— Мы все видели странные действа, совершенные им. Именно после них полезли эти ужасные монстры. Мы неистово молились о спасении, пока за стенами церкви раздавался их ужасный рык. И услышаны были наши молитвы! Когда мы вышли наружу, звери исчезли!

— Безумцы! Он просто проводил зондирование! Все его манипуляции были направлены на обнаружение и ликвидацию материлизовавшихся кракунов.

Термины сами собой возникали у него в мозгу.

— Что за слова он кричит. Неужель творит он волшбу мерзкую?

— Да полно, не подсобник ли он малефика?

— Точно, вспомните, как много он проводил в этом мерзком кубле!

Матфей потрясенно смотрел на перекошенные лица.

— Вы что, свихнулись? Обвиняете самого святого из нас в малефестике, теперь бросаетесь на меня. Кто вы сами такие? Грехи так и сочатся из вас.

Но тут подал голос инквизитор:

— Эй, малыш, ты смеешь сомневаться в сделанных нами заключениях? ты считаешь, что мы ошиблись, выявляя малефика? Ты хочешь сказать, что Святая Инквизиция может заблуждаться?

Голос старика звенел цепями, он трещал переломанными костями, шипел прижигаемой раскаленным железом плотью.

— Даже самый умный порою творит глупости. Не смеешь ты облыжно обвинять Отца Леонтия во всех грехах! Да ты на себя посмотри! Позабыл ты что ли, что чревоугодие — один из грехов смертных? И вы все верите ему? Проклятье на вас, несчастные глупцы!

Утирая выступившие слезы, Матфей повернулся и бросился к дому священника.

На краткий миг в глазах предводителя мелькнула жалость, не замеченная никем. Но тут же он гневно затопал ногами.

— Как он посмел, дерзкий. Кто он вообще такой? Гудро, взять его!

Телохранитель твердо шагнул вперед. Он-то разглядел, что гнев Отца Аврелия был наигранным. Но остальных собравшихся охватил страх, испугался и староста, рухнувший перед инквизитором на колени.

— Ваша Пресвятость! Простите беднягу! Боль утраты затмила его разум! Всего год назад потерял он родителей своих. Священника он безумно любил, считая его вторым отцом. И тут он также помирает в страшных мучениях. Какой малец выдержал бы такое? Временным безумием были вызваны речи его. Простите его, Ваша Пресвятость, умоляю!

Староста жалобно смотрел на толстяка. Тот, неожиданно резко успокоившийся, задумчиво нахмурил брови. По лицу телохранителя на миг скользнула тень улыбки. Отец Аврелий, кашлянув, сказал.

— Ну что же, сын мой, я верю тебе. Тяжкие испытания послал Спаситель на плечи сего юноши. Я прощаю его, но это потребует новых доказательств вашего благочестия.

Понимание появилось в глазах Хадра. Он облобызал протянутую инквизитором руку, поднялся и повернулся к толпе.

— Братие!

Он старался тщательно подбирать слова.

— Разве не пожалеем мы несчастного сиротку? Вспомните, ведь он добрый и работящий юноша, никому не делавший зла. Горем были вызваны его злые речи. Разве можем мы обижаться на бедненького? Али не поможем мы парню?

— Да он прав.

— Бе-едненький!

— Поможем мальцу!

Хадр уже пошел в толпу, выставив вперед шапку, куда сыпались «благочестивые» деньги.

— И у меня, у меня возьми!

— Держи! На благое дело не жаль!

Собрание продолжалось еще некоторое время.

А потом началась пирушка. Народ решил отпраздновать удачно завершившееся событие. Вытащили и составили длинные столы, заставив их всякой снедью и, конечно же, бутылями с греддовкой. Староста, поклонившись, предложил инквизиторам присоединиться, и те великодушно согласились, наконец сбросив маску холодного безразличия. Они тоже были рады, что все окончилось хорошо.

Веселье все разгоралось и разгоралось, благо дождь, наконец, прекратился. Было выпито много стопок греддовки, было произнесено много тостов в память умерших храбрецов и о том, чтобы злобный малефик страшно мучился в посмертии. Лишь Матфея старались не вспоминать. Касма решил было пригласить его присоединиться, но Хадр остановил его, покосившись на Отца Аврелия. Он решил не будить лиха.

Наступила ночь, зажгли факелы, решив не останавливаться перед такой мелкой помехой. Староста в очередной раз поднялся чтобы произнести тост, все замолчали и вдруг услышали приближающийся конский топот.

Вскоре прямо к пиршественным столам приблизился всадник на великолепном эбинском жеребце. Соскочив, он вошел в освещенное пространство, и люди увидели, что он оказался шатеном средних лет, одетым в фиолетовый плащ. В руке он сжимал резной посох, на вершине которого оканчивалось искусно выточенной головой кэтоблепаса, сжимавшего в пасти амазонит. Каждый из его длинных усов был заплетен в причудливую косичку.

— Доброй ночи!

Сказал он, поклонившись собравшимся.

— Могу я видеть тело Леонтия, выпускника факультета Святой Магии.

— А сам-то ты кто будешь?

Вкрадчиво спросил Отец Аврелий.

— Я Дидро, монстролог, посланник Академии. Мне велено забрать у усопшего одну вещь. Так где он?

— А зачем тебе нужен труп этого проклятого малефика?

Пьяным голосом прокричал молодой Яйган.

— Малефика?

Диядо бросил резкий взгляд на предводителя инквизиторов.

— С каких это пор Адепты Святой Магии объявляются малефиками?

Отец Аврелий горестно вздохнул.

— Увы, сын мой. И среди святых братьев попадаются паршивые овцы. Видимо на нем сказалось обучение в вашей Академии.

— Да как ты сме… Простите меня! Что ж, придется поверить вам. Но вы не будете против, если я проверю все еще раз?

— Конечно же нет. Разве может инквизитор что-то запрещать магу?

— Спасибо! А где все же тело Леонтия?

— Проводите его!

Но когда полупьяная Ая привела мага в дом священника, обнаружилось, что тело исчезло. Не нашли и Матфея…

* * *

Матфей упрямо греб вперед. С шестивесельной «касаткой» ему не управиться одному, поэтому пришлось взять двухвесельный челн, на котором Отец Леонтий плавал к погосту.

Парня просто душила ярость обиды, заглушая все остальные чувства. Эти неблагодарные поселяне обвинили во всем священника, ответив черной неблагодарностью на добро. А этот толстяк — инквизитор, жирный тюлень. Неужели он отрастил такое пузо, искореняя грехи? Где он был, когда священник, жертвуя собой, уничтожал кракунов.

Нет, не дождетесь! Не достанется вам тело его. Он сам о нем позаботится…

Матфей вынес все, что мог. Немного книг, любимые вещи священника. Он забрал все найденные деньги, они ему очень пригодятся. Он никогда больше не вернется в деревню. Побережники, сборище неблагодарных предателей!

Оставалось лишь одно дело. Выполнив его, он убъет одним гарпуном двух тюленей.

Надо было похоронить тело Отца Леонтия по традициям, предав его погребению на освященном погосте, хотя бы так отблагодарив его за содеянное.

Кроме того, оставалось еще само кладбище. Твари Тьмы уничтожены, но злая сила по прежнему сочится оттуда, загаживая окрестности. Нужно прекратить это и, кажется, он знает как. Может, взяв Силу старца, он получил и часть его знаний?

Ведь, он чувствовал, сейчас его челн плыл прямо к погосту, хотя он не пользовался звездами для ориентации. Но, тем не менее, нос лодки был направлен точно на Свят-камень, подобно загадочному прибору, придуманному в Синь-и, стрелка которого (брешут небось), как ни верти, всегда указывает на север.

