развалин хозяйничали темные силуэты. На таком расстоянии трудно было разглядеть детали. Но походку этих людей нельзя было не узнать: как раз ее Фрезер изобразил последней. С той только разницей, что на него смотреть было смешно, а на них страшно.

Глава 3

ТРОЕ СУТОК АНРИК ПРОВАЛЯЛСЯ в постели, вне себя от возмущения, с дрожащим подбородком и широко открытыми глазами, не находя ни сна, ни покоя.

Разговор с главным редактором все не шел у него из головы. Каждая сцена, каждая фраза снова и снова всплывала в памяти. Мельчайшие подробности приобретали в его разгоряченном уме невероятную четкость и ужасающий размах, словно под огромной лупой.

Жил Анрик в длинной и узкой комнатушке, вернее, это был отгороженный кусок темного коридора, переделанный в некое подобие жилья. Стены были совершенно голыми, единственным украшением служила старая шпага с ржавым, мягким острием, когда-то принадлежавшая какому-то бретеру. Эта бесполезная штуковина не годилась даже на то, чтобы ею заколоться, возникни у Анрика такое желание. Итак, ничто не радовало глаз в этой убогой комнатенке. Только на такое жилище и мог рассчитывать студент, получающий пособие на аренду жилья. Если бы Анрик продолжал работать в газете, он мог бы найти на свободном рынке что-нибудь получше. А теперь у него не осталось никакой надежды на то, что он когда-нибудь покинет свою жалкую каморку. Через весь потолок была протянута толстая водопроводная труба, которая держалась на крепежных кольцах. Анрик лежал, не сводя глаз с этих креплений, напоминавших наручники. Такое зрелище как нельзя лучше соответствовало его настроению.

Несчастье Анрика не сводилось к банальной неудаче. В любом случае, крыша над головой у него была, да и голодная смерть ему не грозила. Как всякий гражданин Глобалии, он имел право на пожизненное пособие, именовавшееся «минимумом, необходимым для процветания». Но там, в кабинете Стайперса, молодой человек утратил нечто куда более ценное: возможность воображать свое будущее по собственному вкусу. Анрик всегда мечтал о благородных битвах, в которых он станет самоотверженно сражаться за правду, защищать обиженных, бороться с несправедливостью и невежеством. И вот теперь, когда он наконец сумел показать себя с самой лучшей стороны, его так жестоко наказали за проявленную смелость.

В чем же он провинился? Анрик не переставал об этом думать. Может быть, он выдвинул необоснованные обвинения? Временами он даже был готов признать это. Ведь, в конце концов, найденные им доказательства выглядели не слишком убедительно. Кто поручится, что тот свидетель действительно сидел рядом с заминированной машиной, даже если множество обескураживающих подробностей вроде бы подтверждало эту версию? Не мог Анрик доказать и того, что автомобиль действительно принадлежал Социальной безопасности. А даже если и так, машину вполне могли украсть или специально оставить на крыше отметку, чтобы навести полицию на ложный след.

Но в другие минуты, пытаясь понять, за что его так унизили, Анрик возвращался к главной проблеме. Ведь Стайперс обвинил его вовсе не в ошибке. Он не стал ни обсуждать, ни опровергать аргументы молодого журналиста. Единственное обвинение состояло в том, что Анрик позволил себе думать не так, как все. Стайперс не допускал и мысли, что Анрик имеет право искать правду, если эта правда отличается от мнения властей. Всякий раз, приходя к такому выводу, молодой человек начинал весь трястись от негодования. Лицо его перекашивалось, подбородок дрожал, бородка напоминала громоотвод, исхлестанный ударами молнии, и Анрик изо всех сил сжимал костлявые кулаки.

Но время шло, и ему ничего не оставалось, как начать понемногу успокаиваться. Голод в конце концов выманил Анрика из постели.

У себя в стенном шкафу, служившем кухней, он нашел кое-какие съестные припасы в вакуумной упаковке и перекусил. А потом машинально включил экран, примостившийся на одной из стен его клетки. Вслед за невыносимым рекламным роликом с сияющей улыбкой во весь экран Анрик, к своему ужасу, наткнулся на выпуск новостей. Речь шла как раз о расследовании недавнего теракта. Молодой человек успел услышать только, что накануне ночью был произведен очередной авианалет на территории, где скрываются террористы. Он выключил телевизор и обхватил голову руками.

На миг им овладело желание скрыться, сбежать далеко-далеко, чтобы забыть обо всем этом кошмаре. Но куда? К бабушке в Каркассон? У него никогда не хватило бы духу рассказать ей о своем увольнении. Ей он меньше, чем кому бы то ни было, хотел открывать глаза на то, как обстоят дела в этом мире. Однокурсники? Анрик мало с кем успел сдружиться, к тому же все уже разлетелись кто куда. Да и разве хоть кто-то из них смог бы его понять?

Анрик достал свой мобильный и решил было позвонить двоюродному брату, ценителю хорошей кухни и игроку в регби, который жил на юго-западе Франции. Но как только он включил аппарат, на экране появилась надпись «услуга недоступна». Постучав по клавиатуре, он быстро выяснил, что может теперь звонить всего по трем номерам. Выбрав первую опцию, Анрик услышал: «Здравствуйте, вы позвонили в Министерство социальной безопасности». По второму телефону можно было вызвать скорую помощь. Что же до третьего, то там нежный женский голос проворковал: «Центр обретения счастья слушает вас. Для автоматической постановки диагноза нажмите 1. Если вы желаете побеседовать с психологом Ц.О.С., нажмите 2. Для вызова на дом нажмите 3...» Анрик захлопнул крышку аппарата. Значит, его отключили от телефонной линии... По какому праву! Это было совершенно незаконно. Анрик снова был вне себя.

