Что толку в поисках истины, если ты не способен познать самого себя? Твои кошмары непостижимы, твои страхи неизъяснимы — что ты хочешь понять, если от тебя ускользает реальность тебя самого?
Наталья Михайловна Караванова
Яст
Например: твой ребенок в опасности, твой муж на глазах превращается в злодея, твое здоровье хрупко, ты предчувствуешь скорую смерть, ты не можешь защитить дочь, к коей является призрак-развратитель. Или: ты медик-недоучка, в профессиональном смысле твоя песенка спета, ты влюбился в продавщицу из лавки канцелярских товаров, а она, в муках родив ребенка, у тебя на глазах превратилась в бестию, коя тебя ненавидит и способна причинить вред дочери. Или: ты четырехлетняя девочка, которая знает слишком много и слишком мало, ты не можешь понять, что происходит вокруг, ты живешь как звереныш, вымаливая и выжимая ласку из родителей; что-то не так — это ты сознаешь, но пропускаешь осознание через призму своих бесконечных сказок о Принцессе Тюльпанов и смотришь на мир из окошка в башне, которой нет.
Космос кружится, красивый и ясный.
Истина непостижима, ибо для каждого она своя. Одна душа не в силах дотянуться до другой, не в силах закричать, прошептать — и не в силах ничего объяснить. Тебе — будь ты напуганная мать, неудачник-отец или маленький ребенок — остается лишь излагать свою версию событий, сочиняя версию за версией, поскольку только это и возможно — сочинять. Люди, казалось бы, так просты — и все равно непостижимы даже близкие. Себя не объяснишь; надежды объяснить другого и того меньше. И как бы честен ты ни был, как бы ни жаждал истины, ты все равно запутываешься во лжи. Твой крестовый поход за правдой обречен на домысливание.
Из невообразимого далека возвращается еще один бог, и сам удивляется: разве такое бывает?
Стивен Кинг, фигура почти мифическая, создатель энциклопедии американских страхов, в декабре 2006 года включил предыдущий роман Филлипса «Египтолог» в свой личный хит-парад лучших романов. Все бы ничего, если бы мэтр не охарактеризовал главного героя романа как патологического лжеца. Если в Ральфе Трилипуше ему примстился патологический лжец, страшно подумать, что мэтр вычитает в «Ангелике» — где всякий говорит правду и всякий лжет лишь потому, что говорит.
Тысячи солнц дышат ему в затылок. Душа поет: скоро, скоро!..
Или же нет.
Его космолетик, покрытый звездной пылью, потерявший форму и цвет, чует дом, и не жалеет ресурса, вламываясь в туманности, прошивая скопления. Дома ждет отдых, дома ждут друзья…
Им весело, и космолетику, и тому богу. Они играют в трехмерные шахматы и смеются над бородатыми анекдотами. Они предвкушают возвращение.
Анастасия Грызунова, Guest Editor
И тут… они даже не поняли, что случилось. Может быть, сбой в программе, а может — случайный камень повредил чувствительный нос кораблика, но сверкнула впереди чужая планета, накренилась, заполняя собой небо, и накрыла их тьмой своей ночной стороны.
Об авторе
Нет, планета уцелела. И даже пожар получился локальный. Да и сам бог успел телепортироваться — благо до дома оставалось не более трех десятков парсек…
Артур Филлипс родился в Миннеаполисе в 1969 году и учился в Гарвардском университете. В настоящее время живет в Нью-Йорке с женой и двумя детьми. За свою жизнь успел побывать исполнителем детских ролей и джазовым музыкантом, писал речи и весьма неудачно занимался частным предпринимательством. Несколько лет жил в Европе — помимо прочего, в Венгрии вскоре после падения Берлинской стены, а затем в Париже. Был пятикратным победителем игры «Опасность!» — телевизионного шоу для эрудитов.
Первые два романа Артура Филлипса «Прага» и «Египтолог» в США стали бестселлерами. «Нью-Йорк Тайме» назвала «Прагу» «замечательнейшей книгой года», и Артур Филлипс получил приз газеты «Лос-Анджелес Тайме» и Арта Сейденбаума за лучший первый роман. Десятки американских средств массовой информации назвали роман «Египтолог» лучшей книгой года. Опубликованные по-русски, — «Египтолог» и «Прага» стали бестселлерами и в России. Книги Артура Филлипса переведены на 25 языков.
Янка прицелилась шишкой в ствол ближайшей сосны, но бросать передумала, опустила руку. Села на трухлявый пень, вдохнула теплую смесь весенних запахов.
Веб-сайт Артура Филлипса: http: //arthurphillips. info/
Стряхнула с рукава тощего клеща. Тихо, хорошо. В сосняке снег уже сошел, но под елками еще лежит, рябой, пластами. По-настоящему холодный, слежавшийся в плотные кристаллы, последний снег.
Мировая пресса об Артуре Филлипсе
У ботинок изо мха выбиваются зеленые веточки брусники, на некоторых даже есть ягоды. Темные, прошлогодние, пьяные. Если выйти к соснам, там наверняка есть строчки-сморчки.
О романе «Ангелика»
Янка достала из кармана помятый бутерброд, разломила на две части. Одну положила рядом с кустиками брусники, от другой откусила кусочек. Если честно, есть она не хотела. Если честно, кусок в горло совершенно не лез.
