— Но вы все-таки уверены, что Чемпион в отеле? И именно среди главных героев фильма? — допытывался я, но Мозес только кряхтел, качал крупной головой и вытирал белоснежным платком пот с красной бычьей шеи.

Ольга прекрасным изваянием неподвижно стояла рядом и улыбалась, и от этой ее улыбки мне с каждой минутой становилось все неуютнее.

— Я ни в чем не уверен, к сожалению. Просто это было бы в его духе — явиться на кастинг и попробоваться на роль себя самого…

— Но тогда он, наоборот, не должен быть точной копией. Ведь вы же сами говорили, что за двадцать три года человек мог сильно измениться. Скажите, Мозес, а может быть, кто-то вам, наоборот, показался не слишком похожим?

— Пожалуй, все в той или иной мере не совсем похожи и одновременно такие же… — в задумчивости пробормотал Мозес. — Хотя… с теми технологиями, которыми я снабдил его, Чемпион мог сделать себе любую внешность…

— Ну тогда вариантов не так уж и много. Симонэ отпадает, — я яростно прикидывал в уме цифры и приметы, — двадцать три года назад ему было не больше десяти, а мне лишь слегка за двадцать, поэтому и я тоже. Олаф — не человек. Остаются Хинкус, дю Барнстокр и Сневар. За Хинкуса я ручаюсь. А вот фокусник и Алек… Алек подходит по возрасту, но настоящий Сневар умер прошлой зимой. Дю Барнстокру, проживавшему тогда вместе с вами в отеле, сейчас за девяносто. А при его телосложении шестьдесят, семьдесят — все едино. Но я едва ли смогу дать Казику больше семидесяти пяти, даже представив, что он знает секрет эликсира вечной молодости…

— Хватит, хватит! — Мозес замахал руками. — Я не заставляю вас играть в детектива. Мне нужно убраться отсюда. И если Чемпион здесь и следит за нами, это становится чертовски сложной задачей. Когда Хинкус упал, Ольга уже попыталась передать сообщение, она ведь оставалась одна на крыше. Станция сама по себе мощный усилитель сигнала, но наш маленький передатчик оказался слишком слаб. Здесь нужно нечто более мощное. Олаф нашел станцию, пометил маршрут, расчистил и разблокировал вход. Завтра на рассвете вы с ним пойдете туда и заберете более сильный передатчик.

— Вы все время повторяете, что за вами следят, но при этом говорите, что Андварафорс успел раскопать вход в станцию и этого никто не заметил… — сказал я, все еще не в силах справиться с подозрениями.

Однако Мозес, казалось, был готов к любым моим сомнениям, потому что ответил сразу, не задумываясь ни на секунду:

— Поймите, Петер, — Мозес снова отхлебнул из кружки, — здесь, в долине, они не могут следить за каждым шагом. Здесь все и всё на виду. Но поверьте мне, они знают, кто куда отлучался и когда возвратился. Они знают, что мне из отеля не выйти, поэтому затаились и ждут. Ждут, когда Олаф принесет мне передатчик. Кто знает, что они планируют сделать потом: сразу забрать его или позволить мне выйти на связь, а потом захватить тех, кто за мной прилетит? Но я не желаю ни того ни другого! И я хочу, чтобы вы и Олаф оставили негодяев с носом!

Видимо, все мои чувства относительно перспективы путешествия с Андварафорсом ясно отразились на моем лице, так как Мозес умоляюще произнес:

— Не надо делать такое лицо, инспектор. Он вам не соперник. Он всего лишь машина. Вы же не станете ревновать женщину к телевизору?

— Женщина в данном случае не в курсе, что это телевизор! — огрызнулся я.

— Инспектор, я прошу вас: на пару дней перестаньте изображать Отелло и помогите мне улететь. Я возьму с собой и Олафа, и Ольгу. Те, кто заберет меня, найдут способ уничтожить и остальных андроидов. И вы получите вашу даму. Просто помогите мне. Ведь вы поможете?

Я кивнул, и Мозес продолжил:

— Утром, в шесть часов, вы отправитесь к Бутылочному Горлу, к месту, где лыжня извивается небольшой восьмеркой. От нее бегите пятьдесят метров на северо-восток. Вы сразу заметите вход, как только дойдете до восьмерки. Вы ведь ходите на лыжах?

Я нехотя признался, что на лыжах хожу довольно посредственно, но Мозеса это совершенно не огорчило.

— Это не важно. Олаф прекрасно ходит на лыжах. Он отвлечет преследование, если таковое будет. Вы спуститесь внутрь станции…

— Постойте. А почему сам Олаф не может принести вам передатчик? — перебил я, чувствуя, как холодок пробегает у меня по спине. В одно мгновение мысль о том, что мне придется спускаться в чрево больше двадцати лет назад похороненной под снегом инопланетной станции, наполнила мою душу страхом. — Ведь он наверняка более вынослив и приспособлен к подобной работе. Вдруг там придется разбирать завалы?.. А там, должно быть, все разваливается!..

— Не паникуйте так, инспектор, — успокоительно пробасил Мозес. — Станция не представляет угрозы для вашей жизни. Как и для жизни любого другого человека, чего нельзя сказать о роботах. В результате аварии внутри образовалось некое… хм… поле… Нет, не поле, а что-то вроде… Впрочем, только не обижайтесь, я полагаю, вы все равно не поймете. Скажу проще: ни Ольга, ни Олаф не протянут внутри станции и двух минут. Зато вы можете там хоть поселиться, хотя я сомневаюсь, чтобы вас посетила подобная идея…

Я передернул плечами, отгоняя непрошеные видения заброшенных гулких коридоров станции. Мозес усмехнулся и снова отхлебнул из кружки.

— Я так и думал, — пробормотал он. — В общем, вы спуститесь и возьмете две вещи — маленькую красную коробочку и средних размеров металлический чемоданчик. Чемоданчик вы передадите Олафу — это всего лишь аккумулятор, но он будет хорошей приманкой для преследователей. А вот коробочку вы возьмете с собой. Спрячьте ее где-нибудь под одеждой. Запомните: красная коробочка размером чуть меньше вашей ладони. Слева вдоль корпуса тонкая оранжевая линия. Это и есть передатчик. Привезите его мне, Петер. От этого зависит не только моя жизнь…

Мозес многозначительно нахмурил брови, и я утвердительно кивнул в ответ.

— Как хорошо, что вы такой понятливый и чуткий человек, инспектор, — пробасил старик.

Ольга улыбнулась еще шире.

Когда я уже стоял на подоконнике, а госпожа Мозес готовилась спустить меня вниз, Мозес отхлебнул из кружки и, торжественно, словно космонавт перед полетом, взмахнув рукой, добавил:

— И не ищите Чемпиона. Не лезьте к этому, как его?.. Бардл… Дюбр… Остерегайтесь, но не ищите.

Глава десятая

Пожалуй, пока я находился рядом с Мозесом и молчаливо улыбавшейся Ольгой, я был совершенно уверен, что не оставлю попыток докопаться до истины. Но стоило мне оказаться на снегу возле отеля, как моя решимость поколебалась. Едва я коснулся ногами земли, как на меня налетел Рональд.

— Петер, слава небесам, это вы! — воскликнул он.

— Мы с вами не виделись не более получаса. Неужели за это время вы так по мне соскучились? — через силу пошутил я.

Но Рон был в яростном и, как следствие, говорливом расположении духа.

— Нет, — отмахнулся он. — Просто вы единственный человек, которого я еще не желал бы убить!

— Не знал, что вы такой злодей! — ответил я, стараясь выглядеть как можно более безучастным, чтобы не поощрить оператора к дальнейшему разговору.

Рон быстро шел вдоль здания, и я, поскольку детективный жар все еще бушевал во мне, пошел вместе с ним, так как мою голову посетила заманчивая мысль порасспросить о той истории Кайсу.

Рон фыркнул и зашагал быстрее.

— Послушайте, Петер, дайте мне убежище. Политическое, экономическое, какое хотите… Только я не могу ближайшие час-полтора видеть Кревски. Иначе случится что-то страшное, чертова кукла. И если оно случится — считайте себя его косвенным виновником.

Принимать у себя в гостях взбешенного оператора не входило в мои планы, и я попытался остудить его, мирно проговорив:

— Не принимайте все так близко к сердцу. Недаром говорится, что, если долго и терпеливо сидеть возле реки, рано или поздно по ней проплывет труп твоего врага…

— Я не хочу «или поздно»! — взорвался Рон, яростно взмахнув руками, так что старичок Ольгерт, дремавший на скамейке около входной двери, удивленно приоткрыл блеклые глаза, а Лель у его ног предостерегающе зарычал. — Я хочу рано! — свирепствовал Рон. — Хочу проснуться завтра утром, выйти и увидеть реку, а в этой реке раздувшийся, объеденный карпами труп Кревски! Этот негодяй назвал меня непрофессионалом, Петер! И я хочу реку! Реку, по которой плывет Кревски!..