У него даже потемнело в глазах. Дрожа от негодования, он снова открыл свой мобильный и перешел в текстовый режим, но тут же выяснилось, что и здесь доступ был практически заблокирован. Анрик написал на сервер телекоммуникационной компании, требуя снова подключить его к сети. Прошло довольно много времени. Он уже начал думать, что сообщение так и не было отправлено, но тут пришел ответ. «Глубокоуважаемый господин Пужолс, мы готовы незамедлительно возобновить ваш контракт на подключение многофункционального телефона. Однако, согласно вашему досье, вы больше не являетесь студентом, ваша профессиональная карьера была максимально ускорена, и вы не состоите ни в какой ассоциации, в связи с чем мы не можем предложить вам ни один из имеющихся льготных тарифов. Таким образом, стоимость подключения для вас составит восемь тысяч девятьсот девяносто два глобара. Пожалуйста, сообщите нам о своем решении».

Почти девять тысяч глобаров! За такие деньги можно было арендовать новую квартиру на свободном рынке. Примерно годовой «минимум, необходимый для процветания». Целое состояние! А у него ни гроша за душой... У Анрика перехватило дыхание. Стайперс ударил его по одной щеке, а теперь приходилось подставлять и вторую. Его просто отрезали от мира. Оставались только три бесплатных номера, да еще видеоигры.

Вдруг Анрик вспомнил, что унес с собой телефон, который ему выдали в редакции. Перерыв ворох одежды, валявшейся на стуле, он обнаружил аппарат и открыл крышку. Все впустую — этот номер тоже оказался заблокирован.

Анрик был настолько выбит из колеи, что ему в голову пришла нелепая мысль. Глядя на свой профессиональный аппарат, он подумал, что надо бы вернуть его в газету. Но тут же сообразил, что его даже не пропустят в редакцию. Не хватало только объясняться с секретаршей при входе, пытаясь передать пакет через нее. Чего доброго, еще испугается и вызовет охрану.

И вот тогда-то, машинально стуча по клавиатуре, Анрик обнаружил настоящее маленькое сокровище. Да, аппарат был отключен, но последние поступившие сообщения еще хранились в его памяти. Анрик просмотрел их одно за другим, и на несколько секунд ему показалось, что связь с миром восстановлена. Сообщения эти были не от коллег по работе. Мало того, они вообще были адресованы не ему лично. В редакции был установлен специальный коммутатор, который распределял по отделам поступавшую информацию. Сводки агентств, официальные коммюнике, аналитические статьи собственных корреспондентов рассылались тем, кого это так или иначе касалось. Сотрудники отдела происшествий получали, помимо всего прочего, еще и так называемые «необработанные сообщения». Они могли поступать из жилых кварталов, с постов дорожной полиции и даже просто от частных лиц. Речь там шла о разного рода авариях, пропажах, драках, а зачастую это были самые обычные доносы. Получивший их сотрудник редакции сам должен был решать, на что стоит обратить внимание, а при необходимости советовался с начальством.

Анрик сумел вывести на экран четыре последних сообщения (остальные были уже прочитаны и стерты) и едва не расплакался, ведь от них исходил аромат настоящей жизни. Два сообщения были от анонимов, уведомлявших, что среди их соседей есть подозрительные личности, возможно связанные с террористами. В обоих случаях речь шла о молодых людях, которые провинились лишь в том, что поздно приходили домой или слишком громко кричали, играя дома в компьютерные «стрелялки». В третьем письме говорилось о новой ассоциации, намеренной вести борьбу за улучшение навыков жевания. Оказалось, что, по статистике, большая часть населения неправильно пережевывает пищу, и ассоциация создавалась для того, чтобы распространять знания, позволяющие овладеть этим важным для здоровья искусством.

Анрик иронически хмыкнул. Много лет производители продуктов питания делали все возможное, чтобы покупателям вообще не нужно было ничего пережевывать. Стремясь удовлетворить запросы все более пожилых потребителей, во рту у которых стояли дорогие фарфоровые протезы, все старались выпускать мягкую, жидкую или растворимую пищу. Молодежь и та очень быстро отвыкала от жевания, преждевременно теряя зубы. Таким образом, первые зубные протезы появлялись у людей во все более раннем возрасте. Эта тенденция свидетельствовала о равноправии пожилых людей и молодежи, а потому не могла не радовать. Так что пропаганда жевания выглядела занятием бессмысленным, а то и опасным для общества, если, конечно, речь не шла о создании нового вида спорта. «Надо будет взять на заметку, может получиться интересный материал», — машинально подумал Анрик. Но теперь об интересных материалах ему пора было забыть раз и навсегда.

Последнее письмо было отправлено из вестибюля редакции. Какая-то девушка сообщала о пропаже своего друга. Она писала, что тот был арестован, когда «намеренно заблудился» в районе нового зала для трекинга, и Министерство социальной безопасности против его воли отправило его в неизвестном направлении. Это была не столько информация, сколько почти неприкрытое обвинение в адрес властей. В подобных случаях журналист был обязан немедленно поставить в известность свое начальство, а также работавшего в газете сотрудника Социальной безопасности, который решал, нужно ли дать инциденту ход. В компетенцию журналиста подобное расследование, конечно, не входило.

Девушка, написавшая сообщение, имела неосторожность указать свое полное имя, адрес, имя пропавшего и даже присоединила его фотографию. Анрик задумался, насколько она отдавала себе отчет в серьезности своего шага. Во всяком случае, ей очень повезло, что ее сообщение попало именно к нему и больше никто об этом не узнает. Наверное, и сам пропавший уже давно нашелся. Анрик хмыкнул, и правый ус его слегка задергался, как всегда, когда речь заходила о сердечных делах или о сексе. Эта гримаса помогла ему преодолеть неловкость и отогнать мысли о юноше и девушке, которые, быть может, в ту самую минуту нежно обнимались и клялись друг другу в вечной верности.

Анрик по пять раз перечитал каждое сообщение, пока не выучил наизусть. Увы, с каждым разом они теряли новизну, свежесть и в конце концов утратили всякий интерес. Так после краткой передышки, ненадолго вернувшей его к жизни, молодой человек снова погружался в молчание, горестные размышления и тоску.