Симфония психологической сложности и ложных подсказок в четырех частях, одна искуснее другой, демонстрирует разнообразие таланта Артура Филлипса. Он жонглирует вероятностями так же ловко, как Генри Джеймс в «Повороте винта» — романе, кой, возможно, вдохновил «Ангелику», — и с каждым шагом повышает ставки. Элегантное письмо, глубокие характеристики и вспышки остроумия… Поразительный роман многогранного автора, который по-прежнему увлекает, изумляет и развлекает.
Но традиция есть традиция.
Kirkus Reviews
Ветерок чмокнул в щеку — Здравствуй!
Отряхнула крошки с колен, улыбнулась:
В потрясающем третьем романе Филлипса посредством четырех переплетенных точек зрения исследуется проблема классов, проблема полов, семейная динамика, сексуальность и науки… Детали и стилистика той эпохи переданы безупречно. Множественность точек зрения в повествовании обеспечивает психологическую глубину и немало умных сюрпризов.
— Привет, Яст! Шуршишь?
Publishers Weekly
По веткам прокатилось едва заметное:
— Шуршу…
Артур Филлипс — писатель необычайно многогранный… Его власть над языком и изящность письма (вы поистине переноситесь в диккенсовский Лондон) заслуживает всяческих похвал. Настоятельно рекомендуется всем, кто когда-либо опасался призраков под кроватью.
— Наши говорят, здесь трасса будет недалеко. А узкоколейку уберут. Пустишь меня, когда рельсов не будет, а?
Library Journal
Старые ржавые рельсы тянулись за болотцем. Уже много лет по ним не бегали поезда, зато летом там рос такой иван-чай, что взрослого человека скрывал в полный рост.
Если идти по старой железке, то на яст выйдешь обязательно. А вот обходным путем можно и миновать. Ученые про такие места говорят \"аномальная зона\". Но это чтобы было, как называть: яст, он яст и есть, а другого слова не надо.
Артур Филлипс со знанием дела живописует угнетенность викторианской эпохи; он тонко улавливает крошечные и серьезные трансформации семейных ролей, которые происходят, когда в семье появляется ребенок.
В деревне про него много чего рассказывают, особенно старики. Но кто знает, сколько правды в тех рассказах?
Booklist
Янка сбегала сюда из дому каждый раз, когда ей становилось плохо или грустно.
О романе «Египтолог»
Или если ссорилась с теткой. Или, как сейчас. Ученица выпускного класса, Янка не ладила со сверстниками, не находилось у них как-то общих интересов.
Трагический, патетический, полный черного юмора… и со странным, нарастающим глубинным течением ужаса. Вы никогда не читали ничего подобного.
Одноклассников когда-то это здорово бесило, и Янке тогда приходилось плохо. И битой бывала, и наказанной ни за что. Один раз на голову вылили ведро с грязной водой. Прошлые дела, детские обиды… не забылись. Но отступили.
Стивен Кинг
Может, жизнь уже тогда стала бы невыносимой, если бы не яст. Не его загадки, игры. Разговоры.
Ответа не прозвучало, но в глаза ударил солнечный лучик, отраженный в большой талой луже. Значит, надо идти туда, взглянуть поближе.
Противоборство голосов из прошлого — детектива, охваченного ностальгией, и мономаньяка-археолога, которого детектив преследует по всему свету, — лишь частица сокровищ, таящихся в «Египтологе».
У воды тянулась цепочка следов. Часть — в иле, часть — на снегу. Следы оставили чьи-то босые ноги.
Одаренный детальнейшей эрудицией и острейшим литературным чутьем, Филлипс обнажает иероглифы (не иероглифику — но с терминологией вы разберетесь) и кирпичики, из которых складывается наше постижение и трактовка историй и наше доверие к рассказчикам. Причудливый, коварный, удивительный роман с богатейшей текстурой.
Девушка сначала подумала, что медвежьи, даже успела испугаться немного. Яст — ястом, а голодный тощий топтыгин по весне, это не шутки. Но медвежий след ни с чем не спутаешь. Здесь прошел человек.
Мэтью Перл, автор «Дантова клуба»
— Ох, Яст… эти твои заморочки, — пробормотала она. — Ну, холодно же босиком по снегу! Смотри, я в ботинках.
След исчезал там, где лежало причесанное талой водой разнотравье. Вода ушла в русло совсем недавно, и бурые стебли еще не везде успели просохнуть.
Невероятное наслаждение, поразительное чтение, великое по духу и букве: безумное, экстатическое и развлекательное в глубочайшем смысле этого слова. Артур Филлипс — замечательно талантливый писатель, и страницы романа полны остроумия и бешеного юмора, но под поверхностью струится глубоководное течение печали.
Янка решила, что неведомый человек вряд ли бы стал лазить без обуви по оврагам-буеракам, и выбрала самый удобный путь.
Будь это обычный лес, она, пожалуй, поостереглась бы идти за незнакомцем, но не здесь. Здесь ничего не бывает случайно.
Джордж Сондерс, автор «Пасторалии»
След появился снова — в песке у родника. Яст послушался — отпечаток был, как от кроссовки.
Это развеселило девушку. Она сказала:
В пародировании ученого мышления Филлипс искусен, как Набоков.