При мысли о завтрашнем утре внутри у меня все похолодело и сжалось от дурного предчувствия. От этого предчувствия мне страшно захотелось найти Чемпиона и хоть как-то обезопасить себя от него, а еще лучше — переложить хотя бы часть возложенной на меня Мозесом ноши на чьи-нибудь чужие плечи. Я опасливо посмотрел на Рона. Рональд неистовствовал, проклиная фанаберии Меба. Он не был похож на агента Чемпиона, да и самим им быть никак не мог. По моим предположениям, Рону было около тридцати пяти — тридцати шести, и, хотя на висках у него проглядывала седина, он совершенно не походил на человека, перевалившего за сорок. Он был ровесником Симонэ, а следовательно, в то время, когда Чемпион уже руководил мощным преступным сообществом, Рон еще ходил в школу. При одном взгляде на него становилось очевидно, что Рональд Смит-Райли никогда не был юным криминальным гением, зато он был похож на человека, которому можно было передоверить часть неподъемной для меня правды. Более того, он был похож на человека, способного помочь мне со всем этим разобраться.

— Послушайте, дружище, — сказал я, стараясь по-прежнему сохранять тон человека непредвзятого и равнодушного, — а что вы думаете о нашем шутнике?

— Об этом штукаре, который разводит сырость в коридорах, ляпает дурацкие записки и заглядывает в окна к Мозесихе? — переспросил он, несколько ошарашенный такой внезапной сменой темы.

Я кивнул.

— Я думаю, — ответил Рон, — что это все шуточки этого осла Симонэ, чертова кукла…

— Мне тут кое-кто шепнул, — загадочно понизив голос, продолжил я, — что это забавляется совсем не Симонэ, а кое-кто другой. Скажем так… Стало известно, что в съемочной группе, а точнее, среди актеров прячется под чужим именем человек, который двадцать три года назад был участником истории, о которой мы снимаем картину.

— Ну, ясно кто — Кайса. Только она-то как раз единственная, кто ни под чьим именем не прячется. Это остальные, благодаря вашему дураку режиссеру, должны обращаться друг к другу по чужим именам… — И Рон снова разразился бранью в адрес Меба.

— Да нет же, Рон! — прервал я его тираду. — Этот человек, похоже, решил показать нам, как именно здесь все было, вот и копирует выходки из книги, все эти следы, записки… так вот, я думаю, мы могли бы его вычислить и… проучить.

Рональд остановился, задумался и, азартно почесав за ухом, кивнул:

— Отличная идея, Петер. Признаться, этот шутник достает меня даже больше Меба. И что самое обидное, все, просто все поголовно с ума посходили из-за его выходок. Это просто эпидемия розыгрышей какая-то! Симонэ со своей куклой. У дю Барнстокра кто-то тапки украл. Говорили, вы тоже успели пошалить. Вроде даже в душе запирались и Альпинистову куртку там оставили…

— Каюсь. — Я как можно более смиренно прижал руку к сердцу. — Пытался. Куртку и приемник. Но это было еще до того, как мою комнату кверху дном перевернули, а на дверь дурацкие записки начали клеить. Так что считайте меня излечившимся и вернувшимся в мир нормальных людей.

— Договорились, — серьезно произнес Рон. — А теперь выкладывайте, что у вас есть на этого таинственного шутника.

— По правде сказать, не так уж и много, — сознался я. — Он был тогда в отеле, когда там якобы происходили все эти события. И возможно, он играет в фильме роль самого себя.

— Тогда это Мозес! — провозгласил Рон. — Этот старый мухомор, по-моему, тот еще ферт. Он мне сразу не понравился. Противный старикашка. И сколько лет ему, не разберешь. То посмотришь, так лет пятьдесят, а то, так и все восемьдесят…

— Нет, это не Мозес, — поспешил я унять оператора, но он не желал отдавать идею без боя:

— Почему?

— Потому что… — Я на мгновение задумался. Понятное дело, я не собирался открывать Рону правду о Мозесе. — Потому что все эти шуточки начались задолго до появления Мозеса. Да и не такой он человек, чтобы в окна к Ольге заглядывать.

— Верно, — согласился Рон и задумался. — Так, Симонэ, Моник, Ольга и Олаф отпадают по возрасту. Мозеса исключаем из соображений логики. Кто там у нас еще?.. Дю Барнстокр, Сневар, Хинкус…

— Хинкуса я тоже исключаю, — перебил я. — Старикан в больнице, а шутки не прекращаются.

На самом деле я был почти полностью уверен, что Хинкус не может быть Чемпионом. Разве тогда испугался бы он даже самых страшных чар Ольги Мозес, ведь он отлично знал, на что она способна. Да и настоящего Хинкуса давно не было в живых. Хинкус, он же гангстер по кличке Филин, умер в тюрьме лет шесть назад, причем не от туберкулеза даже, а от инфаркта. Об этом тогда писали в газетах.

— Ладно, — отозвался Рональд. — Остаются Сневар и дю Барнстокр.

— Но ведь настоящий Сневар умер, а настоящему дю Барнстокру должно быть уже за девяносто, — пробормотал я.

— Тогда ваш источник навешал лапши на уши, потому как задачка не сходится, — отрезал Рон. — И почему он должен быть именно среди актеров? Может, он старший дворник или еще кто-нибудь в этом роде…

— Вот я и хотел порасспросить Кайсу о том, не показался ли ей знакомым кто-нибудь из персонала. Да и про актеров неплохо бы у нее узнать, она ведь все-таки тоже участвовала в этой истории.

Рональд, явно расстроенный тем, что эта идея сразу не пришла ему в голову, насупился и, прибавив шагу, двинулся в сторону кухни. Я объяснил ему, что Кайса, должно быть, на втором этаже, и мы отправились туда.

Кайса стелила чистые простыни. И я в очередной раз подумал о том, что это зрелище стоило того, чтобы запечатлеть его в книге. Пышечка-кубышечка даже в свои зрелые годы смотрелась на фоне постели крайне аппетитно. И ямки у нее на локтях, мелькавшие при каждом взмахе пухлых белых ручек, притягивали взгляд и рождали в уме смелые и даже дерзкие образы и ассоциации.

Кайса оказалась верна себе, она жеманилась и хихикала в рукав, бормоча, что все очень похожи-с, почти как те-с. Вот только господин дю Барнстокр как будто немножко старше и руками по-другому делают-с. И еще господин хозяин, то есть Сневар, так очень похожи-с, только вот оне, видно, не актеры вовсе, а полицейские.

— Почему? — одновременно встрепенулись на это заявление мы с Роном.

— Так оне все глядят и думают-с, — серьезно ответила Кайса.

Больше ничего от нее добиться было невозможно. Никто из съемочной группы ей никого не напоминал. А под конец она призналась, что и тех, кто когда-то встречал пришельцев в отеле, помнит не слишком хорошо, поскольку давно это было и воды утекло много.

Глава одиннадцатая

— Я ставлю на Сневара, — объявил Рон, как только Кайса покинула комнату и ее шаги смолкли в конце коридора.

— А я скорее на дю Барнстокра, — ответил я, все больше переполняясь недоверием к старому плутоватому фокуснику. Старик явно заметил, что Мозес подкинул мне в рукав записку. Он даже намекнул мне об этом, показав, как именно записка попала ко мне в руки. Наверняка и в номере у меня порылся, пока я разговаривал с Мозесом в душе…

— Нет, — решительно отверг мою версию Рон, — дю Барнстокра не трогай. Он хороший старик и достойный человек. Голову даю… — серьезно подытожил он. — Да и если бы это он был тем дю Барнстокром, который двадцать лет назад в отеле останавливался, то уж приемы-то свои он бы сохранил, а даже Кайса заметила, что он по-другому руками делает…

— А за Сневара я ручаюсь, — ответил я. — Он, конечно, немного староват для настоящего Сневара, но не настолько… Кто там из прежних-то остался? Хинкус умер, Сневар умер, Симонэ погиб. Остались дю Барнстокр и Глебски…

— И если предположить, что пришельцев не было, а были очень хорошо владевшие гипнозом бандиты, еще Мозес, Ольга, Олаф и Луарвик, — добавил Рон.

— И еще Брюнхилд Канн, чадо покойного брата… — подхватил я.

Поразмыслив, дам решено было исключить. Исключили также и Олафа, поскольку человека под пятьдесят, с телосложением, которое хоть немного напоминало бы мощную фигуру викинга Андварафорса, в съемочной группе мы не нашли. Луарвик также не подходил, поскольку увечных на съемках опять-таки не было.

— А что, если кто-то из оставшихся решил выступить в роли кого-то постарше? Например, этот Глебски, — начал было Рон, но от его слов мне отчего-то стало несколько не по себе, словно он в чем-то обвинял не настоящего инспектора Глебски, а меня самого. Похоже, Меб не на пустом месте придумал эту чушь с именами героев, и, видимо, новое имя уже начинало пускать свои метастазы в мою душу. Во всяком случае, я вдруг почувствовал себя оскорбленным инспектором Глебски.

— Тогда уж дю Барнстокр в роли господина Ольгерта, — ответил я язвительнее и резче, чем собирался. — А собака — робот. Да нет же, не может это быть Глебски! Я видел в газете фотографию этого Петера Глебски. Заслуженный дядька. Похвальные листы всякие, почетные звания. И ни на кого из здешних он не похож, вот разве только на меня в старости. Столько лет в полиции.

— Во-от, — протянул Рон, ткнув мне в грудь пальцем. — В полиции. А Кайса говорит, что Сневар на полицейского похож.

— Гениально! — окончательно рассердился я. — Глебски всю жизнь был полицейским. Сневар похож на полицейского. И из этого следует вывод, что он бандит.

— Ну почему сразу бандит? — удивился Рон, и я осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

— Да нет, не бандит, шутник этот. Просто не могу я поверить, чтобы заслуженный полицейский на пенсии, да еще и такой, как Глебски, устраивал маскарад и…

— Мокрыми ногами по коридорам ходил? — подхватил Рон.

— Вот именно, — окончательно смешался я, все больше свыкаясь с мыслью, что Чемпиона мне не отыскать.

В этот момент дверь моей комнаты распахнулась и на пороге появился Меб. Я уже начал привыкать, что в этом бедламе никто и никогда не стучит в дверь, но Меб не удостоил нас даже приветствием.

— Смит-Райли! — заорал он. — Я ищу вас уже битый час! Вы ответите мне за срыв графика съемок. Вы ответите, и тогда я спляшу на ваших костях! Я покажу вам, как отсиживаться в чужом номере!

Рон кивнул мне, и я тихо вышел из собственного номера и прикрыл дверь. Кревски орал все громче и яростнее, постепенно переходя на фальцет. Ему на одной низкой тяжелой ноте вторил Рональд. Я развернулся и побрел по коридору.

Решительность моя отыскать Чемпиона начала стремительно таять по мере моего продвижения. А уж когда из номера-музея протянулась изящная ручка Моник и втащила меня в пахнущий нафталином и сигаретным дымом полумрак, все мысли о Чемпионе совершенно улетучились из моей головы.

Моник, посмеиваясь, прильнула ко мне, держа в руке чьи-то изрядно поношенные, нелепого вида тапки. Судя по аккуратной штриховке швов, наложенной в некоторых местах на истершуюся ткань, тапки были памятные и любимые.

— Это старины дю Барнстокра, — шепотом пояснила она. — А Симонэ обещал мне опять в окно к Ольге заглядывать. А я вот тапки стащила и тут оставлю. Чтобы как в книжке. Если этот старикан действительно такой умный — догадается. Вот вы, инспектор, догадались бы?

— Ни в жизнь, — честно ответил я, продолжая обнимать ее и чувствуя, как к голове подступает душная волна.

— Какой вы забавный! — хихикнула Моник. Она находилась, по всей видимости, в крайне веселом расположении духа. От нее исходил слабый запах портвейна и мыла, и от этого непривычного сочетания запахов она казалась совсем ребенком. Худенькой и изящной девочкой-подростком. — Инспектор, вам совершенно точно надо заклеить глаза этой зеленой дрянью, которой меня обматывает Кревски. У вас сейчас такой взгляд, что я чувствую себя неодетой.

Говоря это, она доверительно приблизила ко мне лицо, наполовину скрытое огромными темными очками. Ее полуоткрытые губы оказались совсем рядом с моими, и было бы кощунством не поцеловать их. Я склонился к ней и крепче сжал ладонями ее хрупкие плечи. И в этот момент, на свою беду, попытался заглянуть в скрытые большой ртутной каплей очков глаза. Из темных стекол на меня смотрела похотливо искаженная и глупо ухмыляющаяся, крайне посредственная в эстетическом плане физиономия, моя собственная.

От неожиданности я отпрянул и почему-то пробормотал:

— Я не могу так, Моник…

— Конечно! — взорвалась она, ударив меня тапками дю Барнстокра в грудь. — Вы тоже помешались на этой Мозесихе! И Олаф, и Меб… Вы все перед ней на задних лапках ходите. Неужели вы не понимаете?! Она же не женщина, она кукла! — Я насторожился, но Моник была так расстроена, что не заметила этого. — Идеальные женщины надоедают…

— Да перестаньте вы! — рявкнул я, чувствуя, как она пытается высвободиться из моих рук. — Я просто не могу целовать вас, когда вы прячетесь за этими чертовыми стеклами!

И, не дожидаясь от нее ответа, я снял с ее лица очки. Под ними обнаружилась пара распахнутых светло-зеленых глаз, в которых было лишь удивление и желание быть любимой. И я поцеловал ее.

Пожалуй, несмотря на все свое кокетство, она не была к этому готова. Я тоже не знал, что сказать, и мучительная неловкость заставила нас опустить глаза. Моник в растерянности крутила в руках тапки.

— Странные они, эти старики, — наконец проговорила она нарочито веселым голосом, словно забыв о том, что произошло между нами. — Давно бы выбросил эти тапки и новые купил. Так нет, штопает, воспоминания реставрирует. Мой дед был такой же. Хотя и не был еще совсем стариком, но он тоже с трудом забывал, все время хранил всякое старое барахло…

— Почему был? — спросил я, с радостью хватаясь за нейтральную тему для разговора. — С ним что-то случилось?

— Нет, мой дед жив и здоров… наверное. Во всяком случае, поговаривают, что это он меня пристроил в этот балаган. Обидно, конечно, если это так, ну да ладно… Просто я деда не видела с шести лет. Мать говорила, что он плохой человек, и поэтому увезла меня. А мне он нравился, сказки на ночь рассказывал…

— Значит, дю Барнстокр напоминает вам деда? — осторожно спросил я, чтобы Моник не заподозрила, насколько меня интересует затронутая ею тема.

— Ну не то чтобы напоминает, — отмахнулась она. — Я дедушку плохо помню, но он уж точно не был таким худым, как Казик. Хотя… Кайса показывала всякие старые фотографии. Я видела. Так хозяин, Сневар, тоже был крупный, даже полный, а на последних фотографиях — худой как щепка. Не угадаешь, как человек изменится. Вот и вы тоже… — Моник хихикнула и одним прыжком оказалась у двери. — Я думала, вы старый сморчок, а вы очень даже не старый. Вы самый классный сморчок из всех, кого я знала. — И она выскользнула за дверь, небрежно бросив на тумбочку барнстокровские тапки. — И не забудьте походить по коридору мокрыми ногами. Не все же мне одной ноги студить. — Моник снова просунула голову в дверной проем и, хихикнув, скрылась.

Но я мгновенно бросился за ней и, схватив ее за руку, втянул обратно.

Решение созрело в одно мгновение, и я не стал тратить время на сомнения.

— Моник, — заговорил я серьезно, и она перестала смеяться и внимательно посмотрела на меня, — ответьте, только честно, вы верите в инопланетян?

— Таких, как в книжке?

— Ну, например…

— Наверное, не верю. Хотя допускаю, что могу ошибаться. Может, увижу, тогда поверю…

— Дело в том, что они здесь, в отеле, в съемочной группе. Точнее, он один. И ему нужна помощь, чтобы улететь с Земли. Его используют для преступных целей, за ним следят. Вы мне верите?

Моник склонила голову набок и с легкой иронией посмотрела мне в глаза, отчего мне стало несколько не по себе.

— Вы классный, инспектор, — наконец проговорила она. — Точно. И как я раньше вас не разглядела? Я вам ни капельки не верю, но то, что вы говорите, это потрясающе забавно. Я принимаю условия. Давайте будем спасать этого вашего инопланетянина.

— Но, Моник, вы не хотите узнать подробности? Ведь это может быть опасно!..

Но чадо покойного брата господина дю Барнстокра широко растянуло в улыбке розовые губы и по-мальчишески пробасило:

— Лишь бы было весело. — И нежным девичьим голосом добавило: — Только не разочаруйте меня, инспектор. Пусть это будет захватывающе и немножко опасно. Так каков план действий?