И Матфей не удивился, когда увидел, наконец, одинокую скалу, коронованную перечеркнутой стрелой.

Тело священника было почти невесомым. И не удивительно, ведь праведные дела так облегчают душу и тело. Но, Спаситель, как же жестоко он погиб!

Слезы горько текли по щекам юноши, когда он укладывал тело отца Леонтия у подножия перечеркнутой стрелы, когда он заботливо поправлял складки на одежде (спасибо, хоть обмыли и переодели, нечестивцы!), когда скрещивал ладони на груди. Став на колени и направив взор в перекрестье трехметрового Знака, он забормотал молитву об усопшем.

Но каждая фраза больно пронзала мозг ножевым ударом. Святые речи, призывающие простить все прегрешения усопшего и милостиво принять его в Царствие Небесное, вызывали бурный и возмущенный протест. Наконец, не выдержав, Матфей просто оборвал молитву на полуслове, вскочив на ноги.

Новые, гневные и умоляющие слова хлынули из его рта.

Да, кричал он, мои родители и Отец Леонтий теперь в Светлом Царствии Твоем, Спаситель. Но как же горько, невыносимо больно мне, горячо любившему их! Доколе люди будут оплакивать усопших праведников, глядя на живых и веселящихся грешников?

О, Спаситель! Погиб Отец Леонтий, помогавший любому и любивший каждого! А Староста Хадр, амбар которого в самую головную зиму полом мукой, жив!

О, Спаситель! Нет больше священника, который однажды, когда к берегу пристал «кит» из разгромленной кораблями Арвеста флотилии с Волчьих островов, и на берег хлынула вопящая орда орков и людей, схватил дубину и смело побежал вперед, возглавив оборонявшихся.

А рыжий Дерни, предлагавший вначале сдаться, а потом отсиживавшийся дома с бутылью греддовки на столе, смеет обвинять его!

О, Спаситель! Умер старец, искренне и горячо молившийся после победы за души всех убитых и своих, и чужих, и даже орков, хотя всем известно, что у орков нет души.

А Касма, старый развратник, уже пятый раз женившийся на все более молодой и люто колотивший всех своих жен, смеет затыкать рот подавшему голос в защиту оболганного!

О, Спаситель! Сколько будет длиться непотребство сие? Когда, наконец, перестанут гибнуть чистые души? Доколе будет длиться всесилье и торжество нечестивцев?

О, Спаситель! Спустись же наконец в Эвиал и установи Царствие Твое в Мире. Пришло уже время!

Или хотя бы дай силы мне, дабы я, ничтожный раб твой, покарал грешников и вознаградил праведников, очистил бы мир от скверны грехов, воздвигнул бы в нем Светлое царство Добра!

О, Спаситель, услышь же меня, молю!

Он впал в какой-то неистовый транс, святой экстаз. И в этом состоянии он увидел, что лик Спасителя на иконе изменился. Глаза стали совсем как живые, с болью и просто неземные с сочувствием глядящие на Матфея.

— Скоро, уже скоро, сын мой!

Прошелестело в мозгу.

— А пока …

И тут же раздался глубокий вздох.

Матфей резко обернулся. Отец Леонтий оживал! Судорожно опираясь на руки, он медленно поднялся!

Со смесью восхищенного восторга и дикого ужаса смотрел он, как хлынула кровь из вновь открывшихся ран, пачкая одеяния, как священник улыбнулся своей до боли знакомой улыбкой, как ласково блеснули его глаза.

— Отец Леонтий!

Заревев, юноша бросился обнимать старика.

— Ты жив! Ты вновь жив!

Восторженно кричал он. Раздалось шипение. Губы священника открывались и закрывались, словно он хотел что-то сказать, но почему-то не мог. Но, наконец, раздался столь часто слышимый голос.

— Тише, тише, Матфей. Лишь на время отпустил Спаситель душу мою, дабы я мог попрощаться с тобою.

Матфей резко отпрянул и умоляюще вопросил:

— Но почему?

— Мертвым мертвое, живым живое, сын мой. Но должен я завершить еще одно дело. Дай мне руку свою.

Из кошеля, в одном из отделений которого раньше лежал ключ от шкатулки, он вытащил изящное серебряное кольцо и надел на палец парня. Раздался мелодичный звон.

Юноша удивленно разглядывал украшение. В центре располагался странный герб: круг, составленный из черной и белой змей, глотающих хвосты друг друга.

— Зачем это?

— Ты маг, Матфей. Услышал Спаситель мольбы твои. Даст он тебе сил исполнить просимое, но не сразу. Должен ты научиться вначале управлять уже имеющимся. А для этого придется поступить в Академию Высокого Волшебства.

— Но почему туда? В эту клоаку пороков и разврата?

Священник вновь принялся с шипением открывать рот, силясь что-то сказать. С гримасой боли на лице он продолжил.

— Тебе придется терпеть, Матфей. Только там обучат тебя владеть Силой.

— Я понят, Отец Леонтий, спасибо!

— А это тебе дар Спасителя. Отныне ни один нечестивец не сможет скрыть от тебя даже самого мелкого грешка.

Он медленно повел рукой. За ней оставался сияющий белый след. В воздухе на миг воспарила блестящая перечеркнутая стрела, но тут же бросилась на грудь Матфею. Пройдя сквозь одежду, она стала жутко жечь кожу, словно стремясь вплавиться в тело, стать его частью. Парень крепко сжал зубы, но молчал. Боль быстро утихла.

— Нам пора прощаться, истекает срок, данный мне.

— Нет, пожалуйста, мне еще нужно столько рассказать!

Но на лице священника возникла грустная улыбка, просящая прощения. Он шумно вздохнул и упал на камень.

— Отец Леонтий! О, Спаситель! Отец Леонтий!

Он тормошил безвольное тело, уже во второй раз горько оплакивая умершего. Долго лились слезы, долго раздавался дрожащий шепот, рассказывающий о планах и мечтах.

Но пора выполнить задуманное! Матфей поднял священника и опустил к самой воде. В последний раз он взглянул на умиротворенное лицо. Всхлипнув, он разжал руки.

Тело медленно погружалось в воду, вскоре скрывшись. Но море вокруг Свят-камня забурлило, словно вода, поставленная в котле на огонь. В глубине раздавались хлопки, сияли вспышки, порой целый фонтаны воды взмывали вверх, окатывая парня с ног до головы.

А он, взглянув на ладонь, увидев, что испачкался, обнимая Отца Леонтия. Кровь тонкой струйкой стекала к запястью, аккурат по линии жизни, окрашивая ее в зловещий красный цвет.

О да, реки, водопады крови прольет он! Стонами и криками наполнит он Эвиал! Но не из злобы и ненависти. Нет, в душе он будет жалеть каждого грешника, помогая ему обрести искупление. Да, тяжкие мучения будут испытывать его жертвы, но стократ больше страдали бы они в посмертии, если бы не он.

Многое предстоит изучить для этого. Многое предстоит узнать.

Снова и снова, без отдыха и сна, и днем, и ночью будет длиться его труд, тяжелый и кровавый, пока не станет Эвиал миром Добра, откуда исчезнут (не важно как) все воры, убийцы, прелюбодеи. Где жены будут любить мужей, а родители детей, и те искренне будут отвечать взаимностью. Там не будет бедности и зависти, злости и страданий, презрения и высокомерия. Все будут счастливы и довольны, каждый день вознося благодарную хвалу Спасителю!

* * *

Он даже не подозревал, что далеко на Западе прекрасная женщина в темном платье уже открыла книгу его души и увлеченно читала ее, делая многочисленные пометки на полях.

* * *

Здесь, внутри Академии, шум церемонии был едва слышен. Неподалеку от парадных ворот была выращена рощица изящных деревьев, не имевших названия. Листья их были похожи на кленовые, но молочно белые и с серебрянными прожилками.

Именно в центре этой рощи высился плод многочисленных кропотливых расчетов магов— машина, отвечающая за Выбор Сил. Когда жар-птица, глазами которой Диядо оглядывал площадь, пролетала над причудливым сооружением, она видела что-то похожее на многолапую морскую звезду. Сбоку машина напоминала довольно странную пирамиду, с множеством десятков гладко обтесанных и закругленных лучей — граней, сходившихся в одной точке, высоко возвышавшейся над мостовой.

Она была построена с учетом центров всех известных Сил, а также более десятка различных небесных тел, их положением на период проведения церемонии. По этому машина работала лишь несколько часов в год, остальное время оставаясь нелепым строением.

Кроме того, для усиления магии, каждый луч был выполнен из металла или минерала, соответствующего данному источнику, а у внутренней стороны лучей высились массивные алтари, на которых стояли кадки с растениями, клетки с животными, чаши с жидкостями, свои для каждой Силы или Светила.

У центра этой комнаты и стоял Диядо, нервно подергивая косичку усов. Сейчас он нетерпеливо смотрел на колонну энергии, похожую на друзу хрусталя, начинавшуюся прямо из центра машины. Он ждал.

Игрушка, вытащенная абитуриентом, была магически связана с машиной. Едва она попадала в руки претендента, проводился анализ его ауры, способностей, наклонностей, настройки на разные типы Сил и еще кучи параметров. Едва совершался выбор, исследовалось соответствие анализа и понравившегося факультета. Результаты диагностики на миг вспыхивали в центре колонны причудливым узором, не являющимся головоломкой для специалиста. Так как церемония шла полным ходом, вспышки следовали одна за другой.

Но Диядо интересовала лишь одна из них. Он ждал, когда владелец Кольца Леонтия отдаст бабочку выбранному декану.

Проведенное расследование сильно озадачило его. Чародей просто обалдел, узрев следы пущенной в ход в Побережниках и на погосте невероятной смеси Святой и Темной магии.

Кроме того, пропало кольцо, за которым его и послали. Пришлось пустить в ход несложное заклятие поиска, которое он просто поленился применить, зная, как он считал местонахождение тела Леонтия. Результат также потряс. Магия показала, что кольцо на пальце ученика и тут же погасла. Не указав хотя бы направление местонахождения! Такого просто не могло быть! Он попытался еще раз с тем же итогом.

Кроме того, маг, надевая кольцо найденному претенденту, тут же отправляет в Академию сообщение об этом, с приложением всех собранных сведений, а маг может многое узнать! В данном случае ничего подобного не было. В Академии сочли, что кольцо осталось у Леонтия, именно поэтому Диядо и отправили за ним.

Он тут же составил отчет о проишедшем, изложив в нем собственные соображения и рекомендации, и отослал его Кевиа, так как умерший священник был адептом Святой Магии. Но милорд декан, обычно вставший в охотничью стойку при любом упоминании слова «Тьма», на этот раз прореагировал довольно равнодушно. Он похвалил Диядо за проведенную работу и сказал что да, дескать, сильно коварство Тьмы, если даже в рядах Святой братии умеет она смущать души. Слава Спасителю, все обошлось, но пусть это послужит нам уроком. Не стоит расслабляться. Надо усилить бдительность.

Это было очень подозрительно.

Мучимый недоумением и страшными подозрениями, он все же попытался найти неведомого нового владельца кольца, но ни материальные, ни магические усилия ни к чему не привели.

Оставался последний шанс. Рано или поздно этот парень придет поступать в Академию, иначе зачем ему это украшение?

Это и привело его внутрь машины. Диядо осматривал церемонию глазами птицы, чтоб не пропустить момента, когда юноша отдаст бабочку декану, и увидеть результат его анализа в колонне, следы от используемой Силы. И не дай Спаситель пропустить этот миг! Машина работает раз в год, диагностируя, таким образом, всех поступивших лишь однажды. Понадобится проводить довольно сложный обряд с привлечением огромной мощи и большого количества магов, на который, по-видимому, ему навряд ли дадут разрешение.

Как- то он спросит ректора, а почему не записывать конечные данные. На что мэтр Ожузи ответил:

— Ты же знаешь, Диядо, сколь мощная магия требуется для функционирования машины. Нам просто не хватит мощности еще и для сохранения итогов диагностики всех сотен приходящих каждый год. Да и зачем? Что нам за дело до отсеивающихся? А поступивших мы и так подробно изучим в процессе обучения.

Впрочем, маг подозревал, что ректор несколько лукавил, и где-то глубоко в недрах бездонного Архива Академии, в секторе особой секретности, можно отыскать и эти данные.

Но вот, пора. Наблюдаемый двинулся к деканам.

— Во имя Спасителя!

Он обернулся и увидел тяжело дышавшую Щенбу, мага-земельника.

— Диядо! Нужна твоя помощь! Ректору Ожузи плохо!

— Что с ним?

— Побежали скорей! По дороге расскажу!

Несясь рядом с Щенбу по подземному коридору, ведущему от машины наружу, он узнал, что ректор неожиданно быстро покинул церемонию, едва призвав собравшихся сделать выбор.

— Да я видел, видел! Дальше что?

— Едва вбежал он внутрь, как захрипел и упал на мостовую. О, Диядо, Это было ужасно! Что будет, что будет?

Так она причитала, когда они выбрались на улицу и увидели целую толпу магов, окруживших ректора, бессильно раскинувшего руки, воздух трепетал от пускаемой в ход магии.

— Круг, давайте составим круг!

Мэтр Ольяг, нелюдник, как и ректор, возбужденно размахивали руками. Все тут же сцепились руками. Диядо забормотал привычные заклятия, подобно остальным вливая силу в воздушника Япца, самого сильного из присутствующих… Тот взмахнул рукой, и с его посоха сорвалась зеленая молния, впившаяся в тело Ожузи. Тот вздрогнул.

— Ну же! Еще разок!

Вспышка молнии и вздрагивание тела.

— Еще! Еще!

Молнии следовали одна за другой, но ничего не помогало.

— Нам не хватает Силы!

Вновь прокричал Ольяг.

— Надо прервать церемонию и позвать самых сильных!

— Это уже не поможет.

Япц, терзаемый жуткой отдачей, неожиданно разрыдался.

— Ты разве не чувствуешь, что он уже мертв. Мертв окончательно!

Его слова больно пронзили собравшихся. Великого Ожузи больше нет! Такого просто не может быть! Раздался громкий плач и горестные вопли. Слезы хлынули из глаз. Маги плакали, не стыдясь слез. Им казалось, что произошло самое ужасное, что могло случиться.

Даже маги порой могут заблуждаться …

* * *

Мотылек стремительно порхал к нему. Словно приветствуя его, Матфей вскинул левую руку ладонью вперед. Бабочка ударилась о запястье. Ее крылья склеились, превратившись в изящный браслет.

Да, он поступил! Но оставалось еще одно, очень важное событие.

Выбранный им факультет, деканом которого является мэтр Кэвиа, был одним из самых верных традициям. Поступивший на него, умирая для прочего мира, получал взамен сан священнослужителя, а вместе с ним и иное имя. Матфей так и не смог узнать, хотя прочел много книг, кто выбирает имя: машина, делающая Выбор Сил или сами маги, но это не важно.

Сейчас оно должно появиться на браслете. Вот, началось! Буквы вспыхнули одна за другой.

Эйл. Ну же!

Тиа. Скорее!

Лое. О, Спаситель, как же долго!

Андрей Морозов



АКШАР

…Сгустилась мгла войны под небом Эвиала, И вот за ратью рать на землю пала. Хозяева стихий сошлись в последней сече С титановой ордой. И миг уж не далече, Когда земная плоть, умывшись кровью, Родит дитя войны… …из сказаний о гибели народа пятиногов/
Солнце неудержимо клонится к древнему лесу, завершая свой дневной путь. И с невысокого холма, где собрались девять человек, лес кажется гигантским чудовищем, которое тянет свои исполинские деревья-щупальца к обреченной добыче. Неумолимое время лишило светило его дневного могущества, и вот уже самое длинное щупальце впивается в свою беспомощную жертву.

Бегут, бегут минуты… Угасающее Солнце раскрашивает бескрайнее небо в самые невероятные цвета, поражая воображение, словно художник, который понимает, что рисует последнюю картину, и пытается вместить в неё всю свою душу, всё самое лучшее, что ещё не успел подарить людям. Ещё немного и гигантское чудовище захватит и поглотит свою жертву. Огромный, бескрайний мир сузится до небольшого пространства вокруг костра одинокого путника, застигнутого ночью в лесу. Но пока ещё есть время, чтобы закончить свои самые неотложные дела.

В столице Империи Клешней царит возбуждение. Все обсуждают постройку новой пирамиды. Наверное, никто пока не понял, что в империи появились новые хозяева. И их жизнь в скором времени бесповоротно изменится. Исчезнут с улицы зазывалы, всегда готовые на все лады расхвалить своё заведение, опустеют ярмарки, купцы и странники с разных концов Эвиала поостерегутся появляться в этих краях, даже озорной детский смех станет редкостью на улицах столицы.

Ещё вчера они, носящие почетные серебряные знаки имперских лекарей, приняли решение покинуть остров. Империя Клешней так и не стала для них домом, приютив всего на три года. Сегодня на холме недалеко от города пройдет последнее собрание Малого Круга.

На Волчьих Островах, где их семья жила в добровольном заточении более трехсот лет, орочьи маги прозвали их Кланом Сыновей Смерти. Здесь, на Левой Клешне, их окрестили Десницей Жизни за удивительные умения врачевания. Сами они называли себя татвики, жаждущие Истины.

Десять жаждущих быстро завоевали расположение к себе как при дворе императора, так и у простых горожан. Их старейшина вернул жизнь жене императора, душа которой уже искала дорогу к Серым Пределам. Они прославились как искусные лекари, способные поставить на ноги простившегося с жизнью старика и юношу, прикованного с детства к постели.

Заморских лекарей полюбили за добродушный нрав, приглашали в гости. Ведь они не только лечили тело, но и душу, часами просиживая с пациентами. Выслушивали, помогали советом и, имея влияние при дворе императора, могли помочь решить житейские проблемы. Бывало, что помогали, не взяв платы, а то и сами давали еду и одежду неимущим. Никто не знал их имен, обращаясь просто «господин лекарь». Кто-то по-дружески хлопал их по плечу, кто-то по-приятельски жал руку, кто-то почтительно кланялся, но никто не раболепствовал, не боялся.

На вчерашнем Круге всё решили. Девятеро было за отбытие, и один, самый молодой из них, против. Лишь он один из всех не имел посвящения. Ему не дали имя, которое могут носить и произносить только дваждырождённые, но на Круге каждый имеет равный голос. И он предложил сражаться.

За три с лишним века, с самого момента своего основания, татвики ни разу не воевали, не использовали магию смерти против своих врагов, да и врагов на Волчьих Островах у них не было. Но они знали, что рано или поздно этого им не избежать. Мир стремительно менялся: всё сильнее становится инквизиция, в империи появились хранители древнего искусства некромантии, похожие больше на исполинских ящериц или змей, чем на людей. Магия змееголовых дуоттов чем-то была сродни их искусству, что-то она позаимствовала у ушедших из Эвиала титанов. Когда мир начинают делить такие силы, не отсидишься в горах. Их, жаждущих Истины, уже не пять и не десять. Та сила, что завоюет Эвиал, призовет их или служить, или умереть.

Но принять решение о начале войны, и это несомненно будет война, а не одна битва, как думает ученик без имени, может лишь Общий Круг, на котором соберутся все татвики.

Высокий подтянутый седовласый мужчина наблюдает, как его четвёртый ученик, неотягощенный ни заботами, ни годами, легко бежит к вершине холма. Вот уже более века он — старейшина их семьи, но руки по прежнему уверенно держат посох — символ начала Пути. На вид ему не дашь более полувека, пока не заглянешь в глаза, в которых отражается мудрость многих поколений. Смугловатая кожа и безупречно ровные белые зубы выдают в нем кровь салладорца. Лишь одним взглядом он может остудить пыл любого орочьего вожака. Под этим твердым, холодным, как сами северные льды, взглядом, ражий орк невольно сгибается в поклоне и извиняется за дерзость. А в следующий миг какое-нибудь дитя, обласканное его взглядом, подбегает к покрытому сединой мужчине и видит в его глазах только доброту и заботу. Его ученики хорошо знают, что Учитель всегда строг к себе и в речи, и в поступках, а случайные гости, которых он примет в своём доме, скажут, что это самый мягкий и радушный человек во всём Эвиале.

Молодой ученик, легко пролетев последние шаги, поклонился и коснулся рукой края плаща старейшины.

— Учитель… — слово отозвалось тупой болью в груди. Ещё несколько лет назад он называл его ласково «дед», а не почтительно «учитель». Они сражались друг с другом на деревянных мечах, бродили по лесам и горам Волчьих Островов. Он так и не смирился с тем, что сын его единственной дочери больше никогда не обнимет его, а будет лишь учтиво касаться края одежды, и с тем, что именно ему предстоит совершить пугающий простых смертных обряд посвящения для своего внука.

— Учитель, нас ждёт император…, — ученик не заметил, как тень боли скользнула по лицу его деда.

— Начнем.

Старейшина воткнул в землю длинный, с него ростом, посох, возвестив о начале Круга. Теперь здесь нет учеников и учителей, все равны. Когда всё будет сказано, они закончат.

— Уважаемые братья, император изъявил желание видеть всех нас сегодня во дворце, — голос ученика срывался, а сам он дрожал от возбуждения. — Наш долг помочь ему увидеть ложь змееустых. Великий посох Основателя рассеет колдовство дуоттов. Наш род имеет возможность показать… проявить своё могущество. Разве вы хотите, чтобы мы и дальше прятались от всего мира в пещерах?! Разве Великое Учение создано только на благо избранных?!

Молодой человек всё время пытался поймать взгляд своего учителя. Но тот, казалось, совершенно не воспринимает окружающий мир, хотя все знали, что старейшина внимательно слушает каждое слово. Юноша всё говорил и говорил, приводя одни и те же аргументы по несколько раз. Его никто не прерывал, пока у него хватало запала говорить. Наконец, он выдохся, и на бледном худощавом лице выступил румянец.

— Я должен вернуться, даже если пойду один. Если змееустые попробуют мне помешать, то… то… они узнают, с кем имеют дело.

Никто так и не проронил ни слова. И юноша сел, тупо уставившись на посох. Чувство одиночества и обиды терзало его. Пусть он не посвящённый, пусть не стоит даже мизинца своего могущественного учителя. Пусть не носит, как его дед, великого имени Акшар — «победивший смерть», но, что такое честь, что такое ответственность за тех, кому помогал, он знает не хуже остальных. Много раз он терпел боль, неотступную спутницу любой самой простой лечебной магии. Он хорошо усвоил, что лекарь должен принимать часть страданий пациента на себя. И потом, здесь он получил от императора имя, пусть и не настоящее, настоящее он выберет сам во время посвящения. Император назвал его Джерам, что на местном наречии означает заступник.



Старейшина поднялся, как только закончилась речь внука, являя всем своим видом величие древней магической традиции.

— Уважаемые братья, наш брат явил нам своё истинное сострадание к стране, давшей нам кров и пищу. Я предлагаю удостоить его чести Носящего Посох и от имени Круга поручить ему заверить императора в нашей поддержке и готовности к сотрудничеству на благо государства, не смотря на срочную необходимость нам всем отбыть из страны. Я дождусь его здесь, и мы вместе покинем империю.

Молодой ученик был ошеломлен. Никто кроме старейшины не носил посоха, хотя это и допускалось по закону. Лишь на время, отпущенное чтобы прочесть древний гимн, а затем назвать своё новое имя, посвящённый принимал его из рук Носящего.

Один за другим встали восемь его «братьев» и поочерёдно подняли раскрытые правые ладони. Старейшина смотрел на него, ожидая решения. И внук видел в глазах своего деда тень насмешки, словно он хотел сказать: «Рано тебе состязаться со мной в политике». Да, он проигрывал деду и в состязании на мечах, и в борьбе, и в магии, и только в привораживании животных ему не было равных в семье. Облачённый ролью посла он должен будет сообщить императору об их позорном бегстве и затем вернуть деду посох. После такого не покажешься во дворце.

Юноша медленно встал и поднял руку, и, отстав лишь на миг, десятая рука его учителя завершила голосование.

Когда все сели, снова заговорил старейшина:

— Пока наш брат будет во дворце, все покинут остров. Я дождусь его здесь.

Солнце окончательно сгинуло в лесной чаще, но небо ещё хранило воспоминание о его дневном могуществе, сменив пёстрые наряды на серые тона.

После того, как все детали путешествия были обсуждены, старейшина завершил Круг и передал посох Носящему. Юноша осторожно принял посох, словно он был сотворён не из дерева, не уступающего твёрдостью закалённому железу, а из высохшего песка, который в любую минуту может просыпаться сквозь пальцы. За прошедшие века основание посоха почернело и покрылось сеточкой мелких трещин. Его навершие украшал большой белый, точно молоко, камень, на котором древними рунами была выведена надпись: «Три дороги ведут к счастью, и лишь одна — к Истине».

Будто старик, несущий непосильную ношу прожитых лет, юноша побрел к подножью холма. Медленно, как во сне, залез в седло своей Вьюги, лошади, подаренной императором, и направился в город.

Мысли, обычно неуловимые и легкие, как степной ветер, теперь давили на него тяжким грузом, точно соревнуясь, какая из них первой сбросит с седла и вомнёт в землю. Зачем учителю нужно было это представление?! С тех пор, как он напросился к своему деду в ученики, тот очень сильно изменился. Будто тёплое весеннее Солнце превратилось в дарующую прохладу Луну. Но в чём он виноват, ведь его выбор пал на самого достойного? Только деду он может доверить свою жизнь на обряде посвящения. И вот теперь его дед, его учитель, старейшина водрузил на его плечи непосильную ношу. Лучше умереть сразу, сражаясь хоть со всеми дуоттами Эвиала, чем явиться к императору и опозорить всю семью таким послом. А вдруг император разгневается и прикажет его четвертовать или бросить в змеиную яму. Дед конечно вернёт его в мир живых, но дорога в империю будет закрыта. Он только лишь хотел, чтобы его могучий и мудрый дед помог прогнать змееустых, и совсем не собирался тащить на себе такую ответственность.

— Эх…, ну что, как говорят орки: «Взял точило, не ворчи, что не мило», — подбодрил себя юноша. — Былого не вернуть, седым виднее. Всё-таки посох не простой костыль для немощных, он принимает на себя удар враждебной магии, словно огромный дуб ловит молнию, защищая молодые побеги, ограждает носящего от боли при волшбе, да и сил, говорят, прибавляет Носящему.

* * *

— Акшар, — подошёл другой учитель, как только посол спустился к лошади, — твой внук хотел показать дуоттам, на что мы способны. Возможно это лишь похвальба юнца, но всё же постарайся его остудить. Пусть до поры до времени мы так и останемся для всех лекарями.

— Я чувствую, что дуотты готовят нам сюрприз во дворце. Император становится их куклой, которую они дёргают за верёвочки. Раз он позвал всех к себе, значит нам хотят сделать предложение, от которого мы не сможем отказаться.

— И с такими думами ты послал его одного, да ещё и с посохом?!

— Не тащить же мальчишку силой. Он бы всё равно был потерян для Круга. Трещина недоверия со временем разрушила бы его сердце, а тогда уже не вернуть с тропы умерших. А посох не так легко уничтожить, — понизил до шёпота голос старейшина. — Это лишь сосуд созданный Первым, в который он собрал Силу, рассеянную по всему Эвиалу во время последней битвы. Теперь Сила в каждом, кто назвал своё имя с посохом в руках и в Носящем. Пока жив хоть один дваждырождённый из рода татвиков, способный быть Носящим, он сможет влить силу в новый сосуд. А форма может быть разная: посох, меч, кольцо, даже человек, если это послужит цели. Но настоящий сосуд — это не палка, а дух Носящего.

— Но почему ты доверил Силу посоха юнцу, рождённому женщиной?

— Она сама выбирает свой сосуд.

— Раз ты уверен, что змееголовые готовят ловушку, может, ударим сами. Древние тексты говорят, что правитель, не нападающий первым, видя неизбежность войны, совершает преступление против народа, — глаза старика вдруг заблестели, словно у мальчишки, которому отец подарил настоящий клинок.

Старейшина улыбнулся, увидев такую перемену в почтенном всегда хладнокровном учителе. Три года в Империи Клешней не прошли бесследно для его спутников. Этот небольшой избранный народ привык к аскетичной жизни, к добровольной изоляции от мирских дел. А здесь среди невообразимого смешения всех народов Эвиала стало казаться, что их дом — наш дом, и их заботы — наши заботы. Ещё совсем немного и уже не удержать жаждущих, которые ринутся на дуоттов, так и не разобравшись, кто или что движет фигурками в этой игре. Слова его внука — это лишь первый крик новорожденного, сделавшего свой первый обжигающий свободой вздох.

Акшар обнял на прощание своего названного брата со всей беззаботностью, на которую был способен, — До встречи дома, мне ещё нужно подготовиться, — повернулся и уверенно зашагал к городу.

— До встречи, брат.

Прибыв в империю по морю вместе с орками, как и все смертные, они за всё время ни разу не воспользовались тайными путями известными лишь магам. Но теперь, когда обычная дорога для них опасна, и время играет не на их стороне, нет выбора. Восемь человек в зелёных плащах вступили на приготовленную тропу, соединившую Остров Клешней с их домом, мгновенно скрывшись с глаз.

* * *

Лошадь тащилась медленно, сама выбирая дорогу, чувствовала, что хозяину не до неё. Его не четвертовали и даже не подпустили к императору ближе, чем на двадцать шагов. Император сидел хмурый, погруженный в свои мысли. Лишь один раз его взгляд скользнул по сутулой фигуре посланника с несуразно длинной палкой в руках, словно это был не его забавный Джерам, всегда готовый развлечь слух какой-нибудь древней легендой, а статуя крылатого зверя, навечно застывшего у старых пирамид.

Джерам так и не выполнил свою миссию, ничего не смог сказать императору, который все эти годы жизни в империи покровительствовал ему. Его могучий посох не захотел или не смог завязать в узел длинный раздвоенный язык нового советника императора. Высокий мерзкий дуотт, понятно, почему люди и змееголовые вели такую уничтожающую войну друг с другом, выслушал послание Круга и сам всё передал императору. Юноша слушал, как дуотт сипит рядом с повелителем, и ему казалось, что эта отвратительная тварь лезет своим языком через уши прямо в разум и душу, нащупывая там пути к самым сокровенным мыслям. И всех сил юного мага хватило лишь на то, чтобы ничего не дать этой твари узнать об их семье. А ведь так подначивало показать ей всё, на что способны татвики, чтобы содрогнулась тварь и на своём змеином брюхе убралась в свою вонючую нору.