— А письмена огненные где? А может, у тебя здесь где-нибудь аленький цветочек припасен? И вообще, на самом деле ты принц заколдованный?
The New Yorker
Правый берег ручейка был высоким, песчаным. Там росли молодые елочки. Именно оттуда Янке послышалось, что хрустнула ветка. То ли наступил кто, то ли специально надломили.
В «Египтологе» вы не читаете между строк — вы между них живете.
Она насторожилась, обвела взглядом елочки и сразу почувствовала: кто-то смотрит. Более того — рассматривает. Ее.
People
— Эй, там… ты кто?
Артур Филлипс
Снова хрустнула ветка. Кто-то эхом повторил:
АНГЕЛИКА
— Ты кто?
Девушка села на своем берегу ручейка, на припеке. Подозрительно спросила:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
— Яст, твои шуточки? Уже не смешно.
КОНСТАНС БАРТОН
Из еловых веток высунулась рыжая собачья морда, втянула воздух.
I
Янка облегченно вздохнула.
Полагаю, что предписанный мне досужий труд подобает начать не иначе как историю с привидениями, ибо ровно так пережила описываемые события Констанс.
— Иди сюда, псина. Ты чей такой?
Боюсь, однако, что эти слова пробуждают в вас непомерные чаяния. Право, я отнюдь не чаю напугать именно вас, пусть даже вы принуждены читать сие под фырканье свечи и скрип половиц. Либо при мне, что лежит у вас в ногах.
Собака оказалась большой деревенской дворнягой. Несмело вильнув хвостом пару раз, опустив низко морду, она перешла ручей по жердочке и остановилась в двух шагах.
— Бутерброд будешь?
Итак. История с привидениями! Действие начинается при свете дня, кой не предвещает дурного, тем утром, когда Джозеф изгоняет ребенка из их спальни. Страшные истории, хранимые Констанс у постели, всегда завязывались безбурно, и ее история не должна быть исключением: Выплеск утреннего света спугнул золотую пыль с багровой складчатой портьеры и прочертил изящные черные вены по краям орехово-бурого подоконника. Переплет окна следует перекрасить, подумала она. Беспорядочные трели доносились издалека, снизу, где неуверенные пальчики Ангелики спотыкались на клавишах фортепьяно, восходило из кухни мучное благоухание первого хлеба: под густой сенью домашнего уюта его свившаяся кольцами ярость застала ее врасплох.
Пасть чуть приоткрылась, показался широкий розовый язык. В желтых глазах засветились лампочки надежды.
— На!
— Довольно терпел я это оскорбление, — сказал он. — Ни единой ночи не намерен я более попустительствовать этому… извращению природы. Ты потворствуешь попранию моего авторитета. Оно тебя услаждает, — обвинил он. — Отныне же — кончено. У Ангелики имеется спальня, где ей и должно спать. Ты усвоила мои слова? Из-за тебя мы стали смехотворны. Неужели же ты слепа? Отвечай мне. Отвечай!
Но собака опасалась подходить близко. Так и стояла, уставившись исподлобья на благодетельницу. Пришлось кинуть угощение. Остатки бутерброда мгновенно пропали в собачьей пасти.
— Однако, дорогой, если ей все-таки понадобится позвать меня в ночи?
— Ну, что смотришь! Больше ничего нет… эй, ты куда?
— Поднимешься к ней. Или не поднимешься. Мне это безразлично до крайности, да и ей, я почти не сомневаюсь, тоже. — Джозеф указал на кроватку, неназойливо притулившуюся в изножье супружеского ложа, словно только что ее заметил, словно одно ее существование извиняло его бессердечность. От вида кроватки гнев Джозефа освежился; Джозеф пнул ее и злорадно отметил искаженную одеяльную гладь. Его телодвижение было рассчитано на Констанс, и та отступила. — Смотри на меня, когда я говорю. Ты хочешь, чтобы мы жили, будто свора цыган? — Теперь он кричал, хотя она ему не перечила, за семь лет ни разу не помыслила о подобном мятеже. — Или ты не способна уже и на единичный акт послушания? Вот, значит, до чего мы докатились? Пересели ее до моего возвращения. Ни слова более.
Псина даже обернулась посмотреть, идет ли за ней дарительница вкусной еды, или осталась сидеть, где сидела. Дарительница шла.
Когда на супруга накатывали приступы грубости, Констанс Бартон помалкивала. Имперское настроение, в коем Джозеф воображал себя англичанином высшей пробы, хорохорясь притом на манер италийского bravo,
[1] безысходно лишало опоры любой довод разума.
Собака вывела Янку на узкую тропинку. Возможно даже, звериную. Вильнула хвостом и скрылась в кустах. Девушка из любопытства заглянула в те кусты — вода там стояла. Темные весенние бочаги. И никаких собачьих следов. Пожала плечами — яст!
— Сколь долго ты медлила бы, если бы я наконец не избавил тебя от бремени женской неколебимости?
Тропка вывела к замшелым камням, над которыми высился нешуточный песчаный обрыв.
Он все еще буйствовал пред безмолвием ее покор ства, намереваясь читать нотации до тех пор, пока она вслух не оценит его благоразумие.
Так вот я где, обрадовалась Янка. Обрыв хорошо виден с железки и еще с того места на реке, где деревенские обычно купаются.
