— В машинке нет трупа. Только испачканные перчатки. Можешь сам проверить. — Мужчина не смотрел на Андрея. — А руки у меня действительно в крови. Ты не ошибся, Андрей. — Все же было нечто странное в том, как он говорил. Как иностранец, хорошо выучивший язык. — Нехорошее у тебя имя. Не нравится мне. Греческое оно. Имя для слабых. Кого-то еще так звали. Да, вспомнил. Но ты на него совсем не похож. Подойди.



Человек подождал, пока руки стали почти нормального цвета, и с видимым сожалением вынул их из воды. Сделал два шага назад, стряхивая капли с пальцев, быстро заложил за спину руки. Но Андрей успел заметить: кожа на них тут же начала покрываться темно-красными волдырями, словно он долго держал в ладонях что-то очень горячее.

— Люди не меняются. Почему они не меняются? — Человек посмотрел на Андрея. — Если бы ты только знал, сколько раз мне задавали именно этот вопрос. Только когда встречаешься с солдатом в открытом бою, только тогда нет этого затравленного выражения лица. Еще его не было в Колизее — там все просто: «Идущие на смерть приветствуют тебя!» — и все. Жесткий взгляд — путь к победе, к еще одному дню барахтанья в луже жизни.

— В Колизее?!

— Да, такой большой цирк. Его развалины сохранились в Риме. Он символизирует меня или человечество? Красивая мысль — позже у меня будет время об этом подумать. Или нет? Ты изменишь мою жизнь, поможешь мне? — Он снова посмотрел на Андрея, словно ожидая ответа.



«Он псих! Точно псих! Меня убьет философствующий психопат! Где-то я его уже видел, но где?» — пронеслось в голове у парня. Мгновенно с фантастической скоростью в сознании всплыли все мыслимые и немыслимые образы психов, маньяков и святых, которыми пичкает людей телевидение: от Фореста Гампа до Фредди Крюгера. Нет, не то! Но где-то видел точно! Это ощущение все более крепло. Пугающий незнакомец не сводил глаз с юноши. Ждал ответа? Смотрел с надеждой?

Андрей молчал и шмыгал носом. Затем, решив не спорить с опасным психом в дурном месте, сделал шаг к машинке. И шел к ней как по мокрым скользким валунам. Гладкий кафель, красная жижа под ногами — все условия для того, чтоб позорно грохнуться пред этим двуногим ужасом. Этого он боялся больше всего. Потому не сводил глаз с незнакомца. И даже когда дошел до белой пластиковой глыбы, инстинктивно встал так, чтоб она их разделяла.

Человек все это видел, и было ясно, что он запросто читает маневры перепуганного мальчишки. И даже чуть иронизирует.

— Машинка как последний оплот целомудрия? Правда, я не Нерон, не интересуюсь юношами, да и староват ты уже, на вкус императора, — саркастически произнес он. — Смотри, отхожу еще на два шага, чтоб тебе было поспокойнее, — и сделал еще шаг назад. Потом прислонился к одной из дальних машинок. Только тогда Андрей решился посмотреть в барабан.



В бурой луже, неимоверно скрученный, ощетинившийся мертвыми шипами как морской анемон, вынутый из воды, среди ошметков серой пены лежал ком из перекрученных черных кожаных перчаток. Наверное, их было штук тридцать. Это выглядело склизко и отвратительно. Как трусость. И запах тоже резко ударил в нос, заставив отшатнуться.

— Успокойся, юноша. Тебе нужно будет осмыслить, что ты видишь, и дать ответ, чтоб спастись. Послушай, как журчит вода. Эти звуки успокаивают. — Вода все лилась в барабан. Струя разбивалась о груду грязных тряпок внутри машинки. — Знаешь, маленький апостол, я скучаю по Колизею. Бывать там мне нравилось. И не мне одному. — В жестах и словах говорящего проскользнула вальяжность. — Там, на арене, было то, чего так не хватает большинству людей в их мелкой жизни. Не зрелищ, нет — их вполне достаточно в любой эпохе. Там была честность. Жесткая и твердая, как римский меч. Она часто делала жизнь такой же короткой, как сам этот меч, но она БЫЛА. Гладиатор не думает о том, как бы чего не вышло, не заботится о соответствии своих действий общественной морали, не просчитывает карьерные ходы. Вот он, вот его цель, вот его путь к цели, такой какой есть. Дерись или умрешь! Все четко и ясно! И как они дрались! Было на что посмотреть!

Андрей в это время тупо смотрел в дальний темный угол прачечной. Смотрел до тех пор, пока не осознал, что угла-то и нет никакого. Мир заканчивался там, где заканчивался свет от треугольных жестяных абажуров. Дальше была пустота. И она шевелилась. Наступала, проглатывая миллиметры освещенного пространства.

— Кажется, сейчас появились желающие возродить это зрелище, но без кровопролития в целях гуманности. Двуличные отродья — и здесь все испоганят! Моральная проблема и ее решение на острие меча превращается в сублимированную лапшу. — Хозяин ночного кошмара усмехнулся: его умилило собственное сравнение. — Все должно быть честно. Кто боится или начинает сомневаться — гибнет скорее. А ты боишься, мальчик. Или сомневаешься? — и в упор посмотрел.

Этот шаг назад вернул человека к реальности. Его глаза ожили:

— Честность — вот что мы очень ценим, и я, и ОН. Потому что она редко встречается. Большинство лжет даже самим себе, а потом не признается, оправдывая элементарную трусость и лень. И ведь всегда находят благовидные предлоги: мужья изменяют женам, а те это терпят годами ради детей. Маньяки режут глупых малолеток, сбежавших из дома в поисках приключений или назло строгой мамочке. Маньяки делают это в целях борьбы за нравственность молодежи: дети должны сидеть дома и слушаться взрослых! А кое-кто сгноил полстраны в лагерях в борьбе за светлую идею. Все честны и ни в чем не виноваты! Все — хорошие честные люди. Но все они в одном шаге от преступлений против человечества или собственной души. Что важнее? Вот спроси я хорошего честного парня Андрея Каменева, охранника одной из моих прачечных: «Почему ты изучаешь химию, которую терпеть не можешь?»…

Тот в очередной раз обалдел от такого поворота событий.

— …Он ответит: «Так хочет моя мама — ведь за химией же будущее!» Разве не так, мой мальчик?!

— Да, так, но откуда вы знаете?

— Долго объяснять… Но подумай, чем ты отличаешься от военных преступников или от меня: быть не до конца честным — это звенья одной цепи, а потом капля за каплей… И посмотрите на мои руки.

С ладоней капала темно-красная жидкость.

— Знаешь, почему я не умер от потери крови? — не дождавшись ответа, человек продолжил, разочарованно: — Впрочем, чего ждать от людей — перед опасностью все тупеют. Вот как ты сейчас. И всегда двойная мораль как проводник шкурных интересов. Все остальное — страх, лень, ложь и иногда политика. Это не моя кровь, Андрей. Ни о чем тебе не говорит?

Но парень отрицательно качнул головой. И словно туман, напущенный рассуждениями, чуть рассеялся. Он решился спросить своего тюремщика прямо:

— Если вы так цените честность, то, может, хватит лирических отступлений? Что от меня надо? Конкретно? — Незнакомец взглянул на парня с удивлением и даже с некой долей интереса. — Ты только рассуждаешь, а еще ничего не спрашивал.

Зловещий собеседник вскинул бровь от неожиданности, он не ожидал дерзкого тона:

— Не перебивай старших, мальчик. Вот ты смотришь на меня, и единственное твое желание — сбежать, уцелев. Но чтоб признаться себе в этом, тебе понадобится психоаналитик. Это проявление двойственной натуры человека. А ты вдруг расхрабрился… Но в целом ты прав — я поступлю с тобой честно, насколько это возможно. Мне нужна от тебя одна простая вещь — мое имя. Скажи мне кто я, скажи…

— …И правда сделает нас свободными… — произнес Каменев, первое что пришло в голову.

Глаза человека вдруг наполнились слезами, руки побагровели от кровавых пятен.

— Ты… уже догадался?