На четвертый день Анрик решился выйти из дома, чтобы хоть немного развеяться. Из здания, в котором он жил, вел подземный тоннель, по которому за десять минут можно было добраться до большого торгового центра. Это был огромный суперсовременный комплекс, где под очень высоким, почти невидимым стеклянным потолком разместились сады, водопады, рестораны и многочисленные бутики. На всей территории были проложены велосипедные дорожки и установлены пандусы для роликов. Громкоговорители передавали звуки, наполнявшие зал, с опозданием в одну тысячную секунды, отфильтровывая неприятные отзвуки и шумы, которые неизбежно возникают в закрытом помещении. Прогуливающихся окутывала удивительная гулкая тишина, так что посреди этой толчеи человек чувствовал себя каким-то странно одиноким.

По крайней мере, так тогда показалось Анрику. Люди, которые попадались ему навстречу, выглядели совсем не такими несчастными, как он. Они рассматривали витрины, что-то покупали, обедали в летних кафе. Анрик сразу же пожалел, что не остался дома. Здесь он еще острее почувствовал, как жестоко и несправедливо с ним обошлись. Со своим мизерным «минимумом, необходимым для процветания» и без всякой надежды найти работу он был обречен на жалкое существование. В одночасье все стало недоступной роскошью. Анрик зашел выпить кофе и содрогнулся, услышав цену, ведь теперь ему не полагалось ни студенческих скидок, ни бонусов, предусмотренных для журналистов.

Наверняка никто из тех, кого он сейчас видел вокруг, не мечтал взлететь так высоко, ничьи помыслы не были столь возвышенны. И никто не знал и никогда не узнает, что чувствует человек, которому так жестоко подрезали крылья.

Действовать! Это слово пришло ему в голову, едва он поставил чашку обратно на стол. Анрик даже не был уверен, что не сказал это вслух, потому что люди за соседними столиками обернулись в его сторону. Надо действовать! Он подаст иски во все главные инстанции, призванные защищать права и свободы граждан. Выход был найден.

Решено: Анрик, всегда мечтавший сражаться за права других людей, теперь поведет такую битву за свои собственные права.

Эта мысль привела его в несказанное возбуждение. Он расплатился и быстрым шагом отправился домой. В голове у него уже теснились нужные слова. План петиции был практически готов.

И вдруг Анрик остановился как вкопанный. Писать, но на чем? Оба его многофункциональных телефона были заблокированы. Конечно, можно было воспользоваться общедоступными компьютерами в вестибюле любой крупной газеты или даже в Министерстве социальной безопасности. Но уж кто-кто, а он прекрасно знал, что такие послания «с улицы» никогда не доходят до самого верха.

Анрик снова впал в уныние. Но потом, как это иногда бывает в момент отчаяния, ему в голову пришла неожиданная мысль. Он стал думать о своей бабушке, потом, по ассоциации, об умении писать от руки и, наконец, о письмах. Конечно же, письма! Он напишет письмо! У него будет сколько угодно времени, чтобы как следует отточить каждую фразу, а когда письмо будет готово, он сам выйдет навстречу какому-нибудь высокопоставленному лицу и вручит ему свое послание. Способ достаточно оригинальный, чтобы привлечь к себе внимание. Его письмо прочтут. Справедливость будет восстановлена. Он снова займет свое место в обществе. И его снова будет ждать великое будущее.

Он чуть не бросился бегом.

Но и этот порыв очень скоро прошел. Благие намерения разбились о простой и очевидный факт: писать Анрику было нечем и не на чем. Как и все остальные его современники, он всю жизнь пользовался диктофоном, переводившим устную речь в письменную, и никакие другие письменные принадлежности были ему не нужны. Вернувшись домой, он снова постучал но клавиатуре двух своих телефонов, в надежде, что сможет их разблокировать. Как и следовало ожидать, это оказалось невозможно. Мало того, оба аппарата откровенно над ним издевались. Стоило ему попытаться перейти в текстовый режим, на экране появлялось сообщение: «Нет доступа. Воспользуйтесь бумажным носителем». Это звучало примерно так же, как если бы при отключении электричества вам посоветовали бы потереть два кремня друг о друга.

Но Анрику было так одиноко, что он решил воспользоваться этим абсурдным советом.

Он снова вышел из дома, пересек широкую площадь и добрался до ближайшего торгового центра. Поднявшись на сверхскоростном эскалаторе на девятый этаж этого огромного комплекса, он вошел в универмаг. В пустом зале за стойкой скучал служащий с полуприкрытыми глазами. Над ним красовался огромный экран с надписью «информация» на фоне заснеженного елового леса.

— Простите, — обратился к продавцу Анрик, — Вы не подскажете, где мне найти бумагу и ручку?

— Туалетную или наждачную?

— Простите?

— Бумага вам нужна туалетная или наждачная?

— Нет, нет... Я ищу... бумагу, на которой пишут.

Продавец слегка выкатил глаза и стал похож большую ящерицу.

— Отдел «Умелые руки».

А потом с осуждающим видом добавил:

— Если, конечно, такое вообще у нас есть.

— А шариковые ручки?

— Отдел игрушек. Уровень С, девятая секция.

Сначала Анрик отправился в игрушечный отдел.

Там он действительно обнаружил ручки. Они продавались вместе с множеством других вещей, которые давным-давно пережили свой звездный час, а теперь выпускались в миниатюре и служили только для детских игр: конные экипажи, паровозы, печки с дровами. Продавец спросил, какая модель нужна Анрику: для мальчика или для девочки. А поскольку тот имел неосторожность ответить, что для мальчика, то ему ничего не оставалось, как обзавестись ручкой в виде межпланетной ракеты с полным военным снаряжением, которое, по счастью, легко снималось.

Ручка оказалась неприлично дорогой, так что, приближаясь к отделу «Умелые руки», Анрик всерьез беспокоился, хватит ли ему на бумагу. Как выяснилось, волновался он не зря, потому что этот товар продавался только большими упаковками, по полторы тысячи листов в пачке.