Увы, Констанс была зорче его: Джозеф волен дурачить себя, полагая, будто всего лишь перемещает детскую кроватку, однако супруга его не так глупа. Он слеп (либо изобразит слепоту) в отношении очевидных последствий своего решения, Констанс же предстоит расплачиваться за его невоздержанность. О, если бы возможно было упросить его обождать самую чуточку, все треволнения испарились бы сами собой! Время установило бы меж супругами иную, более прохладную общность. Таков жребий всех мужей и жен. Разумеется, хрупкое самочувствие Констанс (и Ангелики) требовало от них с Джозефом приспосабливаться поспешнее, нежели обычно, и потому она жалела его. Конечно, она и сама желала сослать Ангелику вниз, однако позднее, когда потребность в защищающем присутствии ребенка отпадет. До спасительного берега оставалось всего ничего.
Стало настолько тепло, что Янка скинула куртку, завязала ее на бедрах, чтобы не потерять.
Однако Джозеф не потерпел бы отсрочки.
Под камнями цвела сон-трава. Синие бархатные цветы казались вспышками странного пламени. Не отсюда они были. Из иного какого-то, более яркого мира.
— Ты распустила себя и на многое смотришь сквозь пальцы. — Он застегнул воротничок. — Ребенок тебя портит. Я дал тебе слишком много воли.
— Спасибо, — шепнула она ясту.
Лишь когда дверь в передней подтвердила отбытие Джозефа на работу, Констанс спустилась в кухню и, не обнаруживая мук, что причиняли эти распоряжения, попросила Нору подготовить для Ангелики детскую, позвать рабочего, чтобы разобрал кроватку, кою девочка переросла, и перетащил к новому ложу обтянутое голубым шелком эдвардсовское кресло из гостиной.
Присела у камня. Он был теплый, покрытый трещинами и тем особым, темно-зеленым мхом, который живет только на очень старых камнях.
Стихли все ветры, замолчали все звуки.
— Дабы я могла ей читать, — добавила Констанс и бежала изучающего взгляда безгласной молодой ирландки.
Ну, хотела, красавица, аленький цветочек? Сорвешь?
— Кон, увидишь… перемена приведет ее в восторг, — пообещал Джозеф перед уходом, явив то ли бесплодное радушие, то ли расчетливую жестокость (ребенок восторгается расставанием с матерью). Констанс пробежалась пальцами по нарядам Ангелики, что висели невесомо в родительском платяном шкафу. Игрушки заселили ничтожную часть пространства в комнате, и все равно Джозеф скомандовал: «Все до единой. Все до последней.
Все-то у тебя не так. Даже волшебство другого цвета.
Чтоб к моему возвращению все было убрано». Констанс передала его избыточные повеления Норе, не будучи в силах выполнить их сама.
Накатило одиночество. Вдруг, ниоткуда: много, много лет одиночества. Не с кем поговорить, некому помочь. Не для кого жить…
Она спаслась бегством с Ангеликой, до самого вечера находя предлоги укрыться от разора. Она пришла с еженедельными дарами — деньгами, едой, беседой — ко вдове Мур, но не смогла потопить свои горести в обыденных, благодарных слезах старушки. Она тянула время на рынке, в чайной, в парке, любовалась игруньей Ангеликой. Когда они наконец возвратились, поскольку дождь, собиравшийся целую вечность, извергся теплой пеленой, Констанс, не глядя в направлении лестницы, заняла себя работой внизу: наставляла трудившуюся Нору, напоминала ей проветрить шкафы, производила ревизию в кухне. Констанс щупала хлеб, наводила критику на неряшливые завалы в кладовой, после чего, оставив Нору посреди головомойки, усадила Ангелику за фортепьяно, чтобы та разучивала «Дитя озорное и кроткое». Сев в другом углу, Констанс самолично сворачивала салфетки.
Синее глубокое небо. Апрельское, живое. Яст, ну что ты! Не грусти, я же здесь…
— Которое ты дитя, любовь моя? — прошептала она, но заученный ответ отозвался лишь печалью:
— Ну давай, пробормотала она, доиграем сказку до конца. Я буду — молодая дочь купецкая, а ты… ну, ты сам понял. Хочешь?
— Кроткое, мамочка.
Немного теплого ветра по волосам. Бабочка-капустница — желтый огонек. Снова можно дышать. Янка раньше не знала, что бывает такое одиночество. Все беды ее стали казаться мелкими и пустыми.
Фортепьянная игра сбилась, потом составилась вновь, и Констанс, заставив себя подняться на второй этаж, принялась ходить взад-вперед перед закрытой дверью нового жилища Ангелики. Внутри ее вовсе не ждал кошмар. По правде говоря, комната, чаяния коей неизменно обманывались шесть лет кряду, преобразилась едва заметно. Шестью годами ранее Джозеф, чья супруга седьмой месяц носила бремя, разоружил, не выказав негодования, возлюбленную домашнюю лабораторию, дабы освободить место для детской. Однако Господь пытал Констанс трижды до того, как ребенок, коему предназначалась комната, выжил. Но и тогда комната пустовала, ибо в первые недели жизни Ангелики обе они, и мать, и дочь, хворали, отчего, много разумнее было держать спящего младенца подле бессонной матери.