— Я ни хрена не понял, — честно признался Андрей и почувствовал запах серы.

Задние ряды машинок стали обваливаться куда-то вниз.



— Извините, — какой нервный он стал. Устает на работе, она ж у него без выходных и без подмены. Фи, какая я злая девочка! Отдаю свиток, скрутив его потуже. А вот и прачечная показалась.

— Тебе туда зачем, в такой час?

— На смену, — отвечаю. Опять говорю чистую правду. Обожаю человеческие слова: они настолько многозначны.

— И я туда на работу.

— Мусор забираете?

— Можно и так сказать.

Я всегда ценила его чувство юмора. Вся жизнь — конвейер по переработке праха в прах.

— А мне вот всегда трудно с чем-то расставаться. Особенно с тем, что очень нравилось. И мусора у меня практически нет. — Наверное, со стороны кажется, что я с водителем заигрываю.

Обстановка располагает: дождь, ночь, капли на стекле светятся. Любопытные, заглядывают в кабину, зависают на трещинах стекла, словно прислушиваясь к разговору. Но все не так, как думаете, дождинки.

Глупо болтая без умолку, я прячу свой страх. Нет, не перед бледным попутчиком слева. Что мне его бояться? Он — мой старый знакомый. Меня страшит сегодняшняя ночь, то, что произойдет, если не вмешаюсь. И знаю ведь, что вмешаюсь. Потому что должна.

Но как страшно-то, как страшно!

Это действительно ужасно — потерять то, к чему так стремился. Что полюбил и что очень, до звездочек в глазах нравится. И не просто потерять, а отдать добровольно. Своей рукой отстегнуть те ремни, что держат сознание в этом мире.

Отбросить от себя навечно запахи и прикосновения, волнения и ветер в волосах. Не перебирать зернышки фасоли в руках, не намыливать себе спину в душе, не чувствовать вкуса ягод. Не замирать от запаха выпечки, плакать от лука. Ни с кем не говорить, не пить вина. Забыть мечты, потерять сны. Не танцевать, не дышать. Разлюбить духи, не обрывать черемуху в палисаднике. Не здороваться за руку, не целовать. Не различать на ощупь шелк и шоколад. Не сосать леденцов и не брызгаться в жару из водяного пистолета. Буду ли я вообще различать цвета завтра утром? И наступит ли это утро для меня и для всех, кто сейчас спит?

Грустнее всего, обидно даже как-то, что за все те годы, что провела на этом свете, я так и не научилась напиваться вдрызг. Людям помогает, но то — люди! Но я тут на днях вспомнила, что не к ним принадлежу. Хотя они меня честно в «свои» приняли и ничем не попрекали. А меня вот зачем-то задело волной от схватки между настоящими «своими» и собственные крылья прорвались-таки. Сейчас под плащом сильно чешутся, разрастаясь. Я не хочу покидать этот запутанный и скрученный, как моток проволоки, как кружева, как кроны деревьев, мир. Он такой… многозначный. Я люблю его, мне в нем так интересно! Видно, что в завитках этой проволоки столько дивных изгибов, смыслов, вариантов, замыслов!



Я знаю, что сейчас в подвале моего, нашего с водителем, пункта назначения решается судьба мира. И зависит она от того, кто ни в чем не лучше и не хуже, не умнее и не глупее остальных людей мира. Логика сфер мне непонятна. Никогда не была понятна. Почему тот, а не этот? Он же обычный парень, он мне даже нравился, хоть и вел себя порой по-хамски и тайком пялился на мои… э-э… плечи. Почему он? Потому, что оказался рядом при первой жертве в Ромашевске? Но он же не понимал ничего. Он — неразумный младенец, даже не слишком начитанный. Просто последний видел этого мужика живым? И мужик тот, он даже не понимал, что был овцой на заклание. Вокруг людей столько знаков, а они все забыли, не понимают. Я, правда, только чуть больше понимаю. Зато почти как они чувствую. Пять лет прошло с тех пор, как пролилась кровь постороннего. Не сакральная цифра, а — вот вам!

Я пешка в шахматах, снова солдат на задании. И за много лет службы понимаешь: от того, что происходить здесь, среди серых луж, дыма и капель дождя, зависит многое там, в облаках. И наоборот: облака отражаются в лужах. И не только в лужах… Где мои фронтовые сто грамм?

Что мне предстоит сегодня: сопровождать наверх соседа по коммуналке? Или наблюдать конец любимого мною кружевного мира?

Но постойте: в графе ФИО ничего не было написано…



Пространство уже не выглядело бесконечным. Темнота с дальнего плана наступала, обрывая края света. Она наступала со всех сторон сразу, даже сверху. Одна из ламп свалилась в метре от фантома-психопата. Андрей давно понял, что не с простым психом имеет дело. Длинный шнур от лампы со свистом упал на кафель и рассыпался как стекло прямо у ног разозлившегося человека. Краснорукий наступил ногой на горку мелкой пыли от бывшего провода. Та хрустнула, словно крахмал. Где-то за его спиной упала еще одна лампа. Темнота продолжала наступать.

Освещенное пространство сжималось, превращаясь в бесформенную глыбу с оборванными краями. Вымощенная сверху белым кафелем как глазурью, она постоянно уменьшалась. Живой полумрак отламывал от нее куски, как гурман крошит руками мягкий сыр, прежде чем отправить его в рот. Темнота смаковала кафельный остров. Посреди этого острова, как фигурки на свадебном торте, возвышались трое: два человека и дверь.

Только дверь и осталась напоминанием о реальности, в которой когда-то, а точнее, еще вечером этого дня, спокойно жил Андрей. Сейчас она стал единственной нитью, связывающей настоящую жизнь, в которой все ясно и понятно, и этот сошедший с ума кусок пространства.

Мрачный незнакомец время от времени делал шаг вперед, к Андрею. А тот отступал, прижимаясь к двери. Только дверь была неподвижна — единственное воплощение стабильности среди этого сумасшествия.

Безымянный почти умолял:

— Ты уже должен был понять! Не настолько же ты туп, чтоб совсем ничего не знать и не догадаться! Всего два слова! Они все изменят! Этот кошмар закончится! Все станет на свои места — никаких подвалов, обрывов, крови на руках. Мальчик, все закончится!

«Мальчик» тупо смотрел на упорно приближающийся край «острова» — бездна полакомилась еще одним куском.

— Что, трудно чувствовать себя вменяемым, когда на глазах у тебя материализовалась легенда из воскресной школы? Миф о человеке, уже целую вечность пытающемся отмыть руки от невинной крови. К этому преданию и учителя-то, наверное, серьезно не относились, а тут… Тут я стою живой и требую назвать себя по имени, — разъярялся мужчина. Кровь с его рук разлеталась во все стороны, так театрально он ими размахивал.

— Я не ходил в воскресную школу, — сжавшись, промямлил Каменев. Он облизал пересохшие губы. Вонь все усиливалась. Становилось душно и жарко. А собеседник, не веря, орал:

— Это в твоих интересах! Чертов подвал разваливается, и в конце концов мы оба рухнем в бездну! Ты полетишь в ад, прямиком в ад! Ты знаешь, что это? Что такое ад, тебе понятно, необразованная дубина?

Мужчина приблизился к Каменеву еще на шаг. Движение воздуха принесло поток горячего смрада. Андрей не понимал, из бездны он шел или от ее исчадия. Тот уже почти хрипел, схватив парня за плечи. От запаха теплой крови Андрея замутило еще больше.

— Подумай как следует! Тебе это ничего не стоит, но нам обоим поможет вырваться из отупляющей вереницы серых известных до зевоты событий. Твоя мелкая ничего не значащая жизнь вдруг приобретет смысл — ты спасешь кого-то, кто имеет влияние и силу. А уж он не поскупится использовать свое влияние в благодарность для маленького студента-химика. Ты сможешь гордиться собой: спасти жизнь — это не каждому выпадает, а здесь еще и оплачивается хорошо, ты же спасешь не только свою жизнь! Я не постою за ценой!

Человек шептал в лицо Каменеву. Лицо его покраснело и вблизи выглядело жутким. Парень вырвался, перепачканный чужой кровью, и больно стукнулся локтем о косяк незыблемой двери на краю пустоты.