Вот почему, когда продавец спросил его, состоит ли он в какой-нибудь ассоциации, Анрик решил рискнуть и ответил «да». Цена в этом случае выходила вполне приемлемая, и ему было чем расплатиться. К несчастью, продавец попросил показать членский билет.

— Дело в том, — пробормотал Анрик, — что это моя жена состоит в ассоциации, а не я. Бумагу я покупаю для нее.

Продавец был такой сгорбленный и худой, что, несмотря на крашеные волосы и флуоресцентную футболку, ему можно было дать не меньше ста лет. Он окинул юного Анрика ироничным взглядом.

— Я вам охотно верю.

Тон его говорил обратное, но по улыбке можно было понять, что он не прочь закрыть глаза на это наглое вранье.

— В любом случае, я должен занести в компьютер название ассоциации. Для бухгалтерии.

Анрик всем своим видом изобразил полное отчаяние.

— Какой кошмар! Что же мне делать! Ей так срочно нужна бумага! А я забыл название...

— Думаю, уточнить название будет нетрудно. Таких ассоциаций совсем немного.

Пока продавец просматривал базу данных, Анрик подошел поближе.

— Вот видите! Что я вам говорил! — провозгласил продавец, с гордостью указывая на экран.

Заданным параметрам удовлетворял только один ответ. «Уолден» оказался единственным книжным клубом во всем Сиэтле. Судя по всему, у клуба было несколько отделений, и одно из них располагалось неподалеку от дома Анрика.

— Да, это как раз то самое, — уверенно подтвердил он.

Продавец протянул ему пачку бумаги и с улыбкой посмотрел ему вслед.

Через четверть часа Анрик уже вернулся в свою каморку. Он закрыл дверь на ключ, бросил пачку на кровать и достал оттуда несколько листов. Сначала он все никак не мог придумать, куда бы их положить. В крошечной комнатке не нашлось ни одного стола. Но Анрик был настолько захвачен своей идеей, что мигом нашел выход. Он освободил два стула и взгромоздил один на другой, так что четыре ножки теперь воинственно торчали вверх. На получившиеся козлы он водрузил один из плоских экранов, развешанных по стенам. Вся эта конструкция не отличалась особой устойчивостью, опираться на нее не стоило, но она вполне годилась для того, чтобы писать стоя. Анрик разложил листы бумаги на холодной гладкой поверхности экрана, взял ручку и коснулся чистого листа ее кончиком.

Сколько лет он вот так не держал в руке шариковую ручку? Пожалуй, с тех самых пор, как ребенком два года прожил у бабушки в Каркассоне. Она настояла, чтобы мальчик писал не понарошку, как другие дети, а действительно обучился этому устаревшему искусству, которое просуществовало столько веков подряд, столько дало людям, а ныне практически исчезло. Старушка с внуком сидели напротив высокого окна, выходившего на крепостную стену. Конечно, над величественным старинным городом возвышался обычный стеклянный купол, но это нисколько не нарушало средневекового очарования. Анрик очень любил свои мечтания и странствия с пером в руке. Когда он выводил извилистые линии на белой бумаге, которая когда-то была живым деревом, ему казалось, будто он бродит по старинным дорогам, гарцует во главе отряда слов, ведет целую армию фраз навстречу неведомым приключениям.

Купленная им бумага была не лучшего качества, желтоватая и неровная. Ручка тоже слова доброго не стоила. Но как только запястье напряглось, пальцы сжали перо, а глаза впились в блестящую поверхность листа, Анрик ощутил давно забытое наслаждение. Конечно, придется немного потренироваться, чтобы обрести былую сноровку. Буквы медленно, неуклюже ползли друг за другом, слегка подрагивая, словно тяжелый груз, готовый вот-вот обрушиться наземь. Управлять ручкой стоило таких усилий, что Анрик даже не подумал о том, что же, собственно, он собирается написать. Дойдя до конца первого предложения, он с облегчением поставил точку. А потом выпрямился и прочел вслух короткую фразу, начало которой было нацарапано вкривь и вкось, зато последние слова были выведены четко и прямо:

— Сегодня я, Анрик Пужолс, обрел свободу.

Глава 4

— ХВАТИТ, — прошептал Фрезер, — пора сматываться.

Он потянул Байкала за рукав, но тот не двинулся с места. Юноша все еще лежал на животе и наблюдал за происходящим в деревне. Переведя свои спутниковые очки в инфракрасный режим, он смог подробно рассмотреть все разрушения.

— Такое впечатление, что деревню бомбили.

— Ясное дело, бомбили! И похоже, совсем недавно.

— Значит, это не вон те типы на них напали?

— Да нет же, — вздохнул Фрезер, — это мародеры, племя такое.

— Мародеры?

— Они себя как-то по-другому называют, но мы все зовем их мародерами. Они заявляются после бомбежек, грабят, что осталось. Бывает, и первыми тоже нападают, но редко.

Вдруг из деревни донеслись пронзительные крики. Мародеры толпой ринулись к дому, уцелевшему после бомбардировки.

— Пошли отсюда, — не унимался Фрезер, — у этих гадов есть собаки, и если они нас учуют...

Байкал перевел свои очки в режим бинокля и направил на дом, откуда слышались крики. Вход был закрыт обгорелым бревном. Крики становились все громче, за бревном происходила какая-то возня. Наконец на пороге показалось несколько человек. Они прямиком направились к небольшой квадратной площадке, блестевшей от жидкой грязи. Байкал не сразу разглядел посреди этого сборища женщину, которая стояла на четвереньках и истошно кричала. Мародеры окружили ее со всех сторон и били руками и ногами, не давая выбраться из круга.

— Что они хотят с ней сделать? — вскричал Байкал.

— Ты о чем? — спросил Фрезер. — зрение-то у меня неважное.