— Завтра, в шесть часов утра, мы с вами едем вместе на Буцефале к Бутылочному Горлу. На свидание.

Моник хмыкнула и скептически приподняла бровь.

— В общем, все должны так думать. Но на самом деле мы заберем кое-что с разрушенной станции пришельцев. Олаф уже наметил место лыжней в виде восьмерки. От нее тридцать метров на северо-восток. Там будет вход на станцию. Я спущусь, достану чемоданчик и отдам его Олафу, а маленькую красную коробочку — вам. И вы поедете в отель и отдадите ее Мозесу.

— Так это Мозес — инопланетянин?! — взвизгнула Моник и тут же прикрыла рот ладошкой. — Ну вы даете, ребята! Ну ладно, Олаф умеет развлечься. Но Мозес! — Моник снова хихикнула в кулачок.

— Так вот, вы отдадите коробочку Мозесу, а я догоню вас на лыжах.

— А почему не вместе? Вы ж на съемки опоздаете, и Меб вас сожрет с потрохами.

— За мной может быть слежка, — честно ответил я и по ее распахнутым смеющимся глазам понял, что она не поверила и этому, но не собиралась отказывать себе в развлечении. — В моей комнате кто-то побывал и перерыл все вещи. Так что те, кто не хочет, чтобы Мозес покинул Землю, знают, что я помогаю ему. Но они не знают о вас.

Моник присвистнула и с размаху, прямо в тяжелых ботинках, завалилась на кровать Погибшего Альпиниста рядом с забытым альпенштоком.

— Значит, я — темная лошадка. Моник Брен — агент ноль-ноль-семь. Так здорово звучит, что даже курить хочется. Инспектор, а вы дадите мне капсулу на случай провала?

— Моник, — как мне показалось, строго и укоризненно произнес я, но на нее это не подействовало.

— А сигаретку?

Я достал пачку. Она тонкими пальчиками вытянула пару сигарет, одну из которых заложила за ухо, а другую закурила, позаимствовав зажигалку покойного обитателя номера-музея, затянулась, после чего картинно стряхнула пепел в его же пепельницу.

— Значит, сегодня, Петер, мы с вами изображаем влюбленных? — грудным шепотом произнесла она, покачивая ногой.

С каждой минутой эта идея нравилась мне все больше.

Глава двенадцатая

— Дорогие друзья! — торжественно воскликнул Меб, обводя взглядом до отказа набитую людьми столовую. — Сегодня у нас с вами маленький праздник. Вы знаете, что некоторое время назад у нас случилось маленькое происшествие, но пострадавший господин Хинкус нашел в себе силы и вернулся к нам, как только ему наложили гипс, и уже завтра он снова приступит к съемкам!

— Как же! — пробурчал над ухом Сневар. — Он старика поедом съел. Спонсору своему звонил раза четыре. В больнице всех на уши поставил…

Остальные зааплодировали. Кревски собственноручно подкатил к столу кресло с глупо улыбающимся от всеобщего внимания Хинкусом, по странному, будто бы обращенному внутрь себя взгляду которого было видно, что он до отказа напичкан транквилизаторами.

— И в честь нашего Хинкуса дорогая Кайса приготовила нам по стаканчику фирменного портвейна со специями. По рецепту старого хозяина отеля Алека Сневара.

В дверях появилась розовая от смущения Кайса с полным подносом стаканов, а следом за ней влетели двое мальчишек с позвякивающим и булькающим ящиком.

Вечеринка удалась. Оглушительно гремела музыка. Кто-то отплясывал, вскрикивая и ухая. Я танцевал с Моник, и она, изредка таинственно мне подмигивая, прижималась к моему плечу или томно опускала голову на грудь. При всем этом она была настолько естественна и неподражаема, что через какое-то время мне начало казаться, что судьба наконец сжалилась надо мной и эта удивительная прекрасная девушка действительно влюблена. Был момент, когда я, забывшись, уже наклонил было голову, чтобы поцеловать ее мягкие розовые губки, но тут к нам подскочил Меб и, яростно жестикулируя, принялся умолять Моник подарить ему танец. Она начала отказываться, но я сослался на усталость и передал ее в руки неутомимого Кревски. Моник повернулась и, скорчив гримаску, показала мне язык. Олаф и Симонэ одновременно устремились к госпоже Мозес, и, поскольку та оказалась не в силах выбрать кавалера, они принялись отплясывать втроем. В углу я заметил несколько группок, играющих в тринадцать, в одной из которых я различил Мозеса, а в другой долговязую фигуру дю Барнстокра, а рядом с ним уткнувшегося в карты Сневара. Мозес громко бранился, размахивая своей кружкой. Пожилой фокусник бросал на меня пристальные взгляды.

— Разрешите присоединиться? — спросил я, подсаживаясь к нему.

— Хорошая девушка, — вместо ответа произнес дю Барнстокр.

— Замечательная, — уверенно отозвался я, отчего Сневар хмыкнул и закашлялся, прикрыв рот кулаком.

— Не дурите девчонке голову, Петер, — с укоризной произнес Казик. — Она же вам в дочери годится…

— А вам во внучки, — парировал я, неприязненно глядя в светлые глаза фокусника. — Так что если вы сами собирались за ней приударить, можете избрать себе другой объект.

Я указал глазами на стол, возле которого, окруженная кавалерами, среди которых я с удивлением узнал Рона, Кайса убирала посуду. С нашей последней встречи с Роном глубокая мизантропия, по-видимому, окончательно затянула оператора в свои неизмеримые глубины, потому что из пестрой толпы, окружавшей пышечку-кубышечку, он выделялся особо мрачным выражением лица и красными, как у кролика, белками припухших глаз. Похоже, старина Смит-Райли был не на шутку пьян, однако это не мешало ему пользоваться особым вниманием Кайсы, которая то и дело поглядывала на него, изредка прижимаясь круглым с ямочкой локтем.

— Перестаньте, Петер, — миролюбиво отозвался Сневар. — И вы тоже, Казик. Вы же знаете, что он не тот человек, который воспользуется наивностью молодой девушки. Тем более что все здесь прекрасно знают, кому она в действительности приходится внучкой. А ведь ни вы, ни я, ни Петер не хотим потерять работу…

Дю Барнстокр сердито уставился в карты. В этот момент из толпы танцующих выпорхнула госпожа Мозес. Словно последнюю спасительную соломинку, я прижал к губам ее изящную маленькую нежную ручку, а в голове сами собой всплыли строчки сценария.

— Пермете ву? — едва успел выговорить я.

— Битте, — откликнулась Ольга и в мгновение ока вовлекла меня в толпу корчимых танцем людей, среди которых особенно выделялся неутомимый шутник Симонэ, демонстрировавший фантастические па, сравнимые, пожалуй, лишь с виртузной игрой на бильярде его инструктора Марка.

Сам Симон, к своему глубочайшему сожалению, так и не преуспел в искусстве катания шаров, поэтому сейчас с азартом возмещал неудачи на зеленом сукне яростными эквилибрами на паркете.

В одном из своих умопомрачительных поворотов он подхватил и увлек в головокружительном вихре оставшуюся на мгновение без пары Моник. Через мгновение она уже беззаботно хохотала над каким-то из его бесчисленных анекдотов. Кровь бросилась мне в голову вместе с отчаянным желанием показать, что и я, еще молодой и крепкий мужчина, способен стряхнуть пыль с заветренной корки этого мира. Я подхватил госпожу Мозес за талию, и мы понеслись сквозь толпу. А оглушительная музыка гнала нас. И не успел я опомниться, как оказался с ней у окна за портьерой и она уже положила светлую изящную головку мне на плечо.

— Посмотри, какой очаровательный вид!.. — проворковала госпожа Мозес.

Трепавшая людей за нашими спинами лихорадка танца постепенно отпускала меня. Возможно, поэтому моя рука, лежащая на талии прекрасной госпожи Мозес, уже казалась чем-то непростительным, даже неприличным. И я старался придумать, как бы невзначай убрать эту руку и вернуться комнату. Но Ольга прильнула ко мне, обворожительно улыбаясь и мечтательно устремив взгляд за окно.

Впрочем, вид действительно не был лишен очарования. Луна, наверное, уже поднялась высоко, вся долина казалась голубой в ее свете, а близкие горы словно висели в неподвижном воздухе. И мне подумалось, что, если бы на месте Ольги сейчас стояла Моник, я непременно поцеловал бы ее. Я убрал руку и приготовился уже извиниться и покинуть мою даму, но тут Ольга вцепилась в мое плечо железной, нечеловеческой хваткой и, подняв серебристые прекрасные глаза, проговорила все тем же воркующим голосом:

— Мой муж просил передать, чтобы вы выехали завтра не в шесть, а в половине седьмого и держались немного левее. Олаф выедет чуть раньше вас, чтобы отвлечь внимание. Удачи, мой рыцарь. — И госпожа Мозес впечатала мне в губы страстный поцелуй, но в то же мгновение отпрыгнула и прошептала: — Ах, Петер, там кто-то был…

Я выскочил из-за портьеры и попытался найти взглядом Моник. В толпе танцующих ее не было, и я кинулся к двери. В несколько прыжков преодолев лестницу, я торопливо пошел к ее комнате, лихорадочно придумывая объяснение, когда услышал, как сзади едва различимо скрипнула дверь. Удар был настолько резким и сильным, что я рухнул на пол, так и не успев разглядеть нападавшего.

Глава тринадцатая

Солнце просунуло тонкий, но яркий и горячий луч между неплотно задернутых штор и вперило его в мой правый глаз, отчего затылок налился тупой болью. Я попытался перевернуться, избежать луча, но тело не слушалось. Правый бок словно окаменел, а в спину упирался какой-то острый угол. Никаких подобных углов в моей комнате, а тем более постели я не помнил и от этого открытия очнулся и разлепил тяжелые веки.

Это была не моя комната и не моя кровать. Точнее, не моя кровать находилась в паре шагов, а я, скрючившись, со связанными руками, лежал на полу в номере-музее, и возле моего лица валялась одинокая барнстокровская тапочка. Чуть поодаль я заметил пепельницу Погибшего Альпиниста, которой, по всей видимости, и был нанесен роковой удар. Внимательно осмотрев выщербленную от времени и частого использования пепельницу, я пришел к выводу, что я обладатель либо очень крепкой головы, либо чрезвычайного везения. Однако злоумышленник, видимо, не ставил целью отправить меня в лучший из миров и ограничился веревками на руках и ногах.

Я вновь попытался пошевелиться, но единственным результатом моих усилий стала только усилившаяся боль в затылке, а проклятая тумбочка еще сильнее впилась углом мне в бок. Почему-то мысль о том, чтобы позвать на помощь, совершенно не приходила мне в голову. Вместо этого я попытался ногой дотянуться до пепельницы Погибшего, чтобы попробовать ее острым краем перепилить веревки.

Прежде чем дотянуться до проклятого сосуда, я несколько раз промахивался, задевая сначала ножку кровати или край ковра. В конце концов пепельница поддалась и сдвинулась, но в сторону, противоположную моим надеждам и желаниям. Я резко дернулся в попытке снова зацепить ее, и от моего движения вторая тапка господина дю Барнстокра сорвалась и плюхнулась вниз, четко угодив по громадной шишке, выросшей у меня на затылке стараниями злоумышленника. Я вскрикнул и снова дернул ногой, на этот раз зацепив край покрывала, отчего с кровати с диким грохотом скатился, едва не покалечив меня, альпеншток. Через мгновение дверь осторожно приоткрылась, и в щели показались испуганное лицо старика Хинкуса и, чуть ниже, большая лохматая голова Леля.

— Петер! — воскликнул он. — Это вы?! Как уж это вас?

И Хинкус, нелепо ввалившись в дверь на костылях, принялся скакать вокруг меня, охая и причитая, видимо стараясь придумать, как бы развязать веревки на моих руках. Лель с рычанием дергал меня за связанные ноги. А я извивался, пытаясь подняться. В конце концов я, неудачно повернувшись, выбил у Хинкуса один костыль, и добрейший старикан рухнул на пол рядом со мной.

— Ну вот и хорошо, — придя в себя и потерев ушибленные места, пробормотал он, дотянулся до моих рук и принялся распутывать веревки. — А то я все брожу… А никого нету… Лель вот только. В том здании уже все встали. Бегают… Я в окно видел. А у нас как будто вымерли все.

— Где Моник? — попытался выговорить я, но голос вышел хриплым и каким-то замогильным — вроде смеха Симонэ.

Я попытался прокашляться, но это не помогло. Видимо, к моему огромному сожалению, ночь, проведенная на полу, не прошла для моего организма бесследно.

— Моник? — удивленно переспросил Хинкус, дергая сложный узел на моих запястьях. — Не знаю, уехала… Я слышал пару часов назад, как рычала эта ее адская машина.

— Который час?

Хинкус долго крутил руку, пытаясь отыскать на свободном браслете часы. За это время я сорвал оставшиеся веревки и, решительно поднявшись на затекших ногах, поднял старика и вложил ему под руку костыль. Потрепал Леля по крупной голове.

— Ну?..

— Десять минут девятого, — почти обиженно ответил Хинкус.

Я бросился в коридор. Ноги слушались с трудом, поэтому я несколько раз падал, пока не добрался до лестницы. Дверь в контору была открыта, но вместо Сневара за большим столом восседал Меб, а возле него толклись несколько неизвестных мне парней, наперебой совавших ему под нос какие-то эскизы. На лице Меба застыло тоскливое, кислое выражение. Он поднял голову от бумаг, увидел меня и, судя по тому, как расправилось и повеселело его лицо, хотел было окликнуть. Но я пронесся мимо и выбежал из отеля.

Во дворе уже кипела привычная суета. Вчерашняя вечеринка отразилась не только на распорядке дня, сдвинув начало съемок на более позднее время, но и на лицах съемочной группы. Судя по осторожным, одновременно размашистым и сдержанным, как в невесомости, движениям, многие страдали от похмелья.

В тот миг, когда я поднял глаза и попытался вглядеться в слепящую белизну Бутылочного Горла, раздался далекий хлопок. За ним еще один. Отразившись от снежных стен долины, они слились в невнятный гул.

Через секунду вдали показалась маленькая фигурка лыжника. По красивому ровному бегу, широким плечам и небольшому чемоданчику, зажатому в правой руке, я узнал Олафа. Следом за ним, метрах в ста, неслись еще двое лыжников. Один, немного вырвавшийся вперед, бежал неровными рывками, изредка выбрасывая вперед руку с пистолетом. Тогда и раздавались хлопки, отзывавшиеся в горах гулким, угрожающим рокотом.

Второй не стрелял. Он легко и ловко скользил и, обогнав первого, постепенно сокращал отрыв. Олаф шел уворачиваясь, петляя из стороны в сторону, и летящий по прямой второй лыжник стремительно приближался к нему. В этот момент к резкому эху выстрелов добавился какой-то тревожный механический треск, и вдали появился вертолет. Сначала мне показалось, что машина сворачивает к бегущему Олафу, но автоматная очередь, донесшаяся со стороны вертолета, предназначалась другому.

Эта вторая цель вырвалась из-за горизонта в облаке снежной пыли, сквозь которую я разглядел тощую согнутую фигуру, развевающиеся черные волосы и торчащий, как доска, конец красного шарфа. Моник приникла к Буцефалу, а сверху на нее сыпалась автоматная очередь. Я выхватил из сугроба первые попавшиеся лыжи и бросился ей навстречу, но было слишком далеко.

Вдруг откуда ни возьмись около ревущего Буцефала возник Олаф. Он с нечеловеческой ловкостью вспрыгнул в седло позади Моник и буквально закрыл ее своей широкой спиной от шквального автоматного огня. С другой стороны с грозным и оглушительным лаем наперерез мотоциклу кинулся Лель.

Продолжая бежать к ним навстречу, я оглянулся и увидел, что двое лыжников стремительно движутся в сторону отеля. У одного из них в руках я заметил небольшой чемоданчик. Было очевидно, что Олаф их больше не интересовал. Из отеля, на ходу запихивая в карман мобильный телефон, торопливо, иногда переходя на бег, шел дю Барнстокр. За ним, запахивая на бегу кургузый пиджачок, в тщетной попытке догнать Леля быстро семенил дрессировщик.

Видимо, автоматчики, а их уже было двое, все-таки сумели подстрелить яростно мчащегося Буцефала, потому как с громким хлопком лопнула шина и мотоцикл, рухнув на правый бок, пошел юзом, подминая под себя седоков.

Вертолет заходил над ними, но в это самое мгновение со звоном вылетело где-то позади стекло подвального окошечка и оттуда злобно рявкнул пулемет Брена. Подбежав, я вытащил из-под изрешеченной туши Буцефала Моник. Она дышала хрипло и прерывисто. Она была жива. Олаф лежал, по пояс запорошенный снегом, в лоскутках изорванного пулями лыжного костюма. Голова его была неестественно вывернута, так что от одного взгляда на его изломанную, гротескно скрученную фигуру становилось сильно не по себе. Невдалеке бесформенной грудой темнело тело Леля. По снегу, словно горсть ягод, алела кровь.