— Яст, ну, там по тексту… я должна просить тебя показаться. Хоть на минутку. Чтобы не с пустотой разговаривать. \"Не испугаюсь я виду твоего безобразного…\" как-то так. Покажешься? Или нужно сначала цветочек сорвать? Так это я мигом…
В последующие месяцы приливы и отливы послеродовой лихорадки Констанс и детских недугов Ангелики чередовались, точно две спаянные души делили здоровье, достаточное лишь для одной, и в течение года отправлять ребенка на второй этаж, в детскую, казалось неблагоразумным. Здоровье Ангелики восстановилось, однако доктор Уиллетт дал настоятельные рекомендации на иной, более деликатный предмет, а потому — решение приняла Констанс — был избран наиболее простой и верный выход: пусть Ангелика пока что дремлет поблизости.
Сзади кто-то засмеялся. Янка обернулась.
Она бы не удивилась, если б там и вправду стояло аксаковское чудище. Как в мультфильме — лохматое, с большими печальными глазами.
Нора поместила кресло у кровати. Могучая ирландка, скорее мясистая, нежели жирная, могла поднять его самостоятельно. Одежду Ангелики она развесила в детском шкафу вишневого дерева. Новый загон, к коему приговорили Ангелику, наводил уныние. Кровать была слишком широка; Ангелика в ней потеряется. Окно неплотно сидело в раме, и уличный шум, разумеется, будет мешать Ангелике засыпать. Постельное белье на дождливо-сером свету выглядело мятым и тусклым, книги и куклы на новых местах источали безрадостность. Неудивительно, что Джозеф держал здесь лабораторию; по любым меркам комната была темна, мерзка, годна разве что для скобления и смрада научного свойства. На подушках на самом видном месте полулежала, скрестив лодыжки, принцесса Елизавета; конечно же Нора ведала о любимейшей кукле Ангелики и выставила ее напоказ из приязни к девочке.
Но реальность оказалась прозой: парень был, пожалуй, лишь чуть старше, чем она сама. Темные волосы коротко стрижены, на носу ссадина. А глаза красивые, черные. Кого-то он ей сразу напомнил. Вот только кого?
Голубое кресло стояло слишком далеко от кровати.
Янка ошалело спросила:
— Ты кто?
Констанс упиралась в него спиной, пока, заскрежетав, кресло не сдвинулось на несколько дюймов. Она вновь села, расправила платье, затем поднялась и выпрямила ноги принцессы Елизаветы, дабы та лежала естественнее. Сегодня на прогулке Констанс часто повышала голос на Ангелику, рявкала отрывисто и повелительно (в точности как поступал Джозеф с нею самой), когда лучшую службу сослужила бы доброта. В день, что обрек ее отчасти потерять ребенка, в день, когда она желала, чтобы дочь навеки осталась близкой и неизменной, — как легко в сей самый день Ангелика выводила ее из себя!
Он ответил эхом:
Перемена местожительства — катастрофическая перемена целого мира — случилась едва не сразу после четвертого дня рождения Ангелики и отметила, вероятно, рождение самых первых стойких впечатлений. Все, что случалось до сих пор, — объятия, жертвы, неспешное движение век в минуту довольства, ограждение дочери от ледяной жестокости Джозефа, — не уцелеет в ребенке осознанным воспоминанием. К чему тогда эти забытые годы и неучтенная доброта? Жизнь представлялась повествованием, середина и финал коего непостижимы без ясно памятуемой завязки; или же ребенок — неблагодарным существом, достойным порицания за волевое забвение великодушия и любви, дарованных ему в первые четыре года жизни, восьми месяцев вынашивания под сердцем, всей агонии предшествовавших лет.
— Кто?
— Ты Яст?
Произошедшее сегодня означило веху, за коей отношения Ангелики с миром переменились. Отныне ей суждено накапливать собственную историю, подбирая разбросанные округ семена, дабы возделывать свой сад: эти квадраты пузырчатого стекла будут ее «окошком детской спаленки», каким для Констанс (припомнила она теперь) был круг цветных стеклышек, рассеченный деревянными делителями на восемь клиньев, словно пирог. Рельеф этого одеяльного лоскута станет для Ангелики образцом мягкости на всю оставшуюся жизнь. Шаги ее отца по ступенькам. Его запах. Как она станет в страхе успокаивать себя.
— Яст?
В неоконченные гаммы вторглась, заикаясь, песенка, но и она вдруг пресеклась, будучи оборвана посреди второго повторения. Неразрешившаяся гармония заставила Констанс вздрогнуть. Мгновением позже она услышала легкий шаг Ангелики, что взбиралась по лестнице. Девочка вбежала в новое пристанище и, запрыгнув на кровать, схватила куклу.
Яст, он это ты? Почему так все странно? Я думала, что придумала тебя, чтобы было не так тоскливо. Я ведь на самом деле никогда не бывала одинока… я… это розыгрыш, да?
— Вот куда удалилась от мира принцесса, — сказала Ангелика. — Мы искали ваше высочество повсюду, где только могли.
Парень нахмурился. Провел ладонями по лицу. Янка чувствовала — ему плохо. Ему странно и страшно, и виной — она. Ее недоверие. Неверие. Игра.