— Ты же хотел спасти мир еще сегодня вечером! Хотел подвигов! Вот они! Действуй!

— Я спасу мир?

— От тебя зависят его устои сейчас! Устои вселенной! — взревел незнакомец и изменился. Ледяная корка покрыла его с головы до пят, а испачканные одежды обернулись пурпурной туникой. Эта ледяная глыба тянула к Андрею руки. — Выпусти меня и все изменится!

Ледяная корка покраснела и треснула, стала отваливаться. Под ней пылал огонь. Существу под ней было все равно. Оно лишь требовало:

— Догадайся, кто я!

От острова беззвучно отвалился еще кусок. Андрей поймал себя на том, что ему очень хочется услышать грохот. Лучше уж грохот, чем этот мистический бред! В тишине все казалось слишком непривычным, словно смотришь фильм без звука, и от этого не можешь до конца оценить всю глубину конфликта и важность происходящего, мастерские спецэффекты пропадают даром. Существо не отставало:

— Ты в двух шагах от верного ответа. Ты же догадываешься! Ну! Я уверен, ты знаешь его, знаешь мое имя. Его все знают! Быстрее — времени у нас немного. Нужно успеть отсюда выбраться, пока мы стоим на твердом полу! Его остается все меньше…

Андрей молчал и даже прикусил губы, словно опасаясь, что слова сами нечаянно выпадут изо рта. Он не смотрел на ожидавшего. Перевел взгляд с приближающегося обрыва, похожего на мелкие зубы монстра, в даль, пустую желто-бурую даль.

— Какое из твоих имен? — наконец произнес он. Потом посмотрел на просителя. Прямо в глаза и твердо добавил: — Я не могу вам помочь. Мне нравится мой мир.

— Значит, так, да?! — Морок пропал. К Андрею шагнул обычный мужчина в испачканном костюме. И удивительно спокойный. — Но почему? Я уверен, что ты все понял. Иначе бы эта мерзкая дверь… — тут он успокоился, сунул руку в карман. — Ты туда не вернешься.

Деловито и уверенно, может быть, чуть медленнее, чем человек перед прогулкой, существо вынуло из кармана перчатки и принялось натягивать их на скользкие красные руки.

Всю ночь с Андреем происходили странные и страшные вещи, но только сейчас он кожей почувствовал страх перед своей собственной смертью. Она вдруг реально стала перед ним в образе коренастого человека, спокойно надевающего перчатки, прежде чем взяться за косу.

— Ты уже принял решение и оно окончательное. У нас больше нет времени, чтобы рассуждать и время действовать тоже заканчивается. Нужно успеть сделать хоть что-то в это сегодня.

Он замолчал на мгновение, будто оказался там, где сегодня не одно, где понятие времени не существует, вспомнил нечто. Затем снова вернулся в настоящий момент.

— Ты спрашивал, убью ли я тебя? Поверь, как и пару тысяч лет назад с одним назарянином, смерть действительно не входила в мои планы. Я и тебя хотел бы отпустить, наверное. Но обстоятельства сильнее меня… — Пальцы призрака шевелились как паучьи лапки, залезая в перчатки. — В мои планы входила моя жизнь через твою. Это похоже на игру слов, но каждое слово здесь в буквальном значении. Но сейчас, когда ты не захотел мне помочь, мне не остается ничего другого. Если ты сам не делаешь выбор — его сделают за тебя. Я снова иду в ад, и какая разница сколько крови будет на моих руках — каплей больше, каплей меньше… К моему положению там это ничего существенного не прибавит, а все же не так обидно будет вспоминать о еще одной бесполезно проведенной ночи в подвале заштатной прачечной.

Мужчина последний раз слегка встряхнул кистями рук и, улыбнувшись, двинулся на Андрея. Тот не мог двинуть ни рукой, ни ногой. «Завис, как в игре», — подумалось некстати.

Голодная бездна поедала все новые куски пола, слегка похрустывая кафелем как чипсами. Может, она была зрителем в кинотеатре? Давно уже не было ни стен, ни прачечной, ни машинок. Все, что осталось, умещалось на глыбе с десяток квадратных метров. Дверь стояла. Ее бездна старательно обходила, хотя край острова за порогом словно срезало ножом.

Соляной столб Каменев судорожно шарил глазами по обглоданному пространству, чтоб найти хоть какую-нибудь защиту, хоть что-нибудь.

— За что? — спросил он. Слова стали его единственной защитой.

— Незнание законов не освобождает от ответственности. Римское право, маленький апостол, — ответил человек тоном, которым уговаривают младенцев, и положил руку в перчатке на загривок Каменеву.

Некстати вдруг вспомнилась сказка, кажется, это мрачные братья Гримм отыскали ее в немецкой глубинке. Там молодой крестьянин никак не мог испугаться. Мама читала эту сказку им с братом в детстве. Перед сном. Сейчас, глядя на то, как ночной незнакомец сжимает и разжимает пальцы, проверяя, удобно ли в новых перчатках, Андрей чувствовал на своей спине прыжки рыбешек из сказки. А может, его просто била крупная дрожь.

— Вам меня не жалко? — пролепетал парень.

— Жалко, — ответил человек, не меняя тона. — Его тоже было жалко. И смешно было на Него смотреть. Как и на тебя. А вот Ему меня, похоже, совсем не жалко. Уже давно не жалко. Я делал свою работу и хотел, просто хотел покоя и безопасности. А получил проклятие из трех частей и издевательства. Справедливости нет. Вопрос «За что?» не в это ведомство. Ему никого не жалко и тебя в том числе. Он стоит сейчас у тебя за спиной и ничего не делает, чтобы помочь. Он называет это свободой выбора.

Человек сочувственно, даже с нежностью смотрел на парня сверху вниз и понемногу сжимал пальцы на его горле.

— Я не верю, и ты мне ничего не сможешь сделать. Я в тебя не верю, а сзади только дверь, — прошептал парализованный Каменев. Язык, вот и все, что шевелилось у него сейчас.

— Конечно, только дверь. Он всегда оставляет ее. Я видел это тысячу раз. Везде, где что-то происходит, есть дверь, ДВЕРЬ или дверца. А ты ожидал войско ангелов? — Его пальцы больно сдавили шею парня. Он смотрел в глаза Андрею и просто делал свою работу. Пальцы в перчатках оказались стальными клещами.



— Не сомн, конечно, но тоже кое-чего стоим, — сквозь дверь шагнули двое. Очень худой и бледный мужчина без лица, в сером балахоне и со сверкающей острой косой. И мокрая до нитки девица, на вид — пэтэушница, в ярко-красном плаще из дешевого лаке. Оба новых гостя чуть улыбались. — Мы вовремя.

— Точны, как обычно, — кивнул им, как старым знакомым, злодей.

— Ирка? — прохрипел почти придушенный Андрей.

Его хрип стал первым из цепочки звуков, привычных для любителей фильмов ужасов. Дальше, как по сигналу, начались взрывы и грохот. Как будто бездна ждала развязки и старалась не сильно хрустеть попкорном-остовом, а в конце сеанса дала себе вволю оторваться по полной программе.

КОНЕЦ ПУТИ

По стеклу барабанят капли. Серая сырая наволочка липнет к щеке и одуряющее пахнет стиральным порошком. Затекла и без того болевшая шея. Хочется потянуться и размять все тело. Но панцирная сетка кровати зазвенит от любого движения, а в ногах сидит и, кажется, дремлет Смерть. Будить его не хочется.

Можно открыть глаза и смотреть в открытую дверь. Там светится выгоревший экран телевизора. Хорошо слышно. В фойе уже работает телевизор: утренние новости — это святое! Наверняка головы почти всех, кто сидит в вестибюле, повернуты на сигнал голубого манка, словно кур позвали к кормушке.

— Здравствуйте, в эфире второго канала новости. В студии…

Местные ТВ-звезды, чей свет давно уже погас бы на канале чуть большего масштаба, серьезно улыбаясь, раздавали свежие информационные тянучки зрителям. Их «почти столичные» голоса слились в некий шум, схожий с гулом работающей стиральной машинки. Андрей почти не смотрит на экран.

«Словно вся жизнь — это непрерывное бултыхание грязного белья в грязной же воде…» — подумалось ему. В ответ с экрана прозвучало:

— О происшествиях. — Диктор делает паузу и добросовестно предает лицу чуть грустное выражение. — Сегодня утром, около пяти часов, произошел взрыв в прачечной «White». Здание полностью разрушено.

На экране идут кадры разрушенных стен. Острые осколки кирпичей топорщатся в камеру.

— Предположительно причиной взрыва могла стать неисправность бытового газопровода или короткое замыкание — зданию прачечной больше ста лет. К счастью, в момент взрыва в здании никого не оказалось.

Диктор позволяет себе интонацию дружеской иронии. Он, как местная звезда, претендует на анализ и оценку событий, а не просто на пересказ новостей.

— В эту ночь за несколько минут до инцидента сторож вышел на улицу. Это обстоятельство спасло ему жизнь. — Голос диктора снова становится серьезным. Теперь в объективе местный госпиталь. Оператор с камерой продвигается по типовому коридору среднестатистической муниципальной больницы, сворачивает в открытую дверь палаты. На белой казенной кровати неподвижно сидит молодой человек и смотрит в одну точку. Он укрыт серым одеялом, какое выдают спасательные службы. «Я похож на японскую нэцке», — отмечает про себя Андрей.

— Это наш, тот что в дежурной палате, — голос медсестры. Необычно слышать о себе в третьем лице, верно, маленький апостол?

— У парня сильный ангел-хранитель, — произносит кто-то. В этот момент на сером экране промелькнул кусок чего-то ярко-красного. Все, что осталось от меня, как от студентки Ирины Соколовой.

Съемки с места действия сменились студийными. На стоп-кадре с экранов теперь улыбался, светясь скромным столичным обаянием, импозантный мужчина.

— Мы связались с управляющим компании по телефону и вот что он нам сообщил…

Нельзя сказать, что Андрей прислушивался ко всем этим разговорам, но он их слышал. Он воспринимал атмосферу в целом, как ребенок впитывает культуру, обретая незаметно для себя национальность или чувство юмора. Если это делается напрямую — жди обратных результатов. Но если просто жить, так как чувствуешь, как считаешь нужным, твой пример имеет много шансов стать частью жизни другого человека. Потому что он органичен, правдив, искренен. Правда, «надышаться» таким образом можно воздухом любой атмосферы независимо от ее чистоты…

— Господин Чистаковский, что вы сами думаете о взрыве на вашем предприятии?

— Должен сказать, что мы уже очень давно на рынке бытовых услуг и клиенты нам доверяют. Поэтому я склонен согласиться с официальной версией. Случайность, от которой никто, к сожалению, не может быть абсолютно застрахован.

Комментарий со стороны кабинета дежурного врача последовал незамедлительно: «Да ему плевать на этот случай, у него таких моек по всей стране», «А может, такое и не в первый раз», «Да тише вы, больных разбудите!», «Им и так уже пора вставать. Подъем! Встаем на завтрак!» — и коридор наполнился шумом шаркающих ног, открывающихся дверей, шуршащих бумаг, звенящих склянок. Ни дождя, ни телевизора почти не слышно.

— Расследование причин аварии все расставит на свои места, — подытожил ведущий.

Но гость перехватил инициативу и оставил последнее слово за собой:

— Мы полностью доверяем прокуратуре и следственным органам Ромашевска и мне крайне неприятно, что подобный инцидент произошел накануне Пасхи.

— А вообще он симпатичный, — хихикнула какая-то сестричка. — И богатый, наверное.

Еще раз показали фото импозантного мужчины, расположив тем самым к нему все женское население городка и зародив ревнивую неприязнь мужского. «Да вообще, какого… он здесь оказался в нашем городе? Что такая шишка делает в нашем болоте? Скажи еще: случайно проезжал мимо! А потом дети пропадают…» — «Да это ж телефонная запись, Петрович!»



Больница зашевелилась. Ее обитатели занялись своими делами и обязанностями. Пошевелился и Смерть. Он выглядел здесь очень органично, естественно даже в своем белом сюртуке. Ему еще бы шапочку на лысину. С красным крестом. Но на черепе чернели круглые очки от солнца, а-ля Джон Леннон. Он сдвинул их на лоб и прищурился белыми глазами:

— Не спишь. — Смерть не спрашивает, а утверждает. — Не трясись, я по формальному поводу. Заполню все бумаги, и пошли отсюда.

Он разложил на облупленной казенной тумбочке свиток пергамента и похлопал себя по карманам.

— Пыль веков и ни одной ручки! Нет, что-то завалялось, — и он извлек из левого кармана серое гусиное перо, все в красных пятнах на конце. — Как раз хватит, чтоб закончить. Как ее звали?

Андрею после вчерашнего уже ничего не вставляло. Подумаешь, Смерть в ногах сидит! Но интересно было, умер он и вот он какой тот свет, или что происходит?

— Она ушла этой ночью. На повышение, наверное, — в тему отозвался бледный собеседник. — Надо документы оформить, а я ее знал как ангела. Но сам подумай, не ее чин же мне в путевой лист вписывать. Как ее здесь на земле звали?

— Ирина Соколова, — ответил Андрей. — Сколько лет — не знаю.

— И не надо, а то испугаешься, — усмехнулся белый гость. Он послюнявил конец пера и аккуратно вписал в список два слова.

— А что с ней? — Сухие губы плохо слушались.

— Я не знаю ответов на все вопросы. Смерть ведь просто конец чьей-то истории здесь, и все. Помолчи, дай дописать.

Это заняло, пожалуй, пять секунд: две на имя и три на фамилию. Андрей за это время успел вспомнить, как однажды на кухне ляпнул девушке вслед, что живет она так лихо, и что хотел бы он узнать, как она кончит. Сплетничал, как баба. Ирка-студентка тогда подмигнула ему и сказала: «Кто ждет, тот дождется! Дождись своей очереди!» Еще живой тогда алкоголик Тольсон загоготал.

— А где Ира сейчас?

Смерть хмыкнул, поджал тонкие губы:

— Если ты меня видишь, значит, где-то здесь. — Он пошарил белыми глазами по серой казенной палате. Не увидел ничего, что хотел бы увидеть, и с досады зыркнул на Каменева. Пробрало до костей. Тот понял значение поговорки «словно кто-то наступил на мою могилу». У бедняги Андрея дыхание сбилось. — Везде, наверное. Может, даже в тебе частично. Я ее больше не вижу.

Чуть отдышавшись, парень спросил:

— Раз у нас разговор завязался, скажи, кто был тот, что в подвале?

— Зануда, карьерист и бюрократ. Но везунчик: дважды видел, как умирают бессмертные. Хотя Соколова, так ты ее назвал, ушла лишь частично, если быть честным. Настоящим человеком-то она не была. Но, видимо, очень хотела, — слегка поморщился собеседник. — Она — из ангелов, из отличников. Но как талантливо притворялась! Я даже поверил.

Андрей разозлился:

— А просто сказать нельзя? Вот чтоб не выеживаться, загадки не загадывать! Я от них вчера чуть не помер!

— Я — в курсе, — замогильным голосом ответил посетитель. Умеет он успокоить нервных. — Сумей ты разгадать тот ребус до нашего с Ириной прихода, мне бы сегодня было столько работы, что не болтал бы я с тобой, мальчишка.

— Конец света, что ли?

— Ты на досуге историю про Лазаря прочитай, там ключевая фраза есть. Про пропасть. Все, хватит, не отвлекай. — Перо хрустнуло в мертвых пальцах. — В летописи не должно быть незаполненных строк.

Дописав, он встал и взялся за пластиковую подставку для капельницы, что стояла у кровати. Та от прикосновения почернела и превратилась в косу, а затем уменьшилась до трости. Пальцем Смерть загладил инвентарный номер, дольше всего державшийся на древке. В память о маме-капельнице. Затем он легко повертел трость в пальцах на манер артистов варьете, опустил на глаза очки и не спеша вышел в дверь. Любит он попижонить все-таки. А Каменев вспомнил…

…какофония звуков и боль в горле. Все плывет перед глазами. «Ты не зря пришел. Он твой, — хрипит краснорукий, — забирай, раз уж ты здесь!»

Красный плащ, холодный и мокрый. Блеск черной стальной косы, свист рассекаемого воздуха. Как последний выдох умирающего. «Не его!» — Девичий голос, и коса врезается в красную ткань. Хруст. Из-под красного вырывается что-то огромное, бело-золотое, и все пространство идет волнами, как от мощного взрыва. Каменев лежит ничком, уткнувшись в сырую ночную траву…



Андрея отпустили после врачебной планерки. Он долго ждал выписных документов, присев на корточки у двери ординаторской. Ему захотелось научиться курить. Выпускать серо-синий дым с конца огненной палочки.



Серые в своей белизне коридоры больницы. По этим коридорам двигались белые фигуры: не то ангелы, не то медсестры. Андрей почему-то оробел. Чистота представлялась ему теперь иначе, не как белая форменная шапочка медсестры. Он вдруг осознал, что чистота и стерильность — разные вещи. Стерильность безжизненна. Она подавляет. Это именно то, что он, Андрюха Каменев, чувствовал после сегодняшней ночи.

И тем не менее парень нашел в себе силы робко спросить, где выход. Дежурный ангел у стойки оторвался от записей в книге жизни, смерти и учета медикаментов и сообщил, что «идти следует прямо-направо-по-коридору-главный выход перекрыт — ремонт, боковой слева от главного». Запись в учетной книге возобновилась.

— И дождь на улице, — сообщил худой мужчина в белом с резной тростью в руках.

— Регистратор у стойки, наверное, в чине архангела? — уточнил беззвучно у него Андрей. Но вслух говорить он не стал. «Ангел за стойкой» шутки бы не оценил.

— Просто медсестричка, — улыбнулся безносый. — Привыкнешь со временем. Наверное. А расскажи мне, как это промокнуть? Что при этом чувствуешь?

Идя по коридору рядом с невидимой Смертью, Каменев вдруг — а может быть, уже по привычке (слишком много «вдруг» появилось в его жизни со вчерашней ночи) — осознал, что от двери своей палаты номер 38 до стойки регистратуры ровно тридцать восемь шагов. «А это значит, что все в мире не случайно. Что все имеет какую-то связь и значение. Или как сказала бы бабка Лида, если бы была поэтом — символично», — подмигнул ему Бледный призрак. Три встречи, полночи в больнице — и Андрей Каменев уже был полностью согласен со своей одноглазой соседкой по общежитию.

— Еще увидимся, — кивнул ему Андрей. Он открыл в себе склонность к иронии. Собеседник кивнул, рассыпался каплями воды с небес и не оставил даже запаха.

Дождь вымочил парня в момент: обнял, вымыл и поспешил рассказать на своем языке, как боялся, что все закончится концом света и насколько соскучился. Каменев с наслаждением слушал его рассказ и радовался каплям на коже. Жить-то как хорошо! Правда, Андрей? Как это здорово, дождь!

ПУТЬ НАЧАЛСЯ, КОГДА…

…стоял чудесный летний вечер. Он был оранжевым. Зрелым. Опытным. Полным покоя и достоинства. Лето перевалило за середину. Позади остались и сумасшедшая, яркая молодая зелень июня, и полуденная трепещущая жара июля. Запыленные кроны августа уже кое-где подернулись проседью желтых прядей. Близился сентябрь. Но аромат лугов и летних приключений еще не выветрились из легких и мозгов всех, кто пережил это лето.

Янтарное солнце нагрело сосны и успокаивающий аромат хвои был щедро разлит в воздухе. К смолистому духу примешивался легкий оттенок дыма и жареной рыбы.

Пашка воображал себя индейцем, ориентирующимся по запаху. Он и на самом деле мог бы пройти по этому пути с закрытыми глазами. Не меньше сотни раз за это лето приходилось ему обходить эти кусты орешника, перебираться через поваленное дерево, перепрыгивать засыпанный позапрошлогодней хвоей овражек. Он знал все шорохи, запахи и звуки на этом участке леса. Сейчас он хотел скорее ощутить на своем лице прохладу лесного ручья и услышать его журчание. Запах жаренной на углях рыбы мальчик уже давно чувствовал. Заблудиться было невозможно.

Мальчик до мельчайших подробностей знал не только свой лесной маршрут, но и ту картинку, которая откроется в конце. На берегу неширокой лесной речки, на рыжем ковре из опавших сосновых игл, таком плотном, что из-под ничего не растет, отершись спиной о светло-коричневый, разлохмаченный, словно оклеенный кусочками оранжевой папиросной бумаги ствол сосны, сидит старший брат Андрей Каменев. Теплые, но короткие лучи заходящего солнца золотят его волосы и кожу. Если сощурить глаза и смотреть сквозь ресницы, то он может показаться индейцем, только с коротко стриженными волосами. На футболку налипли кусочки сосновой коры. Мама снова будет недовольна, обнаружив их во время стирки, поворчит, но самому Андрею ничего не скажет, выговорит младшему Павлухе, словно это он все испачкал. Братья уже давно придумали, как бороться с подобной грозой: у них были две одинаковые бесформенные футболки, и маме всегда доставалась та, что почище. Свою одежду с кусочками смолы Андрей стирал сам — младшему нужно было только иногда напоминать брату, что смолы стало слишком уж много.

Мальчику давно бы надоело ходить каждый день на закате к ручью, если бы не то выражение счастья и покоя, которыми светилось лицо брата да жареные караси или уха из рыбной мелочи. Андрей тихо улыбался, глядя на переплетенные кроны сосен на другом берегу ручья. И казалось, что для него время останавливало свой бег.

Однажды Паша даже спросил брата, что он там видит.

— Сосны, небо, облака, — ответил Андрей.

— Почему тогда ты все время туда смотришь? Это же просто сосны и просто небо. Там беличье дупло?

— Нет. Белки там не живут. Но пробегают иногда.

— Ты их выслеживаешь? Тогда понятно, — такой ход мыслей был ближе двенадцатилетнему мальчишке. Только Павлуха предпочел бы, чтоб белки были на этом берегу.

— Нет, белки тут ни при чем, я их видел достаточно. Я смотрю на сосны и на небо. Они настоящие. Им не надо быть чем-то другим. Только собой.

— Белки тоже просто белки. А рыбы просто рыбы. Ну и что?

— Люди редко бывают просто людьми, обычно они стараются быть кем-то еще, кажутся другими.

У мальчика уже был жизненный опыт, чтобы парировать:

— Если бы все были только сами собой, было бы плохо. У меня в классе полно придурков. Если бы не наша училка, то на уроках был бы полный бардак.

— Я не об этом. Дисциплина — вещь важная, но я о свободе выбора. Мы часто отказываемся думать и самостоятельно решать что-то. На то бывают разные причины. А ведь именно это и отличает нас от белок, сосен, гусениц. У белки нет выбора быть белкой или не быть. С нее и спрос небольшой. У нас с тобой — есть.

— Я не могу быть росомахой. Даже если захочу, — надулся Павлик. Он терпеть не мог, когда с ним разговаривали назидательно, с кучей примеров для детсадовского возраста.

— Но ты можешь быть Павлом Каменевым, а можешь быть никем. Можешь быть честным, а можешь сваливать на других свою вину. И еще много чего можешь. Главное — не убегать от выбора, каким бы трудным он ни был. — Парнишка заскучал, проповедей ему хватало и в школе. Он стал разглядывать верхушки сосен, слушая брата лишь краем уха. А тот шевелил уголки в костровище и не замечал, что говорит сам с собой. — Часто так бывает, что кто-то говорит тебе, что от тебя ничего не зависит, что твоя порода ничего не значит, что так лучше для тебя же, но тогда ты становишься просто деревом. Быть деревом хорошо, если ты им родился, но мы-то с тобой знаем, что мы не деревья. И наверное, хуже всего поверить в то, что ты дерево, и изо всех сил стараться выращивать на себе сосновые шишки. Думаю, вырастут только бородавки. — Младшой хихикнул, уловив метафору. — Вот я, вот мой выбор, вот небо, вот сосны, мы все настоящие. Нам стоит быть настоящими. И от нас кое-что зависит, даже если мы этого не понимаем. Зачем бы иначе мы появились на свет. — Брат сказал это весело, как всегда говорят общеизвестные, но прочувствованные вещи.

— Я не понял, — признался мальчик. — Понял только, что для тебя это важно. И что я не хочу быть сосной, которая и не знает даже, что она сосна. Ей знать нечем.

— Точно, — и они оба рассмеялись.

— Андрюх, — братец хитро прищурился, — а ты такой малахольный потому, что тебя девушки не любят, или, наоборот, они тебя не любят потому, что малахольный?

За подобные философские сентенции Павел чуть не получил в дыню, но совсем не обиделся. Понял, что сам напросился.

Этот разговор состоялся не вчера и не позавчера.

Пашка запомнил его, точнее даже не запомнил, а отложил в своей голове, как откладывают мальчишки в потайную коробку в чулане свои сокровища: необычные камни, перочинные ножи, стеклянные фигурки… Потом еще долгое время простое перебирание этих чудных сокровищ приносит ощущение щемящего счастья, соприкосновения с тайной и чувства собственной особенности. Для кого-то эта коробка потом потеряется навсегда, а кто-то будет хранить ее и передаст своему сыну, расскажет, как получил или нашел тот камень, что значит это травяное колечко, и прочее-прочее-прочее. Во время таких разговоров у обоих обычно одинаково горят глаза, если, конечно, отец еще что-либо значит для сына. Часто бывает, что уже нет…

Сейчас мальчик не думал о выборе, он просто на секунду замер за кустом шиповника, уже покрытого сочными красными ягодами, остановился, чтобы перевести дух. Брат был на своем обычном месте. В ногах его тлели угли костра. Андрей сидел на корточках и аккуратно сдувал пепел с большой рыбины, лежащей на углях. Кусочки пепла разлетались в стороны, обгоняя друг друга, но вдруг зависли, так и не долетев до земли. Застыл и парень, не вдохнув новой порции лесного воздуха с дымком. Перестали падать сосновые иголки с веток. Где-то шишка сорвалась, но не долетела до воды. Это потому, что заговорили тени.

— Это он? — спрашивала длинная тень мощного соснового ствола. — Этот скучный морализирующий юноша, каких миллиард дышит сейчас на свете?

— Он не хуже и не лучше этого миллиарда, — ответила другая тень, шелестя ошметками сосновой коры. Лоскутки встопорщились как перья, если гладить их против линии роста, — вполне достоин представлять человечество. Ничего не понимает в музыке сфер, самоуверен и не слишком загрубел в духовных поисках. Живая иллюстрация.

— Особенно мне не понятно слово «живая», — изогнулась в ухмылке длинная тень. Можно было подумать, что ветер изгибает сосновую ветку, если бы ветер тоже не замер. — Он же простофиля. Или как там у Паскаля — мыслящий тростник. Хилая такая веточка. И от него будет зависеть время апокалипсиса?

— Да, ровно через восемь месяцев, перед Пасхой, — топорщила кору другая тень. Даже река не текла во время их разговора. — Одного парня тоже считали просто плотником, помнишь? Пока Он не умер.

— Да, — усмехнулась ветками первая тень, — я тогда уж было подумала, что это навсегда. Ошиблась. Так этот рыбак будет определять, останется мир на своей орбите или сделает виток вниз.

— Он там будет, мы там будем, а что произойдет, знает только Наш Плотник, — прошуршала вторая тень, — но за юношей нужно приглядывать. Тебе разве не интересно участвовать в жизни.

— Каждому — свое. Я специалист другого профиля, но… — В этот момент белка с другого дерева выронила еще одну шишку из лап. За ней, как за первой каплей дождя, в бездвижный мир теней и разговоров косяком вошли цвета, движения, звуки и запахи. Запел в соснах ветер и унес слова теней. Заиграла река, солнце снова двинулось к горизонту, а Андрей Каменев закашлялся от попавшего в горло пепла.

Через мгновение он повернул голову в сторону кустов и приветливо позвал:

— Брательник, выходи. Я слышал, как ты идешь. Рыбу будешь?

За два летних месяца Андрей очень здорово научился печь рыбу на углях. Мальчик вышел из своего укрытия, напустив на себя безразличный вид, сорвав на ходу пару красно-оранжевых крупных каплевидных ягод. Куст в отместку оцарапал ему локоть. Но мальчишка этого даже не заметил. Деловито оторвал хвостики и бросил в рот мясистую добычу, чуть помял их языком о нёбо, чтоб не рассыпать во рту косточки, и проглотил, почувствовав сладковатый сок.

— Нет. Ну, только один кусочек, может. Мамка уже ужинать зовет. Пойдешь?

— Ужинать вряд ли. Я не хочу. На, держи. — Он подал братишке рыбину, подцепив ее палочкой за жабры.

Мальчик поискал глазами на что бы положить печеного карасика. Тот выглядел хоть и не очень, но пах исключительно многообещающе. Ничего подходящего на роль тарелки не попадалось.

— Ой! Я ж забыл! У меня же есть газета. — Павлик вытащил из-под замурзанной футболки вчетверо сложенный газетный лист. — Там написано про прачечную, в которой ты подрабатывал. Им снова охранники вроде как нужны. На подмену.

— Местная газета? Свежие сплетни к свежей рыбе, вот и положим на нее свой ужин, зачем она еще нужна? — улыбнулся старший брат.

— Я тебе кусочек с объявлением оставлю, ага? — и мальчик оторвал уголок газеты и протянул брату, тот секунду глянул на клочок и сунул его в карман брюк. Участь большей части «Ромашевских новостей» была решена.

— Родичи уже читали?

Мальчик кивнул утвердительно.

— Что сказали?

— Ничего. Папа просто промолчал. Велел тебя позвать, показать. А что там?

— Как обычно, ищут истину, а она где-то рядом. Секретные материалы. Ту-ду-ду-ду-ду-ду, — напел Андрей фальшиво, но узнаваемо. Он наблюдал, как младший уплетает карасей. Потом посмотрел на сосны, шепчущиеся с небом на другом берегу ручья, улыбнулся уминающему рыбу братишке и сказал:

— Иди домой, скоро стемнеет.

— А ты? — мальчик отер рукавом довольную перемазанную мордашку и поднялся. Вечер явно удался. Брат молча засыпал тлеющие угли, и последние оранжевые язычки огня погасли вместе с лучами заходящего солнца.

— А что ты скажешь маме, когда она спросит про учебу?

— Скажу, что выбрал себе специализацию по химии — стиральные порошки и моющие средства. Мне с новой работой это будет близко.

Андрей приобнял было брата за плечи, но тот отмахнулся и засунул руки поглубже в карманы. Пошел вразвалочку, небрежно переставляя ноги и деланно сутулясь. Так он казался сам себе взрослее и увереннее. Но наглый столетний сосновый корень высунулся, чтоб поглядеть на юного «взрослого». Прямо под ноги, блин! Поднявшись и отряхнув испачканные коленки, Пашка припустил за братом уже без напускной взрослости. А тот оглянулся назад, чуть больше, чем требовалось: среди сосен ему почудился чей-то длинный тонкий бледный силуэт. Или это только тени облаков на воде?

Белки слышали все разговоры: и людей, и не людей. Но ничего не поняли. Они же белки.

Владимир Свержин

ОБРАЗ ГОРДОЙ ДАМЫ

Эта война уже не шутка, если наши дамы не знают, как правильно надеть модную шляпку. Ретт Батлер
Император страдал. Взгляд его голубых, чуть навыкате, глаз был устремлен на докладчика, на самом же деле он был погружен в глубь самого себя, туда, где истекала кровью страдающая душа венценосца.

От грозного отца своего он перенял манеру напускать величественно-бронзовый вид, занимаясь делами государства. По его мнению, так должно было выглядеть Лицо Империи. При дворе шептались, что в эти часы неподвижный лик государя более похож на раскрашенную маску и отнюдь не величествен, но такова уж была сила привычки.

Император страдал и бдительно следил, чтобы не дрогнул уголок губ, не опустились веки и, главное, не блеснула в уголке глаза слезинка.

Ему уже было за сорок, изрядно за сорок. Ей — двадцать с небольшим. При дворе ее величали Гранд Мадемуазель, и до недавнего времени она носила гордую, известную всякому русскому, фамилию Долгорукова. Уже несколько лет длился их роман, что само по себе было делом обычным для придворной жизни: красавица-фрейлина с тонким умом и манерами, полными изящества, и увенчанный лаврами император — что могло быть понятней и естественней?

По традиции оставалось соблюсти лишь одну незначительную формальность — для отвода глаз выдать фрейлину замуж.

«Вот здесь-то я и оплошал! — явилась непрошеная мысль, приглушая слова утреннего доклада. — Ее гордая и нежная душа и без того тяготилась ролью любовницы, а уж против фиктивного брака должно было восставать все ее существо. Да еще выбор… Господи, как он мог сделать такой выбор?! Дернула же нелегкая вытащить этого чертова повесу из долговой ямы, да еще преподнести ему такой, вот уж верно, царский подарок. Глупец! Глупейший глупец! На что он надеялся?! Чего доброго, его Сашенька влюблена в собственного мужа!»

В беспорядочных мыслях Александра, надо признать, был свой резон. Худшей кандидатуры на роль мужа, чем генерал-майор свиты его величества Петр Альбединский, было, пожалуй, не сыскать — командир лейб-гвардии гусарского полка, в недавнем прошлом служивший военным атташе в Париже, он был отозван по личной просьбе Наполеона III за роман с императрицей Евгенией — статный красавец, балагур, кутила…

«Но ведь я же хотел как лучше, почему Сашенька не понимает столь очевидных условностей?! Нет, нет! Не может быть, чтобы она любила мужа! — Терзаемый отчаянием монарх, сам того не желая, вспомнил жаркие объятия, нежный шепот… У него болезненно защемило сердце. — Или все же может?!»

Государь был прозорлив. Александра Сергеевна не любила супруга. После навязанной ей свадьбы новоиспеченная генеральша Альбединская просто желала досадить своей хладностью всевластному самодержцу, доказать, что над ее сердцем монарх не властен.

Нынче, когда Александр II пригласил ее на ужин, позабыв, будто бы случайно, позвать и ее мужа, между ними произошел разговор весьма неприятного свойства. Император все еще верил, что со временем гроза утихнет и все образуется, но подспудно знал, что не образуется, и теперь они расстались навсегда. Вернее, «остались друзьями», но, по сути, что это меняло? Он вспомнил, почти ощутил ладонями ее гибкий стан, нежную упругость груди, ласковые пальцы и стиснул зубы, чтобы не закусить губу.

— …Вот еще прошение о помиловании на высочайшее имя, ваше величество, — между тем продолжал докладчик.

— В чем там суть? — с усилием отгоняя от себя наваждение плотского греха, проговорил император.

— Да тут дело казусного свойства, — флигель-адъютант императора, капитан 1-го ранга Игнатьев пожал плечами, — о штанах, можно сказать.

Александр II удивленно поглядел на собеседника и бросил, уже не скрывая досаду:

— Что еще за нелепица?! Так они, поди, еще и о нижнем белье своем мне писать начнут!

— Здесь вот какая ситуация, — пустился в разъяснения каперанг. — Мануфактурщик Иван Аврамов и надворный советник Линьков Константин Михайлович, служивший в адмиралтействе по интендантству, учинили между собой преступный тайный сговор. Линьков так все гладко представлял, что паруса с кораблей Балтийского флота чуть что не каждый месяц, как срок отслужившие, списывал, да за гроши этому самому Аврамову и продавал. А тот, шельмец, из них штаны наловчился шить да на те же корабли матросам за недорого продавать. Ну а прибыль, ясное дело, эти лихоимцы между собой делили. Суд им за казнокрадство по пяти лет каторжных работ определил. Теперь они, стало быть, о милости и просят.

— Вот как? — Император с облегчением нахмурился, ему наконец явилась видимая причина для негодования. — С чего бы это я стал миловать казнокрадов и пройдох?!

— Ну так, извольте снизойти, ваше величество, этот мануфактурщик Абрамов — продувная бестия, из выкрестов — пишет, что вина его умаляется тем, что те штаны-де удобны и сносу не знают, куда лучше форменных, а потому морякам от них для службы прямая выгода.

— И что ж, сие правда?

— Истинная правда, ваше величество, — подтвердил Игнатьев. — Мануфактурщика этого до крещения Исааком Аврамовичем Леви звали. Так матросы штаны его прозвали «левисами». Ну вроде как «паруса Леви». Шутники-с.

Император оглядел кабинет. Сейчас вся строгая роскошь апартаментов была ему отвратительна. За окнами Зимнего дворца, покрываясь тонким ноябрьским ледком, замирала Нева, унылой волчицей подвывал холодный ветер, а ему нестерпимо хотелось в весну, в Царское Село, гулять по тенистым аллеям, обняв за талию его несравненную, наполненную жизненным огнем Сашеньку. Но, увы, дорога в прошлое заказана даже могущественным земным царям…

Император обмакнул перо в чернильницу и аккуратно вывел на листе выбеленной бумаги изящный вензель, двойное «А» — Александр и Александра. Вывел, хмуро поглядел на него, еще раз макнул перо и тщательно, чтобы никто не видел следов его слабости, зачеркнул монограмму. Долг государя требовал от него справедливости, и для личной боли здесь не было места.

— Надворному советнику Линькову срок каторги оставить без изменений, дабы наперед знал, как у державы воровать. Касательно же мануфактурщика, — Александр сделал паузу, — в словах его имеется резон. Если и впрямь «левиса» его столь хороши, пусть и далее их для флота шьет, но только с прибыли его стоимость парусов вычесть так, будто они были новехонькие, а затем еще и десять тысяч штрафу наложить, чтобы впредь жулить неповадно было.

— Так ведь выкрест же… — ошеломленный царским решением, напомнил капитан 1-го ранга.

— Мне все едино, — оборвал его император. — Мой подданный, стало быть, россиянин. — Александр II вновь потянулся пером к чернильнице и, поймав себя на мысли, что опять желает изобразить заветный вензель, резко одернул руку. — Еще что-то? — Он поглядел на Игнатьева, стоявшего с закрытой сафьяновой папкой в трех шагах от ампирного стола. Он казался ему свидетелем этого маленького преступления перед имперским величием, свидетелем его невольной слабости.

— Нет, ваше величество.

— Так чего же вы ждете, любезнейший?

Флигель-адъютант почти жалобно поглядел на государя, подсознательно чувствуя его настроение и вместе с тем вынужденный повторять то, о чем подробнейшим образом докладывал всего минут десять назад.

— Жду ваших распоряжений относительно проекта адмирала Краббе. — «Я уже имел честь докладывать вашему величеству», — хотел, было сказать он, но, проглотив начало фразы, продолжил как ни в чем не бывало: — Канцлер Горчаков передал на ваше рассмотрение проект адмирала Краббе. В ответ на слезную просьбу президента Северо-Американских Соединенных Штатов Авраама Линкольна тот предусматривает отправить крейсерские эскадры контр-адмиралов Попова и Лесовского к Тихоокеанскому и, соответственно, Атлантическому побережью Америки для пресечения морского подвоза, организованного англичанами с целью поддержки мятежников-южан. Горчаков пишет, — напомнил флигель-адъютант, — что позиция, занятая Англией в польском вопросе, диктует необходимость эффективных и незамедлительных мер противодействия, одной из коих может стать поддержка господина Линкольна.

«Авраам Линкольн, — про себя повторил Александр II. В самом этом имени ему слышалось что-то неприятное. — Авраам Линкольн, тьфу-ты, напасть — Аврамов и Линьков!»

— И что же? — раздраженно поинтересовался император. — Сей президент и впрямь слезно просит?

— Ваше величество, Южные штаты торгуют хлопком, табаком, маисом и прочими дарами природы, однако же почти не имеют своего производства. Южане весьма богаты, слывут аристократами Америки, и англичане с немалой выгодой для себя продают им оружие, боеприпасы и военное снаряжение. Если бы не эти поставки, восстание конфедератов, как именуют себя южане, закончилось бы, едва начавшись.

В своей просьбе на высочайшее имя, ваше величество, господин Линкольн пишет, что, следуя вашему примеру, он желал бы сделать свободными негров в своей стране, как и вы — российских крестьян.

Александр II заметно нахмурился. «Авраам Линкольн — Аврамов и Линьков, — рифмовалось у него в голове. — Этот североамериканский выскочка, быть может, и не глуп, но уж точно бестактен.

Конечно, невесть откуда возникшее желание заморского президента следовать русскому царю в деле освобождения подданных — топорная лесть. Но сравнивать русских крестьян с какими-то дикими африканцами — ну, уж это слишком! Его народ от дедов и прадедов наследовал такой строй, и помещик, когда он не лютый зверь, а людям своим — истинный хозяин, им не только барин, но и отец родной! Негоже их с туземцами равнять! Коли пришел срок сие положение отменить, то потому что времена изменились…»

Флигель-адъютант смотрел на императора в ожидании ответа, но тот не торопился. Его помыслам не хотелось возвращаться к президенту Аврааму Линкольну, который неким чудодейственным образом слился в монаршьем сознании с парочкой отменных прохвостов и оттого был еще более неприятен. Мысли государя все так же уносились в аллеи Царского Села. Александр II вспоминал, как впервые сжал юную фрейлину в своих объятиях, и та прильнула к его широкой груди, дрожа всем телом.

Это было на берегу пруда. Где-то далеко громыхала Крымская война, а он шел и рассказывал юной спутнице о Чесменской битве, в ознаменование которой посреди царскосельских вод красовалась величественная, украшенная рострами[26] мраморная колонна. «Все это осталось в прошлом, и продолжения не будет!» Император поднял глаза на флигель-адъютанта, немо ждущего его слов.

— Некогда Георг III, король Англии, прислал прабабке моей, Екатерине Великой, письмо, умоляя отправить 20–30 тысяч казаков для подавления мятежа в его американских владениях. Екатерина отказала ему и, более того, велела российским кораблям всяким способом прорывать морскую блокаду, которую британцы вознамерились устроить своим мятежным колонистам. Много ли проку было России от этой помощи американским мятежникам?

Игнатьев замялся.

— Не припомню, ваше величество.

— Вот и я не припомню. — Император несколько раз сложил исчерканный лист бумаги, решительно встал из-за стола, подошел к канделябру и поднес безгласное свидетельство своего душевного смятения к вздернутому сквозняком пламени свечи. Бумага быстро обуглилась и вспыхнула. Подождав, пока она почти догорит, император бросил доедаемый огнем листок в бронзовую пепельницу и скрестил руки на груди, немедленно становясь похожим на собственный портрет, глядевший на посетителей в тысячах кабинетов тысяч присутственных мест.

— Проект адмирала Краббе оставить без ответа, — наконец принимая окончательное решение, отчеканил государь всея Руси. — Горчакову же передать, чтобы разговоров о том, что будто бы мы и впрямь флот к американским берегам намерены послать, в столичных кабинетах было как можно больше, дабы в английском посольстве сие узнали всенепременнейше, и из многих, не связанных между собою мест. Коли нам Британия во внутренние дела мешается, так с Британией, стало быть, пикироваться и следует. Как говорили древние: «Угроза нападения зачастую куда страшнее самого нападения». До Америки ж нам дела нет, пусть Горчаков от моего имени отпишет господину Линькову — что за напасть?! — Линкольну, что я всецело приветствую его устремление дать свободу угнетенным жителям его страны, но корабли прислать не могу — с парусами нынче затруднения.



Гул орудий напоминал рев целого прайда взбешенных львов. В этот звук вмешивалась скороговорка картечниц системы Гатлинга и сухой треск ружейной стрельбы, будто кто-то ломал хворост, вязанку за вязанкой. С недавних пор до штаба обороны северян стало доноситься ржание лошадей и крики раненых и умирающих. Президент нервно теребил бороду. Еще позавчера победа, казалось, осеняла крылами их знамена. Генерал южан-конфедератов, Уолтер Файда, угрожавший оружейной столице северян, Питсбургу, был остановлен.

Этот богемец, сменивший на посту командующего армией генерала Джексона, носил среди солдат прозвище не столь красивое, как убитый полководец, но также говорившее о многом. Его не называли генерал — Каменная Стена, именуя попросту Упрямец Уолли.

Как оказалось, именно такой упрямец и нужен был сидевшему в Ричмонде самозваному президенту Дэвису. Кто другой из его воинственных плантаторов, увидев перед самым носом армию самого Улисса Гранта, не отступил бы, а принялся кружить вокруг Питсбурга, выискивая место для удара и заставляя командующего северян, не зная устали, следовать за ним, пытаясь навязать бой!

И все же в Вашингтоне казалось, еще вот-вот, и Упрямец Уолли будет зажат и расплющен между наковальней Питсбурга и молотом армии Гранта. Но вчера подобные иллюзии развеялись, точь-в-точь как исчезает ощущение чуда, когда узнаешь секрет фокуса.

Армия гения маневра, генерала конфедератов Роберта Ли, появилась на самых подступах к Вашингтону, будто сгустившись из утреннего тумана. Оборонявший столицу генерал Шерман, обнаружив южан у себя на фланге, попробовал перегруппировать силы, но психологический эффект внезапного удара был чересчур велик. Полки его армии, сформированные из волонтеров, попросту разбегались на глазах. К вечеру пришло сообщение, что генерал Шерман с остатками своих войск отступил в сторону Мэриленда. Вашингтон горел.

Взрыв мортирной бомбы грянул совсем близко. Поднявшиеся вверх по течению Потомака канонерки гвоздили по городу из своих тяжелых орудий.

— Поражение учит побежденных, — проговорил Авраам Линкольн, поворачиваясь спиной к окну. На улице грянул еще один взрыв. Оконное стекло рассыпалось вдребезги, усыпая пол осколками. Президент отшатнулся, чтобы не попасть под звенящий град, стараясь хранить видимость спокойствия.

Совсем недавно подобный маневр проделал хитроумный Улисс Грант, огнем канонерок сровняв с землей и взяв на штык форты на берегах Миссисипи. Для армии президента Дэвиса урок не прошел даром. Сегодня, на скорости проскочив мимо укреплений федералов, корабли южан бомбардировали не какие-нибудь форты, а столицу Соединенных Штатов.

Брайан Смит, дежурный генерал при президенте, старался держаться молодцом и докладывать четко и без запинки, но получалось довольно слабо.

— Конфедератов удалось остановить на подступах к городу, но одному Богу известно, сколько мы продержимся. Патронов не хватает. — Генерал Смит замялся и вдруг перешел с делового тона на доверительный, или, вернее, отчаянный: — Мой президент, вас же предупреждали, что карабины Спенсера съедают патроны быстрее, чем куры склевывают просыпавшийся овес! Наши солдаты, быть может, отличные стрелки, но, увы, никудышные солдаты! Они палят вдесятером по одной цели, пока та не свалится, дырявая, как решето. В результате у нас имеется множество прекрасных карабинов и почти нет патронов к ним! Есть ганфайтеры, но нет солдат!

— Сейчас не время говорить о достоинствах и недостатках оружия, — отрезал Линкольн. — Тем более с патронами или же без вам не выбить канонерки из Потомака.

Длинное лицо американского президента помрачнело. «Если бы только этот чертов русский царь не снюхался с англичанами и прислал сюда крейсерские эскадры, как бы все могло быть по-другому!» Мы бы успели достроить свои корабли, и уж тогда южанам бы не проскочить!

Воистину безумием было начинать войну, имея всего 90 боевых кораблей на тысячи миль двух океанских побережий. Но выбора не было — южане тщательно подготовились к восстанию и ударили только тогда, когда сочли момент выгодным для себя.