Тут он увидел у Байкала очки и попросил примерить. Юноша подумал, что в режиме бинокля они, пожалуй, не вызовут особых подозрений, снял их и протянул Фрезеру. Очки все еще были сфокусированы на сцене расправы. Особый механизм автоматически сохранял фокус вне зависимости от движений головы. Фрезер даже присвистнул от восхищения.

— До чего четко! И картинка совсем не движется!

Но Байкал никак не мог забыть о том, что происходило внизу.

— Что они с ней сделают?

— А, ты об этом, — протянул Фрезер, заметно поскучнев.

Насколько он был в восторге от очков, настолько же мало его волновали обычные для этих краев жестокие нравы.

— И далась она тебе, — сказал он, покачав головой, — поразвлекутся с ней по очереди. Если только главарь не заберет ее себе.

— А потом?

— Потом? Конечно, оставят в рабынях.

— У них что, есть рабы?

— А ты как думал? Станут мародеры сами еду готовить и поклажу таскать!

— А где они тогда?

— Ты о ком?

— О рабах.

— Черт, не поведут же они их с собой на дело. Не удивлюсь, если у этих гадов тут поблизости лагерь. Награбят, сколько им надо, и вернутся туда с добычей. А завтра снимутся и уйдут. Они редко сидят на одном месте.

Резкие порывы южного ветра доносили запах горелой пластмассы и гниющих трупов. Фрезер снял очки, потирая глаза. Но почти в ту же секунду поднял палец и сделал Байкалу знак прислушаться.

— Ты слышал? — прошептал он.

Глухой шум доносился уже с другой стороны, слева от деревни, откуда-то совсем недалеко от них. Это лаяли собаки.

— Ну вот, что я говорил! — закричал Фрезер, вскакивая, — у них же собаки! Наверняка в округе шастает еще целый отряд.

На этот раз Байкал не заставил себя упрашивать. Они несколько часов подряд прошагали быстрым шагом, но никого не встретили.

Когда стемнело, путники сошли с тропы, углубились в заросли папоротника, а оттуда набрели на ровную поляну, где и разбили лагерь. Фрезер развел огонь. Байкал вытащил свои походные котелки и приготовил ужин из припасов, хранившихся у него в рюкзаке. Концентрированные блюда, которыми его снабдили до отъезда из Глобалии, позволяли воссоздать не только вкус, но и форму разных продуктов. После жарки белковая паста загустевала и почти не отличалась по виду от соевого бифштекса. Что же до гранулированного картофеля-фри, то он и вовсе был как настоящий. Все это путники запили очень неплохим растворимым бордо.

Полная луна то появлялась, то исчезала за полупрозрачными тучами, которые там, в высоте, гнал куда-то порывистый ветер. Ниже он ослабевал и ласково трепал верхушки деревьев. А у самой земли веял лишь теплый, едва заметный ветерок. Байкал погрузился в свои мысли. Он именно так все себе и представлял, когда рвался в антизону. Это было как раз то, к чему он стремился, как раз то, что ему хотелось разделить с Кейт. Подозревал ли он, что увидит мародеров, Фрезера, захваченных в плен женщин? Он признался себе, что да. Несмотря на все ужасы, которые здесь творились подчас, этот мир все еще завораживал Байкала.

— Есть, конечно, можно, — нарушил молчание Фрезер, задумчиво размешивая свою гранулированную картошку, — только я вот никак не привыкну к этим твоим штукам. Уж слишком все жидкое. Таким разве наешься? Плесни-ка мне еще бордо.

Дым поднимался в серое небо почти вертикальным столбом. В этих краях, где днем все воевали против всех, по ночам воцарялось удивительное, ни с чем не сравнимое спокойствие.

Фрезер прикурил от головешки и прочистил горло большим глотком бордо.

— Все, хватит ломать комедию, — сказал он, глядя, как постепенно краснеет табак внутри трубки, — ты из Глобалии, я тебя сразу раскусил.

Байкал вздрогнул от неожиданности.

— Да ты что! Ты же сам говорил, что я колдун, а, может, даже Христос.

Фрезер пожал плечами.

— Мы тогда совсем друг друга не знали. Не хотелось подставляться. А насчет Христа, ты не поверишь, но, вообще-то, я в курсе. Он давно умер. И с колдунами тебя не спутаешь, я их на своем веку повидал.

— А глобалийцев ты тоже раньше видел?

— К счастью, только издалека, — сказал Фрезер и сплюнул в костер, — Я раза два или три попадал под их бомбежки. Не могу сказать, чтобы у меня остались приятные воспоминания.

— Ты видел их оружие, а не их самих.

— Бывает, после авианалета они доделывают дело на земле. Понимаешь, о чем я? Высаживается десант с огнеметами и в таких же точно очках, как у тебя.

Байкал почувствовал, что краснеет.

— Мои очки... — начал было он.

— Не старайся. Я знаю, эта штуковина работает от спутника. Догадаться, откуда все эти приспособления — большого ума не надо. И мясо из мочалки, и каучуковая картошка. И горелка, и растворимый ром, и защитный браслет... На всех твоих пожитках большими буквами написано «Глобалия».

— Я мог все это купить...

— Так-то оно так, — удрученно покачал головой Фрезер, — только дело разве в одних этих штуках? Ты посмотри на себя и посмотри на меня.

Байкал не стал больше возражать. В конце концов, рано или поздно этот разговор должен был состояться.

— Ну, и что ты тут делаешь? Шпионишь? Да ты не бойся, — добавил Фрезер, не дожидаясь ответа. — Я тебе уже говорил, мне все равно. Не перестану же я с тобой водиться и пить твой ром только из-за того, что ты из Глобалии? И потом, я к тебе привязался.

— Я тоже к тебе привязался, Фрезер.

И они ударили по рукам над костром.

— Слушай, а зачем тебе понадобилось в этот чертов город?

— Мне надо найти способ вызвать к себе одного человека.

— Вызвать? А у тебя что, нет с собой этой штуки, которую у вас в Глобалии все носят на боку?

— Мобильного? Нет.