Она по очереди дотронулась до темных кроватных столбиков, затем жеманно осмотрела комнату от потолка до пола, изображая чопорного царедворца. Было заметно, что Ангелике не терпится задать вопрос, — губы ее беззвучно шевелились, подыскивая слова. Констанс почти читала ее мысли; наконец Ангелика сказала:
Может, она и впрямь заигралась, может, пора домой?
— Нора говорит, теперь я буду спать тут.
Отвернулся, пошел от камней в сторону елок. Солнце забежало за тучу: а в собаку ты поверила. И в следы…
Констанс крепко прижала дитя к себе:
— Эй, погоди!
— Мне очень жаль, любовь моя.
Если он сейчас уйдет в ельник, там она уже никого не найдет. Так всегда бывает: Яст просто не знает, что такое вторая попытка. Его загадки нужно разгадывать сразу…
— Почему жаль? А принцессе положено остаться наверху с тобой и папой?
Догнала, схватила за руку. Мельком отметила, что у него такая же куртка, как у нее. Под пальцами зашуршала материя — подкупающе настоящая.
— Конечно нет. Ты — ее фрейлина. Наверху она пропадет.
— Извини. Я удивилась, вот и…
— Здесь она отвлечется от королевских забот на время. — Ангелика, сама того не понимая, цитировала книгу сказок. Девочка отправилась к крошечному туалетному столику, вытащила, невзирая на материнские протесты, маленькое кресло и взобралась на него, дабы выглянуть в большое окно.
— Извини? Я удивилась?
— Я вижу дорогу.
— Я поняла. Ты учишься говорить, да? Давай, я помогу. Смотри — это елка…
Она стояла на цыпочках на самом краю багряного сиденья, упираясь ручками и носиком в неплотно пригнанное стекло.
— Пожалуйста, любовь моя, будь осторожна. Так делать не полагается.
Каждый день — взахлеб. Парень и был Ястом и не был. Янке оказалось совсем неважно, откуда он взялся. Он с ней разговаривал. Он ее слушал, у нее учился. И апрельская синева больше не давила на сердце тоской по невозможному. Янке нравилось рассказывать. Она много знала о том, что растет в лесу, и что живет в лесу.
— Но я вижу дорогу. Вон гнедая кобыла.
И чем дальше, тем больше ей открывалось тайн. Она по привычке называла приятеля Ястом, но Ястом была и собака с рыжим носом. И таволга у болота, и кипрей возле прогнивших шпал.
— Подойди ко мне, пожалуйста, на секундочку. Ты должна обещать мне вот что: если я тебе понадоблюсь, ты не мешкая позовешь меня или даже пойдешь и разбудишь. Я ни за что не рассержусь. Все будет как раньше, поверь мне. Садись ко мне на колени. И принцесса пусть сядет. Теперь скажи мне: довольна ты той обстановкой, кою навязал нам твой отец, или нет?
Ястом был ручей, паутинка и паук. Иногда казалось, что и солнце и небо здесь — тоже Яст. Он на прямой вопрос всегда отвечал:
— Ах, да. Он добрый. Тут есть окошко — это башня?
— Это смешно: как я могу быть солнцем? Оно же далеко. За пределами атмосферы.
— Нет, это не башня. Если ты желаешь жить в башне, вспомни, как ты спала еще выше, с нами, на верхнем этаже. Это я в башне.
— Хорошо. А сон-трава? Сейчас июнь кончается, а у твоих камней она все еще цветет.
— Но там у тебя нет башенного окошка, чтоб было видно лошадей далеко-далеко внизу, значит, башня тут.
— Да? Непорядок.
Но синие запредельные цветы никуда не девались и назавтра, и на послезавтра.
Вон оно что: ребенок счастлив.
Янка успела сдать экзамены и поступить в институт. Яст, пока она готовилась, узнал кучу нового об истории Земли. История его интересовала как-то однобоко: только с точки зрения истории технологий. Янка однажды спросила, и он ответил:
— Тебя не боязно будет спать тут в одиночестве?
— Здесь за века почти ничего не поменялось, представляешь? А оказывается, столько всего произошло…
— Ах, мамочка, да! Я так боюсь. — И лицо Ангелики отразило мысль о будущей темной ночи, однако тут же просветлело. — Но я буду храброй, как пастушка. «Коли в ночь темный лес задет, / коли звезды на дне бледнеют, / Божий свет оставляет след, / и сердечко ее грубеет, / Божий свет оставляет след… Коли в ночь темный лес задет…»
Иногда, если было поздно, он провожал ее до железки. Там, у края полотна, фигура его становилась полупрозрачной, истончалась, словно Яст — это привидение какое. Янка тогда думала: вот бы нас кто-нибудь увидел. Напугался бы, наверное.
Констанс пригладила кудри девочки, коснулась ее гладких щечек, приблизила к себе округлое личико.
— «Коли в ночь темный лес одет, / коли звезды над ним бледнеют, / Божий свет оставляет след, / и сердечко ее робеет. Но…»
Она не замечала, что Яст меняется со временем. Он стал выше, чуть-чуть изменились черты лица. Он перестал ей напоминать кого-то, она и забыла, что он кого-то ей напоминал. Изменился голос. Изменились сами интонации. Из неуверенных и вопросительных стали ироничными и задумчивыми.