Автоматчики, позабыв о нас, отстреливались, но надежно скрытый стенами отеля пулемет был неуязвим, как Ахиллес, и автоматные пули лишь бессмысленно рвали штукатурку, усеивая снег вокруг подвального окошка желтой и зеленой крошкой. Я подхватил Моник на руки и понес, прикрываемый безостановочным пулеметным огнем. И я уже почти добрался до дверей отеля, когда пулемет рявкнул в последний раз и затих. Из рухнувшего вертолета, зарывшегося носом в снег, выскакивали окровавленные, но продолжавшие отстреливаться люди. Около второго здания темнело несколько распластанных на снегу тел. Среди них виднелось что-то пестрое, бившееся на ветру похожим на крыло широким подолом.

Что-то ударило мне в ногу, и я споткнулся, едва не уронив Моник на снег. В это мгновение из здания выскочил всклокоченный Симонэ и, размахивая руками, поддержал меня, а потом принял из моих рук единственное чадо покойного брата господина дю Барнстокра. Моник застонала и открыла глаза.

— Несите ее внутрь и попытайтесь найти кого-нибудь, кто сможет ей помочь, — пробормотал я, чувствуя, как усиливающаяся боль в ноге начинает распространяться по телу невыносимым жжением.

Симонэ скрылся за дверью. Я сел на снег и, оглядевшись, увидел невдалеке тело старика-дрессировщика. Беднягу здорово зацепило автоматной очередью. Пиджачок его распахнулся, и на бежевом свитере виднелась поперек груди дорожка окровавленных отверстий. Изо рта стекала тонкая бордовая струйка. Один его глаз был прикрыт, и я, дотянувшись, прикрыл ладонью второй.

Вытянув из брюк ремень, я перетянул ногу немного выше сочившейся темной кровью дырки в брючине. А потом, опираясь на наугад вытащенную из сугроба, расщепленную пулями лыжу, вошел в холл.

Моник лежала на диване, запрокинув голову. Возле нее, истерически вращая глазами, бегал Меб, а Мила пыталась разрезать маникюрными ножницами рукав куртки, чтобы осмотреть рану на руке.

— У меня, похоже, еще и нога сломана, — прошептала Моник грустным слабым голосом. — Мне страшно.

Внутренняя дверь распахнулась, стукнув о стену, и оттуда, красный и взъерошенный, вывалился Сневар. Его рубашка была мокрой от пота, а красное обыкновенно лицо сделалось бордовым и пошло светлыми пятнами.

— Ия, девочка, — глухим, осипшим от волнения голосом произнес он и бросился к диванчику, на котором лежала Моник, но наперерез ему из другой двери вывалился угловатый, тощий дю Барнстокр, сопровождаемый Роном, в руках у которого поблескивал люгер сорок пятого калибра.

— Спокойно. Не сопротивляйтесь. С ней все будет хорошо, — скомандовал Казик, прижимая Алека лицом к стене.

Оператор, тревожно сжав челюсти, держал его на мушке, а дю Барнстокр извлек из рукава пару блестящих серебром наручников и защелкнул их на запястьях поникшего, в одно мгновение постаревшего Сневара. С его лба и подбородка лоскутами свисали похожие издали на светлые пятна остатки грима.

— Петер Глебски, — четко и грозно произнес дю Барнстокр, — вы арестованы. Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас Чемпионом?

— Оставьте! — огрызнулся Сневар, тоскливо указывая глазами на Моник. — Не при ней.

Вскрикнув: «Дедушка», Моник хотела было броситься к нему, но Мила прижала ее всем телом, а Меб грозно удержал ее за плечи. Девушка опустила голову на его рукав и тихо разрыдалась. И только тут я вспомнил о Мозесах:

— Моник, где передатчик? Где коробочка? Красная коробочка с оранжевой полосой?

— Симон забрал, — сквозь слезы ответила Моник.

Дю Барнстокр чертыхнулся и кинулся было к выходу, но тут послышался нарастающий гул поднимающегося в воздух вертолета.

— Петер, вам тоже нужна помощь, — медленно проговорила Мила, с ужасом оглядывая мою окровавленную ногу, но я не слышал ее. Я стоял, оглушенный и раздавленный, и глядел на распахнутую дверь левого коридора, в глубине которого виднелась еще одна дверь с табличкой «Контора». От сквозняка она распахнулась. Солнце ударило в окно. Я зажмурился от солнечного блеска, а потом различил голубоватую, совершенно прямую лыжню. Она уходила на юг, наискосок от отеля, и там, где она кончалась, я увидел четкие, словно нарисованные на белом, фигурки беглецов. У меня отличное зрение, я хорошо видел их, и это было дикое и нелепое зрелище.

Широкими шагами мчалась госпожа Мозес с гигантским черным сундуком под мышкой, а на плечах ее грузно восседал сам старый Мозес. Билась по ветру широкая юбка госпожи Мозес, и старый Мозес, не останавливаясь ни на секунду, страшно и яростно работал многохвостой плетью. Они мчались быстро, сверхъестественно быстро, а над ними на голубой лазури неба сиял белым металлом диск. Все это продолжалось лишь минуту.

Порыв ветра захлопнул дверь, а когда снова распахнул ее — никого уже не было. Только ровный, прямой, внезапно обрывающийся след и две черточки брошенных лыж.

Эпилог

Симонэ взяли почти сразу. Казик еще в начале стрельбы вызвал подкрепление, и полицейские вертолеты подоспели как раз вовремя, чтобы не дать ему уйти. Сначала я никак не мог поверить, что наш унылый шалун оказался достаточно не мелким гангстером, неким Счастливчиком Вилли, да еще и племянником того самого Хинкуса-Филина, которого тогда, двадцать три года назад, так мастерски подставил Чемпион-Глебски. Парень, похоже, всю жизнь мечтал поквитаться с Чемпионом и на суде только и делал, что повторял, как ловко он увел передатчик из-под самого носа знаменитого «крестного отца». Счастливчик Вилли действительно отлично лазил по стенам и подслушал наш разговор с Мозесом, а также и с Ольгой за портьерой во время вечеринки. Он неплохо подготовился к встрече с Чемпионом, и люди из его «бригады», стрелявшие по Моник с вертолета, оказались хорошо известны полиции. Но бедняга никак не ожидал, что в подвале отеля по желанию покойного Алека Сневара действительно был спрятан пулемет, а хороший друг старого хозяина Петер Глебски вспомнит о нем, чтобы прийти на помощь любимой внучке.

Неудача окончательно подорвала душевное здоровье Симонэ. Когда его признали невменяемым, его люди охотно пошли навстречу следствию.

Чемпиону дали пожизненное. Он умер в тюрьме от сердечного приступа, не дожив двух недель до шестидесяти семи. Незадолго до его смерти я навещал старика.

Сказать по правде, мной при этом владели не слишком благородные побуждения. Меня гнало любопытство. Я прекрасно знал, что Глебски не нуждается ни в утешении, ни в сочувствии. Но ему, как и всем прожившим долгую и насыщенную событиями жизнь старикам, был нужен слушатель, и я ловил каждое его слово. Глебски стоял у истоков этой истории, тогда как мне представился случай стать лишь свидетелем ее развязки. И вот история подошла к концу, а я чувствовал себя растерянным и ничего не понимающим, разрываемым больной совестью и досадой.

Мне не пришлось упрашивать Глебски поделиться со мной правдой о том, что произошло двадцать с лишним лет назад. В этом не было ничего сверхъестественного. Во всяком случае более сверхъестественного, чем вооруженный плетью Мозес на плечах у Ольги.

Чемпион знал, что Мозес скрывается от него в отеле, и догадывался, что в эту долину его привело не простое желание спрятаться и переждать. Поэтому, выхлопотав себе заслуженный честным полицейским трудом отпуск, он приехал сам. Хинкус, бестолковый, нервный, больной Хинкус был всего лишь дымовой завесой, фигурой для отвода глаз. И отлично справился со своей ролью. А вот сам инспектор мастерски задержал Мозеса на Земле.

Правда, чемоданчик с батареей был утерян, Луарвик умер, а Олаф не подлежал восстановлению. Но оставались Ольга и Мозес. Чемпион ушел на покой, а следом за ним через некоторое время отправился и инспектор Петер Глебски. Теперь он мог посвятить себя работе с Мозесом.

Когда Глебски рассказывал об экспериментах, роботах, потрясающих воображение технологиях, с которыми ему довелось работать благодаря Мозесу, я почувствовал невольное восхищение и жалость к этому удивительному и талантливейшему человеку. Он мог бы стать ученым, величайшим ученым современности, а разделил свою судьбу на рутину рядового полицейского участка и тайную жизнь в центре сотканной им самим преступной паутины. И во всем этом он оставался исследователем. Странно было осознавать, что ему было совершенно безразлично, что станет с Мозесом, с бандитами, которые считали его своим главой, с полицейскими, для которых он был «своим парнем»… Даже семья волновала его значительно меньше, чем космос.

Все эти двадцать лет он бредил одной мечтой — кораблем. Кораблем, способным летать меж звезд. Для этого он написал книгу и финансировал проект Кревски. Для этого он привез Мозеса в долину.

Но старый брюзга обыграл самого Чемпиона. Он стравил банды Чемпиона и Симонэ… Никак не могу привыкнуть к его гангстерскому прозвищу… Именно для этого Мозес подослал ко мне Ольгу на вечеринке, чтобы позволить унылому шалуну подслушать разговор и подготовиться к атаке.

По предположениям Глебски, Мозесу не нужен был никакой передатчик. Настоящим передатчиком была сама Ольга. Именно она, перепугав до полусмерти Хинкуса и съемочную группу, передала сигнал. И он, тысячекратно усиленный станцией, был услышан кем-то, кто тем страшным утром прилетел с юга на сверкающем серебром космическом челноке.

Я ни словом не обмолвился Глебски о том, что я видел. Но он, казалось, прочитал всё по моим глазам. Никогда не забуду, как он, вцепившись в мою руку, спросил нервным, срывающимся шепотом:

— Вы видели его, Петер? Вы видели? Вы видели корабль?

Я кивнул, и он еще сильнее сжал мою кисть.

— Какой он? — с суеверным восхищением спросил он.

Я не нашелся что ответить и только пожал плечами. Когда я уходил, он все еще разочарованно качал головой и бормотал: «Уж я бы разглядел его… Разглядел… Подумать только… Уж я бы разглядел его…»

Что касается остальных… Дю Барнстокр наконец-то с почетом ушел на пенсию. Его провожали весело и пышно. Видно было, что в отделе его искренне любили и ценили как отменного полицейского. Однако, признаться, я заметил на лицах некоторых ребят и видимое облегчение от мысли, что теперь не им придется составлять старине Казику компанию за карточным столом. По протекции Казика, который так и остался для меня дю Барнстокром, я занял его место, сменив съемки в плохой рекламе на будни среднего полицейского.

Из-за деда или из-за поцелуя, подаренного мне за портьерой Ольгой Мозес, но Моник Брен, а по рождению — Ия Глебски, так и не простила меня. Она до сих пор не замужем и все время отдает съемкам, очертя голову соглашаясь на самые рискованные проекты. О своем родстве со знаменитым криминальным авторитетом она предпочитает не распространяться. И в каком-то смысле я ее понимаю.

Тело Олафа так и не нашли. Да и вряд ли найдут. Я сам перевез его останки и то, что осталось от Леля, в разрушенную станцию и как следует замаскировал вход. А вот на похороны убитых в той перестрелке киношников я не пошел, не смог.

Фильма так и не получилось. Но Мебиус Кревски не из тех, кто сдается. Сейчас он собирается снимать фильм о перестрелке возле отеля и забрасывает меня просьбами принять участие в его новом проекте, хотя бы в качестве консультанта. Но я отказываюсь.

С Роном и Хинкусом мы большие друзья. Рон работает сейчас у самого Зуркевича, а Хинкус почти весь год занят на своей ферме, но иногда мы договариваемся и на пару дней приезжаем в долину и останавливаемся в отеле, который теперь носит название «У Воскресшего Кинематографиста». Посиживаем вечерами у камина, пьем портвейн со специями, а затем мы с Роном в который уж раз рассказываем старику всю историю. Он сочувственно цокает языком и качает головой. Шумиха вокруг гангстерских разборок в долине пошла на пользу, и отель процветает по-прежнему. Кайса снова вышла замуж.

А теперь обо мне. Много-много раз во время скучных дежурств, во время одиноких прогулок и просто бессонными ночами я думал обо всем случившемся и задавал себе только один вопрос: прав я был или нет?

Возможно, Мозес действительно оказался в безвыходном положении и только так, использовав меня, всех нас как подсадную утку, он мог покинуть Землю. Возможно, люди Чемпиона подвергали его страшным, невыносимым физическим и моральным страданиям…

Но когда я думаю обо всех тех людях, которых хоронили в один день на кладбище Мюра… Всех вместе: бандитов, осветителей, лыжных инструкторов, костюмеров, старого господина Ольгерта и маленькую Кайсу… Всех тех, кто не пережил того кровавого утра… Я думаю: были бы они живы, если бы я тогда не поверил Мозесу? Если бы отказался ему помочь? Оставил все как есть?..

Да, мы не были готовы к их приходу. Не были тогда. Не готовы и сейчас. Но мне порой кажется, что и они не были готовы к встрече с нами.

И иногда мне снится по ночам хлопающая на сквозняке дверь, а за ней одинокая, прямая, внезапно обрывающаяся лыжня. Остановившаяся кукольная улыбка Ольги. И звучит в ушах у меня глухой, срывающийся шепот: «Уж я бы разглядел его… Подумать только… Уж я бы разглядел… Разглядел…»



И еще один спойлер к фильму, который был, и к фильму, которого не было…

А УБИЙЦА — ВОН ТОТ ДВОРНИК…

(Из служебной почты КОМКОНа-2)

Дорогой Эксцеленц! Позволю обратить Ваше внимание на документ, носящий название «Отель „У Погибшего Альпиниста\"». При пристальном изучении данного документа мною получены выводы, которые, я полагаю, будут небезынтересны и для Вас.

Краткое содержание документа: некто Хинкус прибывает в некий горный отель с целью нахождения некоего Вельзевула, находит его и телеграфирует сообщникам. Вельзевула убивают, причем он оказывается «пришельцем» (в те времена этот термин означал представителя внеземной цивилизации). Вокруг этой простой истории в документе наверчено столько избыточных сведений, что следует однозначный вывод: документ составлен не для того, чтобы правильно осветить события, происходившие в отеле, а чтобы скрыть их значение и придать фактам иное толкование.

Здесь я прошу Вас прервать чтение моего меморандума и самому ознакомиться с текстом документа, чтобы в дальнейшем мне не пришлось излагать Вам ход событий и давать характеристики упомянутым в документе персонам.

Полагаю, в результате прочтения у Вас появились некоторые вопросы.

Не буду пока касаться личности автора этого документа, инспектора Петера Глебски.

Вернусь к Хинкусу, который, прибыв в отель, сразу начинает подозревать, что искомым Вельзевулом является господин дю Барнстокр. Господин дю Б. - престидижитатор и иллюзионист, что Хинкус не без оснований ассоциирует с мистическими способностями Вельзевула. Уличающим обстоятельством, хотя и не самым главным, для Хинкуса становится то, что дю Б. проживает в отеле с племянницей, ибо Вельзевула всегда сопровождает женщина ну совсем уже фантастических качеств.

Петер Глебски, которому пришлось провести свое небольшое расследование, переключает внимание Хинкуса на господина Мозеса и его жену.

Между тем любой внимательный читатель документа заметит, что господин Мозес, хотя и поражает некоторой эксцентричностью, никаких мистических чудес не совершает, а жена его отличается разве что фантастической глупостью.

Зато кроме них в отеле наличествует еще одна пара, подозрительность которой бросается в глаза.

Алек Сневар и Кайса.

Отодвинем пока в сторону личность Алека и внимательно взглянем на Кайсу. Глупая толстушка-прислуга, вроде ничем особенным не отличающаяся. На первый взгляд. Теперь давайте прикинем на глазок круг ее обязанностей. В доме, считая ее, проживает десять человек и огромная собака (думаю, что Луарвиком Л. Луарвиком мы можем пока пренебречь).

Итак, утро. Приготовить и подать завтрак на десять человек (даже если на французский манер подавать только кофе с круассанами, это займет не меньше получаса. Только не верится. Кататься на лыжах, когда в желудке плещется лишь сто грамм кофе и грустит одинокий круассан… Нет, уж лучше овсянка, сэр!). Помыть посуду. Покормить собаку (вряд ли Лель сам насыпает себе в миску «Педигри пал». Возможно, это функция Алека. Однако сомневаюсь, что Алек сам моет миску Леля). Застелить десять постелей. Заменить полотенца. Прибрать в комнатах постояльцев, прибрать в туалетах — насколько я понимаю, они в каждом номере (тщательность приборки отмечал сам Глебски). Прибрать общие помещения отеля, ибо там, где толкутся десять человек и собака, пусть даже чертовски аккуратные, уборка необходима хотя бы раз в сутки (тем более что собака линяет). В течение всего дня заглядывать в душевую, чтобы проверить, не насвинячили ли там постояльцы. В течение всего дня вытирать мокрые следы на полу. В течение всего дня опустошать и мыть пепельницы. По первому зову нести багаж, кофе, закуски и прочее. Приготовить и подать обед (как минимум два супа. Сколько вариантов вторых блюд и десерта, не указано. Но даже если все блюда из консервов, подогревание и раскладывание пищи по тарелкам займет не меньше часа. Только вряд ли блюда готовые. Глебски указывает, что Кайса в кулинарии толк знает). Помыть посуду. Заняться выпечкой (периодически в документе упоминаются то булочки, то пирожные. Тоже вряд ли купленные готовыми и ждущие в герметичном целлофане окончания срока годности). Приготовить и подать ужин. Помыть посуду. Покормить собаку. Вынести помойное ведро. Пока постояльцы не угомонятся, бегать к ним по первому зову. Собрать забытые там и сям стаканы и рюмки. Помыть посуду. Всё. Кажется, можно спать. Пока среди ночи не принесет какого-нибудь Луарвика. Да, а вы не забыли, что Кайсе в течение дня нужно немного времени потратить и на себя? И при всем при этом каждый встречный-поперечный за спиной называет ее круглой дурой. Между тем круглая дура не сумела бы организовать свой день так, чтобы все успевать. Хотя, с другой стороны, только круглая дура рано или поздно не взбунтуется, имея такой круг обязанностей. Если, конечно, у нее нет каких-то соображений, по которым бунт следует пока отложить.

Это все, что я пока хочу сказать о Кайсе.

Теперь посмотрим на Алека Сневара. Его поведение не менее эксцентрично, чем поведение Мозеса. Создается впечатление, что почти все обязанности Алека как хозяина сводятся к распитию им совместно с гостями кофе и не кофе. Он также способен зарегистрировать гостя и что-то там посчитать на калькуляторе. Кроме того, он иногда протирает чистые рюмки. Возможно, кормить Леля — его обязанность. И еще, он не забывает отчитывать Кайсу за нерасторопность. Поэтому неизвестно, кто расчищает дорожки вокруг отеля — то ли Алек вместо моциона, то ли Кайса в качестве наказания за лень.

Такова пара, очевидная эксцентричность которой избежала внимания Хинкуса и Глебски.

А теперь предположим, что то, что описывал Глебски, слегка отличается от истины. Предположим, что наш единственный свидетель кое в чем лжет. Не будем пока углубляться в причины. Сначала внимательно посмотрим на текст документа. Ясно, что Глебски нет смысла врать, пока он описывает отель и его обитателей. Поэтому первую половину документа мы можем принять как вполне правдивую картину событий — до того момента, когда начинает разворачиваться действие. До схода лавины не происходит ничего, что потребовало бы от Глебски начать выгораживать себя. До лавины — Глебски всего лишь свидетель. После лавины — активно действующее лицо.

Вот тут и начинается ложь.

Итак, мы уже установили, что в отеле находились три кандидата на роль Вельзевула. Дю Барнстокр, Мозес и Сневар. Оставим в покое престидижитатора. Таинственность и мистификации — его профессия. Посмотрим на Мозеса. Если считать истинной «долавинную» часть показаний Глебски — а у нас нет оснований ей не верить, — единственные порочащие господина Мозеса сведения исходили от Алека Сневара. Это он рассказывал о неподъемном сундуке и бездумной трате денег. Сам Глебски ничего подобного не наблюдал, а эксцентричность Мозеса в общении с постояльцами отеля, хотя и выходит за рамки обычного человеческого поведения, все же порочащей уликой не является. Почему бы не предположить, что Алек Сневар возводит на него напраслину?

Тогда происшедшее в отеле видится совсем в ином свете. Вельзевул, которого разыскивает Хинкус, это и есть Сневар. Господин и госпожа Мозес — всего лишь случайные гости в отеле, которых подставили под удар банды Чемпиона.

И тогда мы снова обращаемся к инспектору Глебски. Почему он дает ложные показания? Потому что хочет отвести от себя подозрения.

Представим, что в какой-то момент за несколько месяцев до описываемых в документе событий пришелец, которого мы знаем под именем Вельзевул, занял место настоящего Алека Сневара (к сожалению, нет совершенно никаких данных, которые позволили бы предположить, когда и как это произошло на самом деле). Обживаясь в новой для себя обстановке, Вельзевул заводит знакомство с инспектором Згутом, физиком Симонэ, фокусником дю Барнстокром и другими. Знакомство со Згутом, вероятно, и наводит его на мысль приобрести значительное состояние посредством ограбления нескольких банков (заметим, что специальность Згута как раз «медвежатники», то есть специалисты по вскрытию сейфов). Для этой цели он связывается с бандой Чемпиона. После чего обнаруживает, что создал себе уйму проблем, а финансовое положение не слишком и упрочил (не будем сейчас углубляться в обсуждение вопроса, зачем ему нужны деньги. Может быть, Кайсу нужно ремонтировать, на запчасти не хватает). Он начинает понимать, что куда проще и гораздо тише можно приобрести деньги с помощью экономических преступлений, для чего ему нужны консультации инспектора Глебски (специальность которого — именно подложные документы и прочие бухгалтерские махинации); эти советы Сневар и получает в тот самый вечер, когда происходит сход лавины. Скорее всего, лже-Сневар счел, что использовать Глебски втемную не получится. Вербовка, вероятнее всего, и произошла в ночь, когда сошла лавина.

В результате в отеле четко обозначились две группы: Алек и завербованные им Глебски, Симонэ и Брюн — и ничего не подозревающие Хинкус, господин и госпожа Мозес, а также Олаф Андварафорс и дю Барнстокр. Вероятно, не было никакого Луарвика. И скорее всего, практически все, о чем пишет Глебски после схода лавины, — ложь. Реконструируя события, можно предположить следующее.

Когда прилетел вертолет Чемпиона, Хинкус стоял на открытом месте рядом с тем самым неподъемным сундуком. Якобы перепуганные до предела члены «группы Сневара» выдали ему связанного по рукам и ногам господина Мозеса, а также останки госпожи Мозес (вероятно, при убийстве несчастной женщины был убит и бросившийся на помощь Олаф). Банда Чемпиона погрузила трофеи в вертолет, после чего, уверенные в своей безнаказанности, бандиты улетели. Но недалеко. Алек Сневар привел в действие бомбу, заложенную в сундуке, и ликвидировал последствия своего недальновидного обращения к криминальным структурам. После чего члены «группы Алека» выстроили свою версию событий.

Господин дю Барнстокр, находящийся под сильным влиянием своей племянницы и совершенно ошеломленный событиями, дал нужные им показания.

Хочу отметить особую роль Симонэ. Да, он был завербован, и Алек, судя по всему, расплачивался с ним дозированными порциями продвинутой инопланетной науки. А иначе, посудите сами, зачем ему приезжать заниматься скалолазанием в разгар горнолыжного сезона, когда до скал не добраться? Он был вынужден поддержать Алека. И все же история с Мозесом ему не понравилась настолько сильно, что он открыто высказывал свое негодование Глебски и Сневару. Пока не погиб.

Такова, на мой взгляд, истинная картина событий в отеле «У Погибшего Альпиниста», вырисовавшаяся в результате случайных оговорок инспектора Глебски.

Впрочем, дорогой Эксцеленц, Вы можете построить свою версию событий, когда Вельзевулом был бы все-таки господин дю Барнстокр. 


С уважением,
Шейла Кадар


Ник. Романецкий

ЖУКИ В МУРАВЕЙНИКЕ

— А страх, как вы понимаете, майор, эмоция, прямо вытекающая из инстинкта самосохранения, а потому фундаментальная, — сказал полковник Димов. — Так что расследование надо провести в наикратчайшие сроки.

— Есть провести расследование в наикратчайшие сроки. — Следователь Мазур встал, дернул по уставу подбородком и покинул кабинет начальника УБЭП.

Полковник мог бы и не вспоминать о страхе — любому полицейскому чиновнику ясно, что граждане не должны бояться друг друга. Это стало бы капитальным нарушением стабильности общества, а по Конституции стабильность — превыше всего.

Впрочем, начальству позволено многое. В том числе и банальности. Ибо начальство — как фундаментальная эмоция. С которой не борются по определению…

Спустившись этажом ниже, Мазур сел за свой рабочий стол, надел на голову обруч инфообменника, ввел пароли, запросил из секретной службы Управления собранные материалы и принялся изучать дело.

Сменяли друг друга картинки с натуры, доклады оперов и отчеты судмед — и прочих экспертов.

Убита на сей раз женщина. Установить личность, как и в предыдущих случаях, невозможно: голова и кисти рук сожжены. По видимому, лучом скорчера. Так что ни сканирование мозга, ни дактилоанализ не помогут.