— Странно это все. А ты, часом, не сбитый летчик или потерявшийся солдат?

— Нет, что ты, — решительно затряс головой Байкал.

— Тогда кто ты такой? Или тебе нельзя говорить?

— Скажем так, я в ссылке.

— Чего?

— Меня выслали. Насильно.

Фрезер выглядел удивленным. Он замолчал и долго сидел в задумчивости.

— Я уже слышал про такое. Ну, что вы иногда отправляете сюда людей. Вроде как в наказание, да? Не очень-то это лестно для нас.

Внезапно он прислушался. Ночь была полна разных звуков: шорохов, приглушенных криков, всплесков, журчания воды. Не заметив ничего необычного, Фрезер заговорил снова.

— Связаться отсюда с Глобалией — дело непростое. Может, придется договариваться с мафией. Но тут ты прав: для этого тебе и правда надо в город. Вопрос в том, доберешься ли ты туда вообще.

Фрезер окинул Байкала суровым взглядом поверх костра. А потом объявил без обиняков:

— Не хочу, чтобы меня застукали в компании с парнем из Глобалии. Особенно в здешних краях, где вы только что разбомбили деревню.

— Хочешь, я буду держаться в стороне и делать вид, что мы не знакомы?

Фрезер весь ощетинился, скорчил недовольную гримасу и, исподлобья взглянув на Байкала, вскричал:

— Ты за кого меня принимаешь? Я за своих друзей не краснею. Или уж идем вместе, или прямо здесь расходимся каждый в свою сторону.

И он подкрепил свое заявление хорошим глотком бордо.

— Ты просто слушай, что я говорю, а то тебя живо вычислят. Веди себя как человек, черт тебя подери! И хватит строить из себя щеголя.

Байкал удивленно воззрился на свое потрепанное одеяние, заскорузлое от пота и дорожной грязи.

— Щеголя? Ты о чем?

— Не придирайся к словам! Может, слово и не самое подходящее. В любом случае, так не годится. Одежда у тебя как у господина или мафиозного главаря, а сам весь грязный и нечесаный, как простой виллан.

— Кто такой виллан?

— Как же ты меня достал со своими вопросами! Виллан — это бедолага, у которого даже имени своего нет, кроме названия племени. Вот Фрезер, например. Виллан — простой парень, как мы с тобой. То есть как я. Потому что ты одет как господин.

— Ну и что мне делать?

— Для начала сними-ка рубашку. Давай сюда.

Байкал повиновался. Пощупав ткань, Фрезер бросил рубашку в костер.

— Что ты делаешь?

— Надо кое-что подправить.

Синтетическая ткань оказалась довольно прочной. Фрезер подождал, пока она расплавится в тех местах, где касалась раскаленных углей, пошевелил ее концом длинной палки, потом выудил и, повозив по песку, чтобы затушить огонь, разложил перед собой на земле.

— Примерь-ка.

Байкал с недоверчивым видом взял рубашку, от которой остались одни дырки. Один рукав едва держался на тонкой ниточке, и Байкал решил оторвать его совсем.

— Так гораздо лучше! — отозвался Фрезер.

С брюками они поступили не менее сурово, только на этот раз в ход пошел нож, а не огонь.

— На меня смешно смотреть, — сказал Байкал, поворачиваясь, чтобы получше разглядеть свои лохмотья.

— Не смешно, а жалко. Это как раз то, что надо.

— Я так простужусь.

— В такой-то жаре?! В любом случае, — добавил Фрезер, копаясь в своей суме, — это еще не все.

И он бросил Байкалу фиолетовую тряпку.

— Намотай это на открытые места. Настоящий виллан никогда не обходится одним слоем одежды.

Фрезер показал, как подвязать тряпку веревочкой, чтобы она держалась там, где нужно.

Потом они замотали в лохмотья рюкзак Байкала, так что он стал напоминать заплечную корзину старьевщика. Фрезер одобрительно взглянул на своего ученика, и они оба уселись, чтобы выпить еще по стаканчику бордо.

На следующее утро, когда они снова зашагали на северо-запад, оба путника выглядели как жалкие оборванцы. Байкал научился подгибать колени и боязливо коситься при виде других людей, которых в то утро они встретили больше, чем когда-либо. Между тем, судя по показаниям спутника, до города все еще было далеко, да и деревень на карте тоже не значилось. Единственным строением, мимо которого прошли Байкал с Фрезером, был огромный завод. Можно было без особого труда различить конвейерную ленту, гигантские печи и кирпичную трубу. Похоже, когда-то давно завод обстреливали, и, скорее всего, с воздуха. Во многих местах стены пострадали от снарядов, а время довершило разрушительную работу. Только если в холодных краях постройки постепенно крошатся и уменьшаются, пока не исчезнут совсем, то в тропическом климате все разбухает, зарастает травой и кустами, покрывается новыми слоями земли, созревает и лопается.

Из густого леса вышло на удивление много людей. Все это были такие же оборванцы, как и они сами. Как ни странно, все эти путники явно двигались в одном направлении, чуть западнее маршрута, который наметили себе Байкал с Фрезером. Около полудня, поднявшись на вершину холма, они разглядели вдалеке несколько самолетов и даже вертолетный патруль. Фрезер взял у Байкала очки и долго всматривался вдаль.

— Новый авианалет? — спросил Байкал.

— Не похоже. Скорее, это... Да, точно. Я знаю, что там такое.

Он сложил очки и отдал Байкалу.

— Слушай, — сказал Фрезер, — давай и мы туда сходим. Крюк-то совсем небольшой. А с твоими приспособлениями мы точно не потеряемся.

— А что мы там забыли?

Фрезер в последний раз взглянул в ту сторону, а потом повернулся к Байкалу.

— После бомбежек из Глобалии всегда присылают гуманитарную помощь. Странный вы, конечно, народ. Здесь все знают: если вчера бомбили, значит, скоро где-то поблизости будут раздавать еду.