Время шло к полуночи, но на улицах столицы было оживлённо. Недалеко от порта раскинула купола ярмарка, заглушая своим гомоном морской прибой. Горожане гуляли допоздна, словно хотели запастись весельем на весь унылый и холодный сезон. Зима неизменно приносила с собой снег, что делало эту страну ещё ближе для жителя севера.

Лошадь вынесла седока к окраине города, где дома были победнее и улочки поуже, чем в центре. Вот всадник поравнялся с супружеской четой уже почтенного возраста. Они поклонились и ускорили шаг, приноравливаясь к ходу лошади.

— Господин лекарь, а господин лекарь, что-то Вы к нам и не наведываетесь. А Вы с императором в пирамиду не хаживали? Люди говорят, там чудищ ручных держат.

Бывший имперский лекарь кивнул в знак приветствия и попытался улыбнуться. Словно сквозь сон, он вспомнил лавочника и его супругу. Вместе с учителем они вылечили их сына, у которого с рождения была сухотка ног.

— Вот бабы, а! — Подхватил почтенный лавочник. — Им что пирамида, что леденцы, всё забава. А ведь от конфет проку больше, то хоть еда какая. Верно я говорю, господин лекарь? Это ж сколько денег потрачено, сколько народа согнано, а прибыли ни на грош. Детишек да баб развлекать. Я бы лучше на те деньжищи корабли построил да за товаром послал. Вот то дело. Да что с нелюди возьмешь, нелюдь она и есть нелюдь. Вот и весь сказ. Ну, светлой Вам дороги, господин лекарь, в гости покорно просим, порадуйте мальчонку нашего.

— Да, спасибо, обязательно… — кивал Джерам, подгоняя лошадь.

Наконец, чета отстала, и уже никто не мешал мыслям снова атаковать его голову: «Так-то и бросаешь людей, доверяющих тебе. Бедный император теперь слышит только шипение змееустых, а кто услышит верноподданых?! Не поспешил ли ты, Носящий Посох, решив бежать вместе с учителем? Может вернуть посох и остаться? А завтра улучить момент, когда нет нового советника, и пробиться к императору».

Джерам подстегнул лошадь, торопясь покинуть город. Впереди его ждал непростой разговор с учителем. Им придётся расстаться. Учитель никогда не приказывает ученику, лишь направляет его, и если ученик принял какое-то решение, то ничего другого не остаётся, как помочь советом. Ему нужен совет, как избавить империю от нелюдей-дуоттов с их извращённой магией. А что, если собрать отряд из преданных императору людей, которые попали в немилость после появления змееголового советника, с ними захватить правящих дуоттов и заставить их убраться к себе в Синь-И.

Возле ворот было пустынно, видно те, кто отправился на ярмарку, ещё не добрались сюда, а остальные уже спали, и только четверо стражников, охранявших западные ворота, проводили безразличным взглядом одинокого всадника.

Мысли о предстоящей схватке за империю подгоняли юношу, а он подгонял стремительную, как стрела, Вьюгу. Миновав ворота, они оказались в совершенно другом мире. Над головой юноши безбрежным шатром раскинулось ночное небо, усыпанное мириадами звёзд, которые смотрели на него, не моргая, завораживая, уводя в далёкий мир, исполненный какого-то неизъяснимого торжества и блаженства. И полная Луна, словно владычица всего мироздания, окружённая бесчисленным сонмом слуг, заняла самую вершину небосвода. Такие ночи созданы для полёта, когда гуляка-ветер в лицо, а где-то далеко за спиной остаются все заботы. Все дворцовые интрижки, мирские дела, даже ошеломляющие истории о древних народах, услышанные в детстве, кажутся мелкими и ненастоящими. Здесь на просторных лугах царствует бесконечность, и они… летят, человек и его верная Вьюга. Степь замерла, став свидетелем их безумной погони за неизвестностью. Крик неистового восторга рвётся из груди, но и он остаётся далеко позади.

Так же, как император, давший своему верному солдату несколько золотых, посылает его на смерть за империю, так и неумолимое время безжалостно обрывает редкие минуты счастья.

Разгорячённая лошадь остановилась послушная хозяину, не понимая, зачем он прервал их свободный полёт. Юноша привстал в стременах, оглядывая широкую степь, казалось, что они скакали целую вечность, но от города их отделяло не больше лиги. Он чувствовал, что что-то невидимое надвигается на него со всех сторон, отсекая саму мысль о бегстве или сопротивлении. И постепенно к его сердцу стало пробиваться ледяное дыхание ужаса.

Вьюга, тоже что-то почуяв, вдруг заржала дико и затравлено и, встав на дыбы, сбросила оцепеневшего седока. Заметалась, шарахаясь во все стороны, и, наверное, совсем обезумев от ужаса, бросилась обратно к городу.

Может падение, а может и отчаяние, вывело юношу из оцепенения. Он не выронил посоха даже во время падения, и теперь всё, что у него оставалось, — это старый артефакт и жажда жизни.

Он вскочил на ноги и что-то зло крикнул. Вдруг окружающая дорогу степь, ещё мгновение назад казавшаяся пустынной и безмятежной, словно поплыла, постепенно вырисовывая совсем другую картину. С двух сторон прямо на него по полю ломилось нечто. Оно визжало, выло, ревело и стонало. Масса каких-то непонятных существ с каждым мгновением становилась всё ближе, широко охватывая кольцом. В темноте было невозможно разглядеть этих тварей, лишь отдельные отблески глаз и зубов, а ужас всё глубже впивался своими когтями в сердце выбранной жертвы.

Нет сомнения, это и есть «добрые намерения» змееголовых, в которых заверял его новый советник императора. Юный маг, на сколько мог быстро, преодолевая оцепенение, начертил небольшой круг концом посоха.

Они напали первыми и теперь узрят то, чего так искали. Ведь они так хотели узнать, что за сакральная сила хранится в избранном народе. Сила, рождённая войной, когда два древних народа столкнулись в смертельной битве. Сила, зачатая на острие мечей столкнувшихся в последней схватке пятиногов и титанов. Не прав тот, кто думает, что дети рождаются только от любви, есть те, кто рожден от ненависти и смерти, просто нет тому свидетелей среди живущих. И нашелся один — Первый, кто отыскал и взрастил страшный и прекрасный плод, созданный безумными Силами, рвавшими Эвиал на части. В тайном знании, словно две исполинские змеи в брачный сезон, сплелись магия стихий пятиногов и магия смерти титанов.

Молодой маг без настоящего имени стоял в круге, воткнув в его центр длинный, почти на локоть выше его роста, посох. Ладони юноши побелели от напряжения, судорожно сжимая почерневшую от времени реликвию, словно не ноги поддерживают его на земле, а руки, обхватившие ось мира. Закрыты глаза, и губы начинают шептать то ли песнь, то ли молитву на понятном только ему языке.

В этой песне слышится безумный полет древнего народа по степям Эвиала, вечный танец ветра, гуляющего по бескрайним просторам, где нет стен городов, нет башен магов, бросающих вызов самой стихии свободы. Слышен рокот могучих и непреступных гор, разрывающих плоть земли и устремляющихся к девственным облакам. Слышна мощь рек и океанов, дарующих жизнь там, где дневное светило выжгло всё живое.