— «Но как лампа вера ее», — гордо перебила Ангелика, а потом опять озадачилась: — «И Господь… Господь не, Господь ня…» Не могу вспомнить.
Однажды Яст спросил:
— «И Господня любовь все ярче… ярче… чем…», — подсказала мать.
— Янка, а чем кончается та сказка?
— Я увижу через башенное окошко луну?
Она помедлила, но ответила:
— Вообще-то свадьбой. Но там-то ты чудовище безобразное, и должен расколдоваться и превратиться в принца. А тут ты и так… ну, неплохо выглядишь.
II
— Янка…
— Что?
Ночь близилась, и волнение Ангелики проявлялось все очевиднее. Дважды она пристально смотрела на Констанс и с великой серьезностью в голосе говорила:
— Я не знаю, как тебе сказать… я ведь живу для тебя. Я сегодня, наконец, понял, что живу. Для тебя…
Она испуганно посмотрела на него, спросила отчего-то шепотом:
— Мамочка, мне боязно остаться ночью одной.
— А раньше?
Но Констанс ей не верила. Ангелика заявляла, что напугана, потому лишь, что ощущала — по причинам за пределами ее понимания — желание матери видеть дочь в самом деле напуганной. Ее притязание на страх было нежеланным подарком, неуклюжим детским рисунком — подношением проницательной любви.
Он невесело улыбнулся:
Все же эта просвечивающая ложь никак не вязалась с чистосердечным предвкушением. Констанс вымыла Ангелику, и та рассказала о приключениях принцессы, одиноко живущей в башне. Констанс расчесывала дочери волосы, пока та расчесывала волосы принцессы, и Ангелика спросила, можно ли ей прямо сейчас пойти спать. Констанс читала ей, сидя в голубом кресле; на половине предложения Ангелика объявила себя утомленной, что было ей несвойственно, и отказалась от материнского предложения посидеть рядом, пока она не уснет.
— Тебя не было и меня не было.
— Я оставлю дверь открытой, любовь моя?
— А Яст?
— Нет, мамочка, спасибо. Принцесса вожделеет уединенности.
— Яст… мне же нужно было где-то не-быть? Я не-был здесь. Под теми камнями, где твой цветок.
Констанс, вероятно, задержалась в узком коридоре, привела в порядок белье в гардеробе, выровняла картины, притушила лампы, но не услыхала возражений — лишь невнятицу дворцовой интриги, да и та вскоре заглохла.
— Это твой цветок.
Внизу обнаружилось, что Джозеф пока не возвращался.
— Твой. Он — для тебя.
— Все ли в порядке в спальне ребеночка, мэм? — спросила прислуга.
Клубок непонятной тревоги подкатил к горлу, Янка провела ладонью по его щеке.
— В детской, Нора. Да, благодарю тебя.
И неожиданно даже для себя призналась:
Наконец-то прибывший Джозеф не задал ни единого вопроса, заключив, что его предписания в точности выполнены. Он говорил о том, как прошел день, и ни словом не обмолвился об Ангелике, даже не — они тушили газ и поднимались на третий этаж — остановился на втором, чтобы взглянуть на ребенка в новой обстановке. Его холодное торжество не осталось незамеченным.
— Если бы не ты, я бы совсем… у меня тоже больше ни кого нет.
— Ангелика противилась переменам. — Констанс дозволила себе легкий мятеж.
Повисла пауза. Солнце, шар расплавленной меди, зацепилось краем за макушки седых елей. Порвалось, расплескался рыжий закат.
Он не выказал никакого участия; казалось, его до некоторой степени усладил этот отчет или, по меньшей мере, Констанс, выполнившая его волю вопреки противлению. Любопытно, думала она, существуют ли слова, кои могут сподвигнуть его хотя бы на сострадание, не говоря об отречении от убийственных повелений. Кроме прочего, подлинное удовлетворение ребенка нынешней ночью было, без сомнения, временным, и Констанс размышляла, что за ответ он предложит дочери, когда ее храбрость неизбежно сойдет на нет, и оттого сказала:
Яст сказал:
— Ангелика рыдала, пока не забылась, настолько ей одиноко.
— Это мудрая сказка. Но… если я рас… расколдуюсь, тебе не понравится.
— Я расположен думать, что она привыкнет, — ответил он. — На деле выбора нет, а когда выбор отсутствует, мы привыкаем. Она постигнет это без труда. Или не без труда. — Он взял жену за руку. У края бороды развеянной тенью пробивались новые баки. Он коснулся губами чела Констанс. Отпустил ее руку, воспрянул к умывальнику и зеркальному стеклу. — Она привыкнет, — повторил он, изучая себя. — Вдобавок ко всему, я дал себе труд подумать о ее образовании.
— Ты станешь чудовищем? — невесело предрекла Янка.
Казалось, он не довольствуется сегодняшней победой — так дамба, что сдерживала воду годами, дав первую трещину, обвалится минуты спустя.
— Все не так безнадежно. Я просто перестану быть человеком…
— Вне сомнения, дело не столь безотлагательно, — сделала попытку Констанс.
— Вне сомнения, я мог бы договорить прежде, чем ты предашься страсти говорить мне поперек.