И тут Байкал вспомнил: действительно, всякий раз, когда правительство объявляло о победоносных военных операциях против террористов, упоминалась гуманитарная помощь, которую сразу же после бомбардировок распределяли среди мирного населения. Так граждане Глобалии получали возможность еще раз убедиться не только в том, что общество готово защитить каждого из них, но и в том, что оно делает это во имя гуманности, возведенной в принцип. Той самой гуманности, лучшим — и единственным! — гарантом которой во всем мире являлась Глобалия.

— Какой смысл делать такой крюк? — спросил Байкал, которому не терпелось как можно скорее попасть в город, — зачем нам гуманитарная помощь? У меня в рюкзаке полно еды.

— Знаешь, не хочу тебя обидеть, — парировал Фрезер, скорчив недовольную гримасу, — но я на твою замазку уже смотреть не могу. Так что или давай я поставлю силки и поймаю кролика, только на это тоже время нужно, или пошли за настоящей жратвой.

Байкал уступил, и они отправились к раздаточному пункту.

Чем ближе они подходили к цели, тем больше путников присоединялось к процессии. А когда друзья вышли из леса на открытое место, их окружала уже настоящая толпа.

Вожделенная гуманитарная помощь, прибывшая из-за границы, настолько поглощала все мысли, что людям и в голову не приходило напасть друг на друга. Они уже не посматривали с опаской на каждого встречного. Все глаза были устремлены туда, где суетились вертолеты, указывая ближайшее место раздачи продуктов.

Фрезер и Байкал присоединились к процессии и в конце концов вместе со всеми вышли на открытый участок, обозначенный по периметру сигнальными огнями. Толпу заставили выстроиться в длинную очередь, которую по обе стороны сдерживали глобалийские солдаты. Людям видны были лишь их угрожающие силуэты, тогда как лица скрывали маски и тяжелые каски, надвинутые на лоб. На форменных куртках крупными буквами было написано «Гуманитарные силы Глобалии». Байкал заметил, что солдаты явно чувствовали себя не в своей тарелке. Он улыбнулся при мысли о том, что эти несколько часов в антизоне будут засчитаны им как участие в боевых действиях. По окончании миссии солдат ожидало долгое лечение, полная детоксикация организма и наблюдение психиатров. Всякое воспоминание об этой операции будет навсегда стерто из их памяти с помощью специальных таблеток.

Наконец путники оказались посреди огромного открытого плато, где должны были раздавать гуманитарную помощь. Какой-то человек с импровизированного возвышения указывал каждой группе ее место. Одет он был как-то странно, но тут Байкал вспомнил, что и сам еще совсем недавно носил подобное одеяние. Это был терморегулируемый костюм из плотной синей ткани, какие в Глобалии носили люди, приговоренные к общественно полезным работам. С той только разницей, что лицо мужчины было закрыто противогазом, как рекомендовалось всем глобалийцам, находящимся с миссией в антизонах. «Всем, кроме меня», — подумал Байкал. Вновь прибывших разбивали на группы по десять человек и рассаживали вокруг больших костров. Помощники, набранные из местных жителей, первыми появившихся в нужном месте, громкими криками призывали толпу к порядку. Понять, что надо делать, было несложно: сидеть и ждать, никуда не двигаясь.

В том же кругу, куда попали Байкал с Фрезером, сидел мужчина с горделивой осанкой, ухоженной черной бородой и тщательно расчесанными черными усами. Одет он был в широкий плащ, а в руке держал посох с фигурным набалдашником. По обеим сторонам от него сидели двое прислужников, стараясь все время сохранять между ним и собой расстояние в несколько сантиметров, чтобы ни в коем случае не прикоснуться к нему, какое бы движение он ни сделал.

— Ты хотел видеть настоящего господина? Вот он прямо перед тобой, — шепнул Фрезер Байкалу, незаметно указывая на мужчину напротив.

Ждать пришлось долго. Понадобился не один час, чтобы вся толпа спокойно расселась по местам. Время от времени у входа раздавались крики и начиналась какая-то возня.

— Они следят, чтобы сюда не пробрался никто из мародеров. Боятся провокаций.

Байкал с интересом наблюдал за вновь прибывшими, среди которых попадались едва ли не все этнические типажи. У одних были раскосые глаза, у других — черная кожа, у третьих на смуглом лице красовались огромные усы. Рассмотреть как следует удавалось только мужчин, потому что женщины, которых тоже иногда можно было заметить в толпе, обычно с ног до головы кутались в шали, боясь открыто показаться на людях.

Судя по всему, детей собрали где-то в другой, специально отведенной для них части лагеря.

Всех этих людей, независимо от возраста, пола, племени и общественного положения, отличала невероятная худоба. Ее нельзя было назвать болезненной, хотя некоторые выглядели такими тощими, что смотреть на них было жутковато. Вернее сказать, они даже не столько исхудали, сколько как будто высохли: туго натянутая кожа, крепкие мышцы, блестящие глаза, — все это придавало им сходство с узловатыми сухими ветвями, несмотря ни на что способными в один прекрасный момент зацвести и принести плоды.

И вот наконец ближе к вечеру по центральному коридору между сидящими группами начали разъезжать тележки.

Огромные бараньи туши, надетые на колья, одну за другой водружали на металлические подпорки, установленные вокруг костров. Каждая группа назначила ответственного, который должен был поворачивать вертел. Ждать пришлось еще долго, но вид жарящегося мяса, запах паленой кожи, мягкие очертания лоснящихся от жира мускулов заранее радовали собравшихся, которые предвкушали настоящее пиршество. Время отмеряли капли жира, с шипением падавшие на раскаленные угли. Байкалу было противно, но он не мог оторвать зачарованного взгляда от костра. Он воспитывался в мире, где животные пользовались уважением наравне с человеком. Огромное плато, где в ночной тьме дымились плотоядные костры, в глазах глобалийца выглядело не менее чудовищно, чем камера пыток. В довершение всего, трудно было представить себе более ужасное зрелище для человека, выросшего в стране, где огонь находился практически под запретом, а кислород ценился едва ли не на вес золота, чем клубы едкого дыма в воздухе и желтые отсветы костров, полыхавших намного ярче, чем бледные масляные светильники. Но Байкала охватила какая-то темная, звериная радость, куда более сильная, чем все испытанные до этого чувства. Кто-то из сотрудников гуманитарной миссии подал знак, и вот уже множество рук потянулось к тушам, отрывая куски мяса. Жадные рты наполнились пышущей жаром кожей, мускулами, жиром. На месте жертвоприношения воцарилась чудовищная тишина.

Байкал долго не хотел присоединяться к трапезе. Заметив его колебания, Фрезер толкнул юношу локтем, и тот наконец решился. От паленого мяса его сразу затошнило, он с трудом подавил приступ рвоты.

Через час от барана остались одни кости. Руки, вооруженные ножами, уже не так жадно тянулись к добыче, и им приходилось действовать все более умело, чтобы вырезать крошечные кусочки мяса, казавшиеся особенно вкусными.

Снова зазвучала речь, но это были уже не те короткие, нервные реплики, какие предваряли трапезу, а длинные монологи. Порой кто-то задавал вопросы, а кто-то отвечал, так что иногда получалось даже некое подобие беседы. Большинство говорило на исковерканном, почти непонятном англобальном языке, и Байкалу пришлось попросить Фрезера переводить ему на ухо отдельные фразы.

— Они говорят о деревне, которую бомбили. Мы мимо нее проходили.

Все глаза были обращены к лысому старику, который держал речь.

— Похоже, бомбили позавчера.

Помогая себе жестами, старик рассказал, как на рассвете прилетели вертолеты. Он изобразил удивление обитателей деревни и их бегство.

— А они знают, почему напали именно на эту деревню? — спросил Байкал.

Фрезер задал вопрос, и в ответ другой беззубый старик разразился длинной тирадой.

— Он говорит, вроде бы здесь где-то скрываются террористы.

Потом заговорили о мародерах. Ненависть к ним явственно читалась на лицах собеседников и подстегивала воображение. Воинственному племени приписывали самые невообразимые и ужасающие деяния. Пока разговор крутился вокруг этой темы, Байкал вдруг почувствовал себя неуютно, но не сразу понял, откуда взялась эта безотчетная тревога.

Он поймал на себе пристальный взгляд мужчины, расположившегося у центрального прохода. Незнакомец полулежал, опираясь на локоть, и ковырял в зубах, не сводя глаз с Байкала. Может быть, он заметил, как юноша заколебался, прежде чем вместе со всеми наброситься на мясо? Или ему показалось странным, что Байкал не понимал англобального, на котором говорили вилланы? Байкал никак не мог догадаться, что же его выдало. И вдруг ему пришло в голову, что, как следует поработав над его костюмом, они с Фрезером совершенно забыли про ботинки. И вот сейчас он сидел, протянув к огню новые подошвы. Кто знает, может быть, они и насторожили того мужчину.

Фрезер тоже заметил что-то необычное и тронул Байкала за руку:

— Пошли отсюда, — сказал он.

Чтобы выйти из круга, им пришлось чуть ли не перепрыгнуть через незнакомца.

Войска и сотрудники гуманитарной миссии уже отбыли домой. Они прекрасно знали, что на рассвете толпа спокойно разойдется сама.

Глава 5

АНРИКУ ТАК ПОНРАВИЛОСЬ писать от руки, что теперь он дни и ночи напролет проводил за этим занятием. В первое время ему не сразу приходило в голову, о чем писать. Он начал с того, что много раз подряд переписал последние сообщения, сохранившиеся в памяти мобильного телефона. А потом, когда рука уже с легкостью выводила буквы, принялся импровизировать. Анрик написал о своем детстве, рассказал о матери, которую видел всего два раза до того, как она погибла в автокатастрофе, описал дом в Каркассоне, где в столовой висела самая настоящая картина, подлинник «Убийства герцога Гиза». Каждый раз, когда в дом приходили чужие люди, ее надо было снимать со стены и прятать под буфет. Министерство социальной адаптации запрещало гражданам хранить у себя подобные исторические реликвии. Но бабушка Анрика проигнорировала запрет, как большинство жителей Каркассона.

Прошло совсем немного времени, и перо Анрика обрело такую легкость, что он мог больше не ограничиваться одними воспоминаниями. Молодой человек принялся сочинять стихи, в которых речь шла только о чести и о любви. Обращены они были к незнакомке, которую Анрик видел во сне.

Стопка бумаги таяла на глазах. Анрик предчувствовал, что скоро наступит роковой момент, когда запасы подойдут к концу. Только эта мысль и заставила его наконец выйти из дома и заняться своими денежными делами. Мобильный был отключен, так что Анрику ничего не оставалось, кроме как самому отправиться в банк. Компьютер в безлюдном вестибюле подтвердил, что ежемесячный «минимум, необходимый для процветания», уже поступил на его счет. Первым желанием Анрика было сразу же отправиться за бумагой. Пока он был увлечен письмом, ему не хотелось ни есть, ни пить. Но после небольшой прогулки голод все-таки дал о себе знать. Молодой человек одумался и решил сначала запастись кое-какой едой.

По дороге он успел обо всем как следует поразмыслить. Если он снова пойдет за бумагой, ему опять зададут тот же вопрос: состоит ли он в какой-нибудь ассоциации? Вряд ли снова попадется такой же понимающий продавец, так что повторить трюк с забытым членским билетом наверняка не удастся.

И Анрик решил заглянуть в ассоциацию, о которой упомянул продавец. Почему бы и в самом деле не вступить в нее, чтобы всегда покупать бумагу подешевле? С помощью уличного автомата с надписью «Справки по городу» он без труда нашел название «Уолден». В Сиэтле у ассоциации оказалось множество филиалов. Анрик выбрал ближайший к своему дому и незамедлительно отправился по указанному адресу.