Эта песнь заставила его врагов замедлить свой бег. Ветер, точно сторожевой пёс, посаженный на цепь, начинал свой смертельный танец вокруг мага. Легкий ветерок, постепенно нарастая, перерождался в бурю. И вот уже огромные массы пыли, соломы, травы и всякого мусора, гонимые этими ураганными порывами, понеслись в бешеной пляске, окружая мага черным непроницаемым кольцом. Поднявшиеся с земли пыль и песок сделали ночь ещё темнее. Этот вихорь, всё набирая и набирая силу, дико ревя, превратился в грозный и ужасающий смерч. А в центре его чудовищной воронки стоял маг, сжимая в руках посох, как бесценный залог своей победы. Но существа не отступали, ибо магия ещё более страшная, чем та, что вызвала ветер, слепо, не ведая жалости и страха, гнала и гнала их на одинокую фигуру, отчаянно цеплявшуюся за жизнь.

Маг не видел, как шаг за шагом волна, сотканная из зубов, когтей и рогов, сжимала кольцо. А смерч, уже поглотив в себя всё, что только можно было и, кажется, исчерпав всю свою мощь, начал постепенно затихать. Похоже, юнец перемудрил с заклинанием, единственная защита воспарила высоко над землёй, не чиня больше наступающим никаких препятствий. И твари бросились, почуяв свежую плоть, не всем сегодня пировать свежатиной, только самым злым и сильным, тем, кто разорвёт своего же сородича, посмевшего встать на пути к добыче. Им оставалось одолеть десяток шагов до небольшого круга, где застыл…

И тут маг закончил свою песнь. Он стоял всё в той же позе, не шелохнувшись, лишь кисти рук обрели синеватый оттенок. Усилием разлепил веки и увидел сотни глаз, алчущих разорвать его на части. Ледяной ужас с новой силой впился в молодое, не успевшее насладиться жизнью сердце. Ветер совсем затих, словно зритель, замирающий в решающий момент, чтобы не пропустить самое интересное… Миллионы пылинок потеряли своего поводыря, но приобрели огромную тяжесть. Магия пятиногов наполнила каждую песчинку силой обрушивающейся скалы. И в один миг всё, что недавно кружилось в воздухе, со страшной мощью рухнуло вниз. И каждая травинка была страшнее меча из закаленной стали. То, что секунды назад было пылью, бесчисленными острыми иглами с невероятной силою вонзилось в живую плоть. Все, что только что дышало, ревело и мчалось, в один миг превратилось в кровавое месиво. Не было слышно ни криков, ни стонов, только один зловещий выдох, вырвавшийся из сотен легких, будто сама земля испустила дух. Если бы эта сила достигла плоти породившей её земли, то разорвала бы пополам, но, достигнув своей матери, пыль стала опять просто пылью.

Теперь мага окружало сплошное месиво непонятного в лунном сиянии цвета. Ликование в его сознании смешалось с отвращением. Опять его окружала лишь безмолвная степь и сонмы бесстрастных к делам людей звёзд. Но не чувствовалось покоя в этой тишине, словно мир делает глубокий вдох перед отчаянным криком.

— Очень хорошшо, челофечешшко, — будто волна зловонной жижи, в его сознание ворвался голос. — Ты мошшешшш потешшать пуплику.

Точно из небытия, со стороны города выплыли с полсотни до отвращения знакомых фигур в бесформенных одеждах. Они, как будто глумясь над силой земли, бесшумно скользили по воздуху. И маг готов был поклясться, что один из них был новым советником императора. Посох принял на себя тяжесть отката от творимой магии, и губы вновь зашептали заклятие, погнавшее новые мириады песчинок в сторону дуоттов.

Дуотты надвигались полукругом, все, как один, подняв посохи, и что-то сдавило грудь юноши, выжимая весь воздух. Он опустился на колени, но так и не разжал посиневших рук. Творимое им заклятие прервалось, а с ним прервался полёт ветра, который освободился и растворился в степи, будто дикий зверь, сломав ошейник, скрывается в чаще леса.

Навалившаяся тяжесть вдавливала обессилившего мага в землю. Кровь потекла изо рта, но дуотты явно не собирались убивать его, точно оценили редкую породу диковинного зверя и решили посадить того в клетку.

Паря над землёй, они почти приблизились к тому месту, где обрели смерть их верные слуги. Сознание юноши билось в отчаяния, пытаясь освободиться от ненавистного сипения. Уже не замечая происходящего вокруг, он боролся не за тело, а за душу, медленно сползая по посоху к самой земле. Тьма сгустилась над полем, словно Луна и мириады звёзд исчезли в один миг. Ещё минута, и воля его будет сломлена…

* * *

Акшар привык слушать сердцем, а не ушами, и самый искусный лжец не смог бы утаить от него правду. Он мерил расстояние до города широкими шагами, правая рука была словно лишней, оставшись без посоха. Было сумрачно и тихо в пустынной степи, Солнце совсем скрылось за западным лесом, а Луна только-только собиралась подняться над столицей империи.

До города ему оставалось пройти не больше лиги. Безмолвная ночь не смогла утаить от него чужой тайны. Сначала он почувствовал, а затем и увидел своим магическим взором, тех, кто хотел скрыться. Легко бежать, когда все бегут и не важно куда, и легко стать невидимым одному там, где хотят спрятать целое войско. Он просто разрешил чужой магии подействовать на него, растворившись в потоке магической силы.

Он видел, как вдалеке промчался его внук, как двинулись на него сотни тварей. Видел, как мальчик первый раз в своей жизни применил магию, отнимающую жизнь. Жизнь и смерть — два вечных соперника, как день и ночь, они никогда не встречаются, но не могут существовать друг без друга. Чтобы жить, ты должен убивать.

Затем двинулись дуотты, а за ними шла их новая армия, созданная в империи. Они выпросили позволения императора забрать на «перевоспитание» преступников, приговорённых к смерти, а через несколько дней Акшар увидел их, стоящими на страже возле пирамид. Это были не зомби и не люди, их жизнь поддерживала душа, но того, что называют человеческим разумом, в них не было. Старейшина попытался проникнуть в сознание одного из них и увидел отблеск силы, отражаемой в огромном красном камне. Она впилась в него, пытаясь опрокинуть и подмять, и тогда он отступил. Было невозможно бороться: или служи, или уйди.

Дуотты похоже захватили его внука в магическую сферу, чтобы, лишив воли, сопроводить на жертвенник в новой пирамиде. Акшар не обращал внимания на сотню солдат, прикрывавших хозяевам тыл. Он шёл почти рядом с ними, но они не сделают ничего без приказа, хоть четвертуй их по одиночке.

Мальчик почти упал среди смердящей жижи, но ещё держался, не выпуская из рук посоха. Дуотты остановились, паря невысоко над землёй, и остановились их солдаты с нелепым оружием похожим на косы. Нужно сделать так, чтобы внук увидел его и понял, что нужно делать.

Акшар зашептал заклинание… Луна, словно отвернувшись от нечестной схватки, погрузила степь во тьму, лишь белёсые молнии вздрагивали на посохах дуоттов, и одинокий лунный луч светил в спины нескольких солдат. Как окруженная армия прорывается, ударив всей мощью в одной точке, так и сила ночного светила, собранная в один луч, обрушилась на слуг змееголовых. Три фигуры в ало-зелёных плащах вспыхнули, осветив стоящего рядом мага. Конечно это не дневная сила света, способная уничтожить тысячную армию. Но лунный свет больше подходит для ночного убийцы, который должен обезглавить армию, уничтожив одного лишь правителя. Акшар пошатнулся, по привычке сжимая правой рукой воздух. Без посоха каждое заклинание отзывалось болью. Ни оставшиеся солдаты, ни дуотты не обращали на мага внимания. Их триумф был близок, скоро они получат отличный экземпляр для своей некромантии.

Следующее заклинание Маг послал на двух дуоттов. Он приказал всей влаге покинуть тела. Кровь, моча и всё, что может течь, брызнуло во все стороны из всех отверстий. Ближайших змееголовых обдало этим зловонным фонтаном. За несколько секунд тела двух дуоттов исторгли из себя всю живительную влагу, а иссушенная земля жадно впитывала её, припасая для новой жизни. Рядом стоявшие дуотты в недоумении взирали, как в бесформенной одежде свернулись останки, похожие на шкуры, сброшенные двумя исполинскими змеями. А Акшар, пошатнувшись, припал на одно колено. Змееголовые, наконец, удостоили его вниманием, и это внимание не предвещало ничего хорошего.

Кто-то из дуоттов ещё пытался додавить беззащитную жертву, но долго сплетаемое заклинание рухнуло. И теперь добыча превратилась в охотника. Чувства и мысли, словно прорвавшая плотину река, ворвались в иссушённое сознание юноши. Он одним движением вскочил на ноги и сделал то, что так жаждал, наблюдая как змееголовые беспечно парят над землёй, лишив себя веса. Воздушная волна накрыла сломленный строй дуоттов. Не сильная, не сжатая в один кулак, но быстрая и неожиданная, которую может сотворить и ребёнок. Их смело и врезало в строй стоявших позади воинов.

Акшар выхватил непривычно пустой правой рукой широкий утяжелённый нож гномьей работы и перерезал горло ближайшему дуотту, свалившемуся у ног воина. Строй солдат так и не шелохнулся. Маг подбежал ещё к одному и воткнул нож в затылок, переламывая кости. Теперь надо уходить и быстро. И тут он услышал…

— ДЕД!.. — наконец, увидев в свете горящих солдат знакомую фигуру, закричал юноша.

— Уходи, — мысленно приказал учитель.

Но тот уже бежал к своему деду по брызгающей во все стороны кровавой жиже. Солдаты в ало-зелёном одеянии, наконец, ожили, отсекая Акшара от внука. А дуотты, словно поняв, где слабое место, обрушились на Несущего посох. Юноша остановился, утопая в чужой крови, все силы уходили, чтобы отражать одиночные удары, а солдаты всё теснили и теснили пожилого мага. Посох поглощал магические выпады, которые сыпались теперь без перерыва.

Акшар видел, как снова его внук опустился на колени и выставил перед собой посох, словно щит.

По посоху пошли трещины, и он рассыпался, оставив перед ошеломлённым юношей какой-то светящийся знак, который притягивал и манил. И в этот миг он ощутил, как змееголовые сплетают новые заклятия, готовые уничтожить саму память о нём на земле. Он, Носящий, разрушил посох, и теперь ему нет места среди живых. Как он посмотрит своему деду и учителю в глаза? Что ответит на Общем Круге? Как простит сам себя? А непонятный символ тянет к себе, словно знает выход, словно сам является выходом, лишь протяни руку.

Ещё трое солдат вспыхнули факелами, и один змееголовый остался лежать с ножом в груди, но из ушей уже текла кровь, а ноги стали, как ватные. Акшар видел, как дюжина смертельных заклятий вмиг разорвали, сожгли и сгноили его внука, а через миг погас Символ Перерождения. Теперь не найти следа внука, нужно ждать, когда он сам выберет дорогу. И маг растворился в ночи…

Юный маг, стоя коленями в кровавом месиве, потянулся к маняще-неведомому, сокрытому в знаке, одной лишь мыслью, которая быстрее подгоняемых ненавистью заклинаний. И точно со стороны увидел, как начала гнить голова, покрывающаяся язвами и стекающим гноем, вломилась в грудь ледяная стрела, сломав кости, а рёбра, оторванные от позвоночника, разорвали спину. И в его сознание ворвалась тупая рвущая боль, словно он потерял самого дорогого человека, похоронил все свои мечты и надежды, рухнули все принципы, по которым он жил, и погребли под собой всех, кого любил и ненавидел. Нет больше ничего, лишь желание скрыться, исчезнуть. А знак, парящий прямо над землёй ловит его последнее желание и снисходительно ждёт, словно понимая, что нет у него другого выбора. И маг сделал шаг на встречу неизвестности…

* * *

По широкой площади шла вереница закованных в цепи людей. Две дюжины тех, кто не смог умереть в морском сражении с императорским флотом. Ещё вчера наглые морские разбойники теперь представляли собой поистине жалкое зрелище. Не так ужасно выглядели их окровавленные повязки и разорванная одежда, как обречённые лица. Даже на виселице некоторые из них оскорбляли императора со всей его роднёй, плевали в лицо судьи, читавшего приговор, но сейчас никто из них даже не мог поднять глаз на толпу зевак, провожавшую мрачную процессию до самой пирамиды. Да и сами любопытствующие не бросали объедками и унизительными словами в мрачных насильников и убийц, явно сочтя, что хуже тем уже не будет.

Император подписал указ «О замене смертной казни на ритуальное очищение», и теперь их душам не будет покоя. Среди вольного морского братства ходило много леденящих душу историй о том, что вытворяют со своими жертвами змееголовые образины. Четыре долговязые фигуры, полностью закутанные в чёрные мантии, с низко опущенными капюшонами следовали за узниками. Всю процессию охраняло четыре дюжины солдат в вызывающих ало-зелёных плащах и со странным оружием в виде большой косы.

Воины в костяных доспехах и ярких одеяниях остались у входа, толпа не решилась подойти близко, а мрачная закованная вереница устремилась вглубь лабиринта пирамиды. Вступившим в пирамиду узникам уже не нужна была стража, их ноги двигались точно сами по себе.

Людям казалось, что прошла уже вечность их плутания по лабиринтам пирамиды, но пусть она не заканчивается, лишь бы не то, что ждёт их впереди. Процессия остановилась. Дуотты освободили первого, молодого парня лет двадцати пяти от роду с окровавленной повязкой через пробитое стрелой плечо. Он не сопротивлялся, а послушно, как бык, которого тянут за вдетое в нос кольцо, зашел в небольшой зал с каменным ложем по середине. Он подошёл и лёг так, как будто делал это много раз. В зал с другого входа вплыло ещё девять дуоттов, которые встали вокруг него, прямо точно над какими-то символами на полу. Они были с откинутыми капюшонами, и здесь, в царившем полумраке, размазанные черты их змееподобных голов уже не казались отвратительными, а словно являли само воплощение ужаса. Какая-то магия сильнее всякого железа приковала человека к ложу, точно тысячи стальных нитей спеленали всё его тело.

Как только невидимые оковы обездвижили тело, пелена спала с сознания разбойника. Ярость, спасавшая ему жизнь в морских сражениях, преодолела страх. Он пытался пошевелиться, но путы впивались по всему телу, и всё, что ему осталось, это испепелять взглядом нелюдей и изрыгать самые отвратительные ругательства, на которые только способен человеческий язык. Он отдал бы всё, чтобы освободиться сейчас и рвать, ломать голыми руками своих врагов. Дуотты явно упивались яростью и бессилием своей жертвы, они подняли передние лапы и зашипели хором.

Адская боль взорвала основание позвоночника и медленно, как таран, покатилась к голове. Он закричал, но не услышал своего крика. Боль выжгла все другие чувства и мысли из обезумевшего человека. Он рванулся от неё, неважно куда, лишь бы спастись. И тьма поглотила его, спрятала от нечеловеческих мук, от ненавистных палачей, которым нет дела до твоих оскорблений. Только кромешная тьма и тихий спокойный голос, который можно слушать вечно. Где-то очень далеко горит красный свет, и оттуда слышен приятный лёгкий шёпот. Или это сам свет говорит с ним, маня к себе? И есть лишь одно желание: идти и слушать, идти и слушать… Вечно…

* * *