В ту ночь она никак не могла заснуть. Снились тревожные, душные сны, сердце то скакало сайгаком, то успокаивалось. Хотелось немедленно куда-то бежать, или, на худой конец, просто спрятаться под одеялом, и носа не высовывать.
— Я приношу извинения. — Не сожалея более о лжи, разве только желая, чтобы рыдания дочери причинили ему хоть какую-то боль, она принялась расчесывать волосы.
Противоречивые желания в конце концов заставили натянуть любимые джинсы и свитер. Проверить, спит ли в соседней комнате тетка, потихоньку выбраться через окно на двор. Ну да, через окно: дом старый, половицы так скрипят, что могут не то, что тетку, пол улицы разбудить.
— Я весьма недостаточно занимал себя вопросом ее обучения. Она достигла возраста, когда формирование разумной индивидуальности не следует оставлять без присмотра.
Выбралась. Вдохнула ночь. Август рассыпал млечный путь прямо над головой.
— Ты полагаешь, мой надзор ей повредил?
Где-то хрипло опробовал ноты петух, но сбился, смолк.
— Дорогая, перестань пугаться всякой тени. Девочка нуждается в большем отцовском влиянии. Я разумею, необходимо еще подумать над тем, нанять ли гувернера или ей следует пойти учиться к мистеру Доусону. Я вынесу решение чуть погодя.
Янка побежала. Задами, через огороды. Вдоль забора, на старый полустанок. Там раскрошившиеся бетонные плиты ведут прямо к полотну. Полкилометра вперед — и начнется та самая узкоколейка. Ее так и не убрали за лето. А теперь уж и вряд ли уберут. Быстрее.
— Ты хочешь, чтобы она разлучалась со мной на целые дни? Она слишком юна.
Теперь она была уже уверена — Яст ждет. Зовет ее изо всех сил, надеется… что она успеет?
— Не припоминаю, чтобы я открывал прения на сей счет. — Он подошел к ней, взял ее руку. — Возможно, еще настанет день, когда она увидит во мне друга.
«Когда она увидит во мне друга»: знакомая фраза, в таковом виде адресованная продавщице из канцелярской лавки не столь уж много лет назад, пусть Констанс и обладала тогда лицом женщины куда моложе. «Возможно, со временем вы увидите во мне друга», — сказал Джозеф девушке, коей намеревался добиться.
Успеет что?
И вот сегодня вечером он вглядывался в Констанс, его желание не сдавало позиций. Сколь поспешно он решился нарушить их давнее соглашение: сегодня же ночью. Пусть этажом ниже рыдает дитя (по сведениям, что имеются у Джозефа), он жадно бросится в атаку, и мысли не допуская о том, чем это грозит Констанс, и само его вожделение выдаст пустоту, заместившую сердечную любовь.
— Добежать. Янка, он прилетел за мной. Все, Янка, все…
— Я должна проведать Ангелику, — сказала она. Он не отвечал. — Первую ночь в жизни она разлучена со мною. С нами. Она огорчилась. Она будет немного сбита с толку, ты должен быть с ней терпелив.
Он сидел на рельсе — полупрозрачный, съежившийся. Несчастный.
Он не произносил ни слова; видимо, намерение очаровать ее боролось в нем с раздражением, — но и не порывался ее остановить.
И нельзя даже дотронуться. Протянешь ладонь, а под пальцами будет воздух.
— Ты все понимаешь, — заключила она и выскользнула прочь, когда он отвернулся.
Потому они всегда прощались заранее, у тех самых камней, где сон-трава цветет с марта по август.
Присев, она наблюдала за спящей Ангеликой. Нет, он не мог вознамериться так скоро и с таким умышлени ем ввергнуть Констанс в пучину опасности. Нет, о роковом небрежении ею невозможно и помыслить. Однако же он потерял интерес к ней весьма давно; столь длительная холодность способна вылиться в равнодушие даже к ее самочувствию.
— Яст…
Констанс возвратилась, когда уверилась в том, что он погрузился в сон. Она безмолвно взирала на него с порога, затем возлегла рядом. Она желала быть и ласковой, и покорной, не разжигая в нем страсти. Она задремала, затем проснулась, очнувшись во мгновение, исторгшись из сна. Четверть четвертого. Она выскользнула из Джозе фовой хватки, с эбенового прикроватного столика взяла свечу и спички, ступила в бессветной ночи на густой багровый ковер.
— Он мой… ну, вы бы сказали \"хозяин\". Но это неправильное слово. А правильного я не знаю.
Ступени каркали под Констанс с таким упорством, что ей с трудом давалось убеждение, будто шум не разбудит Джозефа над и Ангелику под нею. Она возожгла свечу и одолела коридор до Ангеликиных сверхразмерных покоев. Нора спала внизу: этой ночью Ангелика дремала ближе к домашней прислуге, нежели к собственной матери.
— И ты не можешь отказаться?
Ангелика казалась малюткой в кровати великанши, в облаках простыней. Констанс приблизила свечу к ее округлому личику и черным кудряшкам. Дочь была кошмарно бледна. Констанс дотронулась до высокого лобика, и Ангелика не шевельнулась. Констанс еще приблизила свечу. Девочка не дышала.
Яст пожал одним плечом. Взял откуда-то эту дурацкую привычку, совсем недавно ее еще не было. Отвел взгляд: