— А что, господин Лущев… контрразведке не интересно присутствовать на нашем разговоре?
— Значит, возвращаемся к версии псих-в-приемной.
— Нет, господин Зиновьев, — не меняя позы, коротко ответил полковник.
— Возможно также, что у Коппел не было полной уверенности в своих подозрениях, и она решила их проверить в беседе с пациентом.
— И почему же, позвольте узнать?
— Мы знали о том, что произойдёт и предупреждали правительство. Наша точка зрения на сложившуюся ситуацию была доведена до его императорского величества… но, к сожалению, — Лущев развёл руками при этих словах, — ей не придали значения. Как и сейчас игнорируют все наши донесения. Полнейший абсурд, господа, но именно так обстоят дела. Именно недооценка ситуации приводит к разрушительным результатам.
— Выглядит просто безрассудно.
Слова представителя контрразведки, несомненно, привлекли внимание присутствующих.
— И какова ваша оценка сегодняшний ситуации, господин Лущев? — задал ему прямой вопрос Зиновьев.
— В психотерапии отношения носят односторонний характер. Несмотря на все разговоры о партнерстве, пациент — существо нуждающееся и зависимое, а психотерапевт обладает мудростью, которую милостиво дарует. Очень легко переоценить свое личное могущество. Начнем с того, что Мэри Лу была сильной личностью. И она, оказавшись в телевизионной тусовке, возомнила себя специалистом буквально во всем. Вполне возможно, Коппел, будучи дамой самоуверенной, считала, что убедит преступника сдаться.
— Какова наша оценка? — повторил Лущев, направляя прямой взгляд на Зиновьева. — Мы считаем необходимым начать военные действия силами сухопутных войск и флота.
— Война? — вскричал Зиновьев. — Да вы в своём уме, господин Лущев? На сегодняшний день нет ни одной причины для таких мер. Как вы смеете такое предлагать?
— Если бы ей это удалось, она бы сделала новое ток-шоу.
— Смею, — резко ответил Лущев, при этом он не сводил твёрдого взгляда с Зиновьева, — смею, господин Зиновьев. И моя позиция доведена до высшего командования. Османская империя является союзником Германии, а мы на пороге войны с ней. Так что рано или поздно нам придётся объявить ей войну. И поверьте, господа, рано или поздно нам всё равно придётся сделать то, о чём я говорю. Но тогда это будет сделано под влиянием вынуждающих обстоятельств, когда сейчас в наших силах остановить надвигающее безумие. Мы не должны позволить свершиться этому чудовищному преступлению.
— Именно. \"Психолог раскрывает серию убийств\".
Зиновьев, как впрочем, и все остальные за столом с недоумением посмотрел на Лущева.
Майло надолго задумался.
— О каком преступлении вы говорите, господин Лущев?
НОЧНОЕ ЛИБЕРТАНГО
— У нас на руках есть неопровержимые доказательства того, что правительством Османской империи подготовлен тайный план. И этот план предусматривает полное уничтожение армянского народа.
Седьмой палец на левой руке болел нестерпимо.
— Один из ее пациентов — очень плохой парень.
Остальные болели тоже, но этот выделялся особо.
Не помогли ни темно-серые таблетки, купленные за полдоллара в привокзальной аптеке, ни простейшее заклинание, которому Астор научился при дворе Глааки. Таблетки оставили только горькое послевкусие. А заклинание пятого тома «Откровений Глааки» пропало втуне, ничуть не уменьшив боль в суставах. Зато вывернуло наизнанку – Астор еще с полчаса отплевывался мутной желчью. Умения Древних плохо давались людям, что бы ни рассказывали адепты Глааки – тем более что Астор никогда не был прилежным учеником в чем-то ином, кроме музыки. Да и вполне возможно, что на «подарок» заклинания подействовать не могли. Не действовали же они на «загадочную бутылку».
— Не было взлома, — напомнил я. — Ее убил кто-то, кого она знала и впустила в дом. В этом стоит покопаться.
Глава 9
Всё, что касалось Древних, было неизменно и непостижимо – и людям оставалось только смириться. Без возможности повлиять или изменить. Этот мир больше не принадлежал человеческой расе. И то, как люди вплотную подобрались к пределу, за которым они бы могли всерьез конкурировать с силами природы, осталось в далеком и туманном прошлом. Только старые запрещенные исторические книги напоминали сухими строками о победах и поражениях, успехах и неудачах – о долгом пути человечества к роли хозяев этого мира. О пути, который уткнулся в тупик – в пришествие Древних.
Талаат паша
— Я не могу раздобыть списки ее пациентов.
Рио встретило Астора дождем и удушливым запахом гниющей рыбы, когда он вытерпел последние километры монотонного перестука железной дороги и спрыгнул на глинистую насыпь. Музыкант без сожаления покинул старый рассохшийся товарный вагон, стены которого не защищали даже от ветра, что уж говорить о бесконечном и однообразном ливне. Ненастье преследовало Астора от самых границ Бразилии – без молний и даже без грома. Просто бесконечная занавесь дождя – сырая одежда, хлюпающие башмаки, разваливающиеся в пальцах галеты, промокший чехол бандонеона, даже бензиновая зажигалка не с первого раза рождала крохотный огонек.
Астор устал от дождя.
Встреча Зиновьева с одним из трёх лидеров Османской империи состоялась в роскошном особняке Талаат паши.
— Обратись к партнерам Коппел.
Всё прочее утомило тоже. Но дождь изливался из низкого неба здесь и сейчас. А прочее было далеко – за двумя границами, одним океаном и тремя годами.
Талаат паша- невысокий мужчина с уверенным взглядом. Он носил усы и обычную здесь папаху. Одевался всегда как европеец. В модный костюм, рубашку с высоким воротником, который опоясывал элегантный галстук. Таким он и появился перед Зиновьевым. Разговор состоялся в одной из гостиных дворца. Зиновьев и Талаат паша сидели на низеньких диванчиках, расположенных напротив друг друга. Между диванчиками стоял стол уставленный фруктами. Они встречались впервые, и некоторое время изучали друг друга. После короткого осмотра у Зиновьева осталось неприятное впечатление. Он почувствовал, что перед ним очень непростая личность. И сразу понял, что не сможет доверять ни одному слову этого человека.
— Они тоже психотерапевты, Алекс. А значит, будут соблюдать конфиденциальность.
Видимо паша понимал, что чувствует посол. На этот факт указывала едва заметная улыбка паши.
Он устал от болей в суставах левой кисти. В каждом пальце по семь фаланг – и как на удивление мучительно и долго может болеть каждый палец. Даже странно – темно-зеленая с синими прожилками кожа, морщинистые бородавки, окруженные серыми кожистыми кольцами, плотные перепонки между последними фалангами – кисть более всего походила на часть тела глубоководных, но при этом жутко не любила сырость и дождь. А на севере, там, где дожди давно стали редкостью и посреди континента расползлась Среднеамериканская пустыня – резиденция Хастура, – левая рука беспокоила редко. Но здесь, в царстве бесконечного дождя и сырых ветров, она одаривала болью каждую минуту, не позволяя забыть о «подарке» Глааки любимому музыканту.
— Слушаю вас, господин посол, — нарушил молчание паша.
— Я не силен в юридических тонкостях, но если плохой парень официально не является их пациентом, то они вполне могли бы рассказать о нем в обших чертах.
В какой-то степени Древний поступил милосердно, когда Астор попросил отлучить его от двора. Мог бы просто превратить в слугу – зомби, налитого от края до края ядом, – и выпустить на волю, бесконечно бродить вдоль русла Северна в компании таких же неприкаянных, озлобленных – и вечно живых. А вместо этого Глааки просто отпустил музыканта.
— Ваше превосходительство, речь как вы уже поняли, пойдёт о событиях в Адане, — Зиновьев говорил твёрдо и при этом смотрел прямо в глаза паше, — совершено чудовищном по масштабам преступление. Мы в курсе всех событий и с точностью знаем обо всех убийствах и преступниках учинивших эти злодеяния. Но даже произошедшие события в Адане не кажутся нам законченными.
— Для меня это звучит как юридический прецедент. Но, черт возьми, это стоит выстрела! — Он сделал звонок в информационный отдел, получил телефонные номера докторов Ларсена и Гулла и оставил им на автоответчиках послания с просьбой связаться с ним.
— Каждый день поступают новые сообщения о зверствах чинимых вашими нотаблями и частями регулярной армии в отношении мирных армян. На сегодняшний день у меня на руках доказательства и свидетельства о десятках сожженных сел и деревень, население которых полностью вырезано. Убитых десятки тысяч. В связи с этими обстоятельствами Россия выражает решительный протест вашему правительству. В случае продолжения подобных действий, Россия оставляет за собой право принять необходимые меры. Экстренные меры. Надеюсь, вы меня понимаете, ваше превосходительство?
Ну, почти просто…
Талаат паша молча кивнул.
И теперь Астор старался не смотреть на левую руку. Был бы чуть смелее – отрезал. А так приходится терпеть. Тем более что музыкант не был уверен, что не отрастет вновь. Он уже видел подобное и знал, что от «милости» Древних так просто отказаться нельзя.
— Как идут дела с отпечатками пальцев из дома Коппел? — осведомился я.
День уже почти закончился. Над горизонтом сквозь лохматые, изорванные ветром тучи проглядывалось мутно-оранжевое пятно. Солнце уходило за далекие зубчатые, изъеденные дождями скалы.
— Отлично понимаю, господин посол. В первую очередь хотел бы отметить, что нас не пугают угрозы. С чьей бы стороны они не исходили. Это первое, — Талаат паша встал и, заложив руки за спину, начал прохаживаться вдоль дивана. Его голос звучал негромко и размеренно. — Хотя мне понятна ваша позиция и ваша реакция на события в Адане. Что же касается вашей оценки происходящего,… не могу согласиться с вами, господин посол. Выражение «мирных армян» не уместно совершенно. В ответ на это я хочу напомнить о двух совершенно радикальных армянских партиях действующих на территории нашей империи. «Гнчак» и «Дашнакцютюн». Они занимаются распространением газет и листовок антигосударственного содержания. Они организуют теракты и снабжают оружием так называемые отряды разбойников «фидаи», которых по самым скромным подсчётам около ста. И все они действуют на нашей территории, — Талаат паша остановился и выразительно посмотрел на Зиновьева, словно придавая значениям словам, которым он вскоре произнёс: — Более всех событиями в Адане возмущается Франция и вы русские. Но никто из вас не говорит о том, что армяне ежедневно убивают граждан нашей империи…
Пора искать место для ночлега. С десятипалой рукой не стоило ждать радушного приюта в людских гостиницах, и Астор направился в анклав тритонов, дальних родственников глубоководных. Больше, чем тварей Древних, в большинстве мест, где бывал музыкант, люди ненавидели Измененных – таких как Астор. Достаточно крохотной «печати», чтобы стать изгоем. Открыто показывать ненависть к Древним или к их слугам было опасно. Зато совершенно безнаказанно можно травить Измененных.
— Это вы стоите за резнёй в Адане!
— Их чертовски много, парням из лаборатории придется повозиться по меньшей мере неделю, но одно они мне сказали сразу: ни единого отпечатка возле тела. В радиусе десяти футов вокруг все вытерто начисто. Псих, отличающийся педантичностью. Необычный псих, да?
— Да как вы смеете такое говорить… — Талаат паша побагровел от гнева, услышав эти слова от Зиновьева.
Чем обыватели и пользовались.
— Даже близко не похож на безумца.
— Ведь вы армян даже гражданами своей страны не считаете!
Иногда Астору казалось, что человечество сполна заслужило всё то, что с ним произошло.
Майло резким движением открыл досье.
Зиновьев встал.
В течение сегодняшнего дня вы получите официальный документ подтверждающий наши намерения в отношения происходящих событий. Честь имею откланяться.
Нет, это бессмысленные философствования.
— Баллистический отдел сегодня утром прислал по факсу отчет. Пистолет двадцать второго калибра, из которого стреляли в Коппел, похож на те, что пpoxoдили по делам Гэвина Куика и Флоры Ньюсом, хотя и не идентичен. Даже если не брать в расчет Флору, у нас на два преступления два разных образца оружия. То есть убийца имеет легкий доступ к дешевым стволам.
Талаат паша долгим и непонятным взглядом проводил Зиновьева. Едва посол покинул комнату, как в неё вошли два человека. Оба были приблизительного одного возраста с пашой и одеты точно так же. Они сели на диван, туда, где только что сидел Зиновьев.
— Ты допустил промах. Гуяр всё понял, — сказал один из них.
Им легко и приятно предаваться на берегах Северна. Но не здесь. В этих краях он должен поучаствовать в одном безумии, а также найти жену и вытащить ее. Как уже помог сыну. Из той спасательной операции Астор вышел с «загадочной бутылкой» и присягой Глааки. Сейчас вряд ли выйдет дешевле.
— Опытный преступник, — кивнул я. — Такого парня все та же Флора Ньюсом могла встретить на работе.
— Неважно, — отмахнулся Талаат паша, — поднялось слишком много шума из- за Адана. Мы должны приостановить все действия. У нас отношения с русскими хуже некуда. Русская армия стоит у наших границ. У наших берегов курсируют французские крейсера. А если подумать о том, с какой истерикой Франция бросилась защищать этих недостойных неверных,… может случиться всё, что угодно.
Древние неохотно отпускали тех, кто попадал к ним. Астору это чем-то напоминало коллекционирование – когда-то в детстве у него был целый альбом марок. Отец работал на почте и приносил конверты, которые так и не нашли адресата, и Астор засиживался допоздна под лампой, длинным тонким пинцетом аккуратно отделяя яркую марку от серой и грубой почтовой бумаги. У него скопилось почти полтысячи картинок из разных стран мира. И он так же, как и Древние, не хотел меняться, не желал дарить или продавать – каждая марка была особой, каждая уникальной.
— Что же нам делать? Отказаться от наших планов? — спросил второй.
— И он, этот уголовник, мог пойти лечиться?
Утром Астор должен найти неизвестных ему людей – похоже, они относились к тем типам, которых с удовольствием избивает полиция, если поймает. Хотя с большим удовольствием их отдают адептам Древних. Потому что если у будущих партнеров Астора хоть что-то получается, гнев Древних падает на всех вокруг – и виновных, и непричастных. OLA давно уже известна по всему континенту. И если они решили подпортить настроение Апхум-Зхаху, Астор ничего не имел против. Музыкант нужен им, они нужны ему. Всё честно.
— Отказаться? — глаза Талаат паши сверкнули. На губах появилась зловещая улыбка. — Неверные подохнут. Все до единого подохнут. Подохнут как собаки. Такова воля Аллаха… и наша! Подготовим втайне план и одним ударом уничтожим это грязное племя.
Точнее, им нужна только его рука. Десять многосуставчатых длинных пальцев, покрытых влажной, липкой темно-зеленой кожей.
— Не будет армян, не станет и «Армянского вопроса»!
— Если был бы вынужден. Как, например, Гэвин Куик.
Все трое обменялись зловещими взглядами после этих слов. Всё ещё расхаживая, Талаат паша продолжал говорить:
— А до тех пор кричите на всех углах, что во всём виноваты сторонники Абдул Гамида. Во всём виноваты курды, на которых мы не имеем влияния. Это они убили несчастных армян.
Он округлил глаза.
Вербовщик OLA нашел его сам, когда Астор только интересовался, как попасть к Стене Смеха. Есть люди, которые ведут учет всех неприкаянных и озлобленных. Наверное, где-то, в земном филиале ада, есть толстый гроссбух, куда записывают имена. Сотни, тысячи имен. И Астор явно оказался на одной из первых страниц.
********************************************************************
Человечек, который вышел на музыканта, выглядел жалко – кривой рот, тщедушное тельце, бегающие, гноящиеся глазки, переломанная жизнь. Но то, что он предложил, музыканта заинтересовало – оно почти что совпадало с тем, чего хотел и сам музыкант.
Зиновьев вернулся в посольство. Он пребывал в удручающем состоянии. Почти сразу же после прибытия он попросил уведомить Лущева, что хочет с ним встретиться. Лущев не заставил себя ждать. После прихода, он некоторое время наблюдал за послом. Он видел, что посол находится не в духе и гадал о причине предстоящего разговора.
— Альтернативный приговор! Кто-то был вынужден пройти лечение. И тогда есть возможность обойти эту чертову конфиденциальность. Стоит только просмотреть судебные отчеты и выяснить, кто был направлен к Коппел. — Тут лейтенант помрачнел. — Однако это тяжкий труд.
Иногда звезды сходятся, и некого благодарить, кроме слепого случая.
— Я думаю, вы были правы, господин полковник! — этими словами Зиновьев начал разговор. По — видимому Адана не конец, а начало. Я решил довести до высочайшего слуха эти соображения. Но прежде хотел посоветоваться с вами. Стоит ли это делать?
И теперь Астор не спеша прогуливался по набережной Рио, искоса поглядывая на гору Корковаду, точнее, на яростный столб серого пламени, уходящий в низкое грозовое небо. Святилище Апхум-Зхаха, покровителя и владыки этих мест. Там на горе, за храмом – Стена Смеха. Там же где-то цель его будущих компаньонов из OLA. Там сырой морской ветер уносит в горы смех его жены.
— Ограничься приговорами последних двух лет и поручи проверку своему рабочему муравью.
— Не стоит! — не раздумывая, ответил Лущев.
И неважно, что она ушла от него много лет назад, избрав служение Древним. Сын напомнил о долге отцу, встав под удар. И теперь, когда младший член семьи свободен и будет жить дальше настоящей жизнью, главе семейства необходимо помочь Диане исправить ее ошибку. Иначе зачем всё? Единожды создав семью, ты вовеки отвечаешь за всех. Можно спрятаться за цинизмом и прагматизмом. А можно просто быть мужем и отцом, и неважно, сколько лет и километров разделяют.
— И почему же, позвольте спросить? Не так давно вы сами говорили о необходимости начала военных действий. Что изменилось? Вы говорили, что существует план по уничтожению армянского народа, разработанный правительством Османской империи. Вы сомневаетесь в своих словах?
Ремень бандонеона больно резал плечо – рубаха пропиталась влагой даже под кожаной курткой и натирала кожу. Пять килограммов – это немало, даже если привык к ним за целую жизнь. Но без инструмента Астор себя не представлял.
— Так и сделаю! Я определенно так и сделаю. И подошло время снова побеседовать с мистером и миссис Куик: расспросить обо всей этой истории с Бет Галлегос и выяснить, не досаждал ли их парень кому-нибудь еще. Пока я разговариваю лишь с автоответчиком Куиков. Я звонил прокурору, который участвовал в процессе над Гэвином, и его адвокату. Но от тех ребят никакой помощи, для них это всего лишь рядовое дело. Еще я повторно общался с двумя друзьями Гэвина, попавшими вместе с ним в аварию, и они совершенно не в курсе, что он преследовал Бет Галлегос или кого бы то ни было. В отчете, который Коппел подготовила для суда, она отмечала, что маниакальная навязчивость Гэвина, возможно, вызвана травмой мозга. Что ты думаешь по данному поводу?
— Отнюдь, — возразил Лущев, — я лишь говорю вам: не стоит заниматься бесполезным делом.
Издалека порыв ветра принес протяжные звуки tango nuevo. Как весточка из прошлого. Музыка заглянула откуда-то с холмов, где жили люди. Но Астор упрямо уходил в прибрежные переулки анклава слуг Древних, выискивая в сырости и грязи ночлежку тритонов. Не хотелось оставлять смертельный след в местах, где проживают люди. А выродков Древних не жалко.
— Объяснитесь, — попросил Зиновьев.
Низкое каменное здание с вязью нечеловеческого языка на вывеске Астор заметил через десять минут блуждания по разбитым тротуарам. Узкие бойницы окон, неровная кладка стен, грубый деревянный настил крыши – владельцы явно не беспокоились о красоте и эстетике.
— Конечно, такая форма маниакального поведения может быть сопряжена с ушибом лобной доли. А как тебе такой вариант: мстительный убийца не был другом блондинки. Он — любовник Бет Галлегос. Что, если Гэвин в очередной раз нарушил постановление суда и возобновил свои домогательства?
— Ещё в прошлом году каталикос всех армян удостоился аудиенции царя. Каталикос поставил в известность царя о бедственном положении армян. В частности, речь шла и о возможных массовых преследованиях со стороны правительства Османской империи. В ответ на это его императорское величество ограничился лишь заявлениями симпатий к армянскому народу. Наше ведомство проводит огромную работу. С риском для жизни добываем сведения,…но всё безрезультатно. Никому, по большому счёту, нет дела до армян. Всё, на что способно наше правительство — это выражать соболезнования и протестовать против этих зверств. Насколько мне известно, в других странах ситуация обстоит так же. Все говорят об «Армянском вопросе», но никто и пальцем не хочет пошевелить, чтобы этот вопрос разрешился справедливым образом. И такой подход сильно ухудшает положение армян.
Тритон, облокотившийся о стойку администратора, минуты две мрачно разглядывал Астора. И музыкант прекрасно его понимал – странное дело, когда человек собирается провести ночь в заведении другого биологического вида. Странно и подозрительно.
— Значит, тот парень, в свою очередь, преследует Гэвина, а затем и убирает вместе с блондинкой? А потом — Коппел?
— Почему вы так думаете?
И только когда Астор протянул деньги левой рукой, тритон шумно выдохнул, пробулькал что-то среднее между приветствием и «добро пожаловать», протянул камень-ключ. Такое тритон понять мог – Измененный это почти «свой», его так же ненавидят люди из города, его так же осенила благодать Древнего.
На втором этаже, поднявшись по лестнице с широкими, скользкими ступеньками, Астор подошел к пятой по счету двери. Приложил камень к выемке замка, а затем с усилием надавил на дверь – с протяжным, сырым скрипом она распахнулась. Что ж, убранство номера оказалось вполне сносным. Музыкант ожидал кое-чего и похуже, зная, насколько равнодушны тритоны к уюту и удобству на суше. Зато он видел их города под водой – вот где раскрывалась в полной мере нечеловеческая эстетика тритонов и глубоководных.
— Страсть не поддается калькуляции, — пожал я плечами.
— А разве не ясно? Османское правительство видит, что вокруг одни разговоры. Действия не предпринимаются. У них развязаны руки. Они осуществят свои гнусные планы, как только наступит такая возможность, или найдут настоящий повод. В моём понимании такой повод появится, когда начнётся война России с Германией. Уж тогда у них будут полностью развязаны руки.
За узким окном тусклый свет вечера окончательно рассеялся. И понемногу номер заполняла сырая тьма. Приглушенное сияние светильников не справлялось с подступающей ночью.
— Ну и что нам остаётся делать?
Значит, пора подготовиться.
— О\'кей, давай навестим предмет страсти Гэвина.
Лущев безразлично пожал плечами.
Астор, натужно вздохнув, приподнял край кровати и вытянул ее на середину комнаты – ножки прочертили светлые полосы по темному дереву пола. Из рюкзака музыкант достал продолговатый свинцовый футляр и, раскрыв его, взял в левую руку темно-серебристый мелок.
По телефону удалось узнать, что Бет Галлегос снова поменяла место работы, перебравшись из клиники в Лонг-Бич в частную фирму в Вествуде, которая занималась педагогической психологией.
— Наблюдать и выполнять приказы! Вот и всё. Остальное не в нашей власти.
Человек на коленях обполз кровать, аккуратно вычерчивая границу. Тонкая линия из мела и кобальта должна остановить Тень, удержать ее на расстоянии. А там наступит утро…
— Похоже, это единственный выход, — не мог не согласиться Зиновьев, — к тому же, мы вполне можем ошибаться. И опасность, быть может, не так велика, как нам кажется.
Ритуал стал привычным за многие-многие годы – и мелок сточился больше чем наполовину. Осталось чуть больше трети. Астор никогда не задумывался, что будет, когда он закончится.
— Вествуд недалеко от Беверли-Хиллз, — сказал я, когда мы ехали туда. — Если Гэвин все еще преследовал ее, то сомневаюсь, что она решилась бы перебраться туда.
— Вы думаете? — Лущев невесело усмехнулся. — Факты говорят обратное, милостивый государь. Факты говорят о том, что очень скоро правительство Османской империи впишет кровавую летопись в историю.
Будет то, что будет.
Тень обретет свободу. Ну, или Астор умудрится продать «загадочную бутылку» дешевле, чем он ее купил – загадочное и нерушимое условие, чтобы избавиться от опасного имущества.
— Скоро мы это выясним.
Повесил бандонеон на спинку кровати. Из рюкзака достал галеты и промасленный бумажный сверток с кусочками бекона. Следом появились две фляги – побольше и поменьше. Стоило подумать раньше об ужине и зайти в какую-нибудь тратторию. Но, пока искал место для ночлега, слишком уж приблизился вечер. А это не лучшая идея – ждать Тень на уличных просторах.
Глава 10
К маленькой фляге, в которой плескалось старое виски, Астор так и не притронулся – хоть и продрог, но алкоголя совсем не хотелось. Запил скромный ужин несколькими глотками из фляги побольше и уселся, поджав ноги, на кровать. Выходить за пределы кобальтовой границы не стоило – Тень могла появиться в любую минуту, свет дня давно уступил место мутному мраку ночи.
Решение
Родственники, друзья, соседи… друг за другом входили в дом Констандянов. Хозяин дома лично стоял у ворот и приветствовал каждого входящего. С его лица не сходила кислая улыбка. Он то и дело оборачивался посмотреть на дочь, которая вместе с остальными женщинами хлопотала за очень длинным столом, сооружённым посередине двора. За стол постепенно усаживались гости. На столе постепенно появлялось вино, армянский лаваш, зелень, отварное мясо из баранины и ещё несколько блюд из национальной кухни. Пока всё это выставлялось на стол, князь Констандян встретил последнего гостя. Оставив ворота открытыми настежь, он проводил женщину к столу и самолично усадил её. Усаживая её, он в которой раз угрюмо покосился на щебечущую вокруг стола Мириам и с недовольством произнёс:
В ночлежке тритонов царила тишина. То ли стены были слишком толстыми, чтобы пропускать посторонние звуки, то ли постояльцев мало было, то ли они вершили свои темные, нечеловеческие дела тихо и незаметно.
— Сядь за стол как положено невесте.
***
Астор потянулся к бандонеону. Вытащил инструмент из чехла и проверил, не сильно ли он промок. Слава богам, сырость так и не смогла пробраться через плотную кожу чехла. Музыканту хорошо известно, что может дождь сделать с тонким, идеально настроенным инструментом. Астор давно уже нормально не играл – с тех самых пор, как покинул обитель Глааки. Десятипалая рука слушалась плохо – лишние пальцы мешались, перепонки не давали свободы.
Мириам, не прекращая своих хлопот, бросила на отца лукавый взгляд.
Бандонеон скучал по хозяину. Но Астор только тихо и затейливо матерился, пытаясь сыграть простейшую мелодию. Десять пальцев – слишком много для человека. Тут обычные пять нужно тренировать годами, чтобы они слушались от и до. А эти чужие, семифаланговые отростки, казалось, издевались, не подчиняясь, не успевая, промахиваясь.
— Пап джан, я уже замужем. Свадьба прошла.
Дар Глааки оказался жестокой шуткой. Зато для слуг Древних Астор стал почти своим – осененный вниманием одного из богов.
— Прошла у неё свадьба, — пробормотал Констандян, — да кто её только видел? Да и…жениха… мужа твоего нет. Ох, ох… всё не по нашему обычаю. Всё у вас не так.
Бет Галлегос была очень эффектна. Это, впрочем, никак не объясняло навязчивость Гэвина: преследование — это психопатология, и обычные женщины становятся жертвами так же часто, как и красотки.
Номер наполняла полночная тишина, в углах скапливались клубящиеся полуживые тени. Астор вспоминал те счастливые годы, когда у него были две обычные руки, были живы родители, он учился играть на бандонеоне, дома звучали грустные, ностальгические танго Карлоса Гарделя, а из «Коттон-Клуба» по соседству доносились мелодии Дюка Эллингтона и Кэба Кэллоуэя. До пришествия Древних еще оставались долгие годы. И Астор еще успевал два чудесных лета отыграть в ансамбле Анибала Тройло…
– Мечтаеш-ш-ш-ш-шь…
— Муж спит. А что ему ещё делать? Он ведь всю ночь не спал… — Мириам осеклась, поняв, что сказала нечто, не подумав над возможным смыслом своих слов. Она украдкой взглянула на отца. Тот стоял с остолбеневшим видом. Многочисленные гости поглядывали на отца и дочь широко улыбаясь. Пока Констандян собирался с силами для того, чтобы сказать пылкую и назидательную речь о недопустимо оскорбительных нравах сегодняшней молодёжи… Мириам залилась настолько заразительным смехом, что ему оставалось только рукой махнуть и забыть о её словах. Что он и сделал.
Небольшого роста, черноволосая, смуглая, она была одета в светло-голубую униформу, предназначенную успокаивать эмоции, но эта одежда не могла скрыть ее тонкую талию, вызывающе пышные бедра и роскошную грудь. У нее были глаза цвета янтаря и длинные загибающиеся ресницы. Ногти на ее руках, видимо, никогда не знали лака. Черные волосы, блестящие и волнистые, были собраны сзади в хвост и схвачены резинкой. В свои двадцать семь лет она не пользовалась косметикой и выглядела на восемнадцать. На чистые, свежие восемнадцать лет.
Астор вздрогнул. Прямо перед ним за тонкой кобальтовой чертой приплясывала Тень. И когда только успела выбраться из тягучего мрака, что скопился в углах комнаты?
Гостей собралось более ста человек. Всем хватило места. Хлопоты всё ещё продолжались над столом, когда Констандян попросил всех наполнить бокалы вином. Когда это было сделано, он поднял наполненный бокал с вином, и, оглядывая по очереди всех гостей, громко, с глубоким чувством заговорил:
Галлегос явно старалась не бросаться в глаза, но ее привлекательное лицо в форме правильного овала и эффектная фигура сводили все на нет.
– Что ты знаешь о мечтах?
Ей было неудобно беседовать с нами в вестибюле Отдела образовательных услуг, и мы спустились на лифте в расположенное на первом этаже кафе. К нам, улыбаясь, подошла юная официантка, и хотя Майло улыбнулся ей в ответ, что-то в его приветствии девушке не понравилось и доброжелательное выражение с ее лица мгновенно исчезло.
– Ш-ш-ш-то я знаю о мечтах-х-х-х, – полувыдохнуло-полупрошипело существо. – Когда я поглощ-щ-щ-щ-у тебя, меш-ш-ш-шты станут моими. И уш-ш-ш-ш-шнаю.
— Спасибо всем за то, что пришли сегодня поздравить мою дочь! Так уж получилось, что она вышла замуж…неожиданно, — нашёл подходящее слово Констандян и продолжал таким же особенным голосом: — Счастье пришло в наш дом. Большая радость. Пусть не так, как положено по нашим обычаям… всё равно… это большая радость для нашего дома. Сегодня у нас радостное событие,… но первый тост я не могу выпить за счастье своей дочери,… первый тост я поднимаю в память о наших братьях и сёстрах, погубленных в Адане. В память о греках, болгарах… невинно убиенные всегда останутся в нашей памяти и памяти наших потомков.
Бет Галлегос заказала чай, а мы с Майло попросили кока-колу. Когда заказ принесли, он вложил купюру в ладонь официантке. Она поспешно ретировалась, и больше мы ее не видели.
– А если я продам бутылку?
Все гости как один встали и, не чокаясь, выпили. Опорожнив бокал, Констандян сел в центре стола, на место хозяина дома. В полной тишине гости приступили к трапезе. Мириам поставила на стол ещё два кувшина с вином, а затем, легонько подобрав полы длинного незамысловатого платья, торопливо направилась во флигель, находившийся за домом. Маленький деревянный домик с двумя отворёнными окнами… у Мириам сердце зашлось, когда она подошла к окну и, встав на цыпочки, посмотрела через него. Арут по-прежнему спал. Он лежал на животе, обнимая правой рукой подушку, на которой спала Мириам. Мириам с глубокой нежностью и болью смотрела на шрам и следы пулевых ранений. Два старых ранения и два новых. Одно чуть ниже шеи, второе в правом плече, рядом со следом старой пули. Мириам почувствовала, как нечто неудержимое несёт её к Аруту. Не теряя времени, она подтянулась и влезла в окно, а оттуда спустилась внутрь флигеля. Она только на мгновение во время этих перемещений потеряла Арута из виду.
– Продаш-ш-шь? Такш-ш-ш-ше, как твой сын Эстебан?
Галлегос сильно нервничала с того самого момента, как мы появились, и Майло пытался успокоить собеседницу болтовней о ее работе. Фирма, в которой она служила, специализировалась на реабилитации больных, перенесших инсульт. Галлегос помогала пациентам восстанавливать нормальные моторные функции и вполне была своей работой довольна.
В шепелявом голосе Тени промелькнуло неприкрытое злорадство.
— Дверь же есть, — раздался голос Арута.
Во время разговора она вертела чашку в руках и прятала глаза.
– И кому ш-ш-ше? Найдеш-ш-шь дурака?
— Давайте поговорим о Гэвине Куике, — сказал Майло. — Вы слышали, что с ним случилось?
Мириам ойкнула и быстро подняла на него взгляд. Арут лежал, опираясь на руку, и с глубокой нежностью и радостью улыбался ей. Мириам зарделась мгновенно от этого взгляда и этой улыбки. Она подошла к кровати и присев на корточки, очень нежно поцеловала Арута. Оторвавшись от него, Мириам мягко произнесла:
– Найду.
— Да. Я прочла об этом в газете. Это ужасно. Я плакала. — Она говорила немного в нос. На среднем пальце левой руки красовалось кольцо с мелкими бриллиантами.
— Нас гости ждут!
– Не найдеш-ш-шь. Таких дураков, как ты, не ош-ш-шталось.
— Вы плакали, — повторил Майло почти сочувственно.
— Иду, — Арут снова улыбнулся ей.
Тень противно захихикала.
— Да, я плакала. Я чувствовала себя очень плохо. Несмотря на то что Гэвин заставил меня пережить. Потому что я знала: всему причиной — ЗЧТ.
– Ш-ш-ш-ш-ш-то может быть дешевле медного грош-ш-ш-а? Скаш-ш-ши, му-ш-ш-шикант.
Мириам выпорхнула так же стремительно, как и появилась. Правда, на этот раз через дверь. Арут поднялся с кровати, разминая тело. На стуле лежала чистая одежда. В первые же минуты пробуждения он почувствовал, сколько радостей несёт в себе семейная жизнь. А Мириам…Мириам была чудом, которое послал ему бог. Она в одно мгновение стала для него миром прекрасного и счастливого, того…что он никогда не знал прежде.
Майло захлопал ресницами.
Астор не ответил. Тень и не ждала ответа – она знала, что права. Астор избавил Эстебана от «загадочной бутылки», перекупив ее – единственный способ отделаться от проклятого подарка с клеймом Хастура на донышке. Иначе она всегда возвращалась к владельцу. Дари ее, выбрасывай в пучину или пропасть, плавь в домне или лаве вулкана, пусть тебя обдерут до нитки грабители – «загадочная бутылка» наутро оказывалась рядом. Только честная торговля – купить дешевле, чем предыдущий владелец. Но любой вменяемый человек держался бы от вещи Древних как можно дальше. Да и не знал Астор валюты, которая оказалась бы дешевле той стертой монетки, которой он спас Эстебана. И так ее поиски сложились в два года, десятки разговоров с антикварами, учеными и просто знатоками древностей, три аудиенции у Древних и бесчисленные лишения.
Погружённый в счастливые мысли о Мириам, Арут оделся и вышел из флигеля. Чуть ранее одна из гостей за столом, пожилая женщина лет семидесяти с печатью глубокого страдания на лице… поднялась, держа наполненный кубок в правой руке. Видя, что женщина собирается что-то сказать, присутствующие замолкли, устремляя на неё взгляды. Чуть выждав, когда разговоры за столом затихли, женщина заговорила негромко. Голос её прерывался временами, видимо от чувств или воспоминаний.
— Закрытая черепно-мозговая травма, — подсказал я.
Что дешевле медного гроша?
Бет Галлегос кивнула и положила себе в чай ложку сахара, но не стала пить.
— Я поклялась,…где бы я ни была, за каким бы столом ни сидела, обязательно подниму тост в честь одного из самых достойных армянских сынов, — женщина сделала паузу и, вздохнув полной грудью, под совершенную тишину, прерывистым голосом полным переполнявших её чувств, продолжила: — Я поехала в гости к дочери в Адан. Я была в Адане первого апреля. Я видела собственными глазами смерть несчастных. Я видела смерть своей дочери и зятя. Их выводили из домов и… резали ножами, саблями, топорами. Меня, двух моих внуков и ещё двадцать армян, согнали в кучу. Но нас не убивали. Я подумала, что нас пожалели… что они не станут убивать детей и женщин, ну а потом… потом, — женщина судорожно вздохнула, — нас всех повели на второй этаж какого-то балкона. В конце балкона полыхал огонь. Горел соседний дом. Пламя вырывалось из окон. Нас всех погнали туда. Турки хотели нас сжечь живьём…
У «загадочной бутылки» было две особенности. Никто не мог прозреть, что она такое и для чего, даже древние существа. И она дарила бессмертие – владелец не мог погибнуть никоим образом. Астор уже испробовал два раза на себе ее силу – во время осеннего безумия Глааки и однажды в Нью-Йорке, когда его пытались банально прирезать в переулке. Выжить после удара Древнего – за это много можно отдать. Ради этого Эстебан и перекупил ее – в надежде спасти мать.
— ЗЧТ часто проявляются именно таким образом. Иногда сканирование ничего не выявляет, но люди меняются радикально. Я уверена, что Гэвин не сделал бы ничего такого, не будь этой травмы.
Теперь Астор знал настоящую цену защиты.
— А не преследовал ли вас кто-либо еще с подобной травмой? — спросил Майло.
Почти у всех сидевших за столом, почернели лица,… руки сжимались в кулак. Судорожно всхлипнув, женщина продолжала:
Тень.
Ладонь Галлегос взлетела ко рту.
— Я бога молила о смерти… я молила, чтобы он не позволил мне увидеть… такую смерть моих внуков. И тогда… тогда… я увидела этого человека. Он появился позади турков. Я увидела его глаза,… в них была боль и гнев армянского народа. В тот миг я поняла, что мы спасены…
Она приходит каждую ночь, выползает из темноты, выбирается из сумрака темных комнат, шкафов и подвалов. Уродливое, жестокое создание, как будто собранное из лоскутков плоти, костей и сухожилий самых разных существ. У нее нет лица, даже лапы с короткими кривыми когтями не похожи одна на другую. Она ковыляет и царапает костяными наростами пол. Тень постоянно голодна, Тень каждую ночь начеку, Тень больше всего желает освободиться, поглотив хозяина «загадочной бутылки» и став им. Астор даже не хотел представлять, что будет, когда эта бессмертная тварь по ночам сможет разгуливать где угодно.
— Нет, Господь не допустит, чтобы я прошла через это еще раз. — Сделав паузу, она продолжила: — Мозг контролирует все, и когда он травмирован, появляются проблемы. Вот почему я не считала Гэвина преступником. — Ее глаза повлажнели.
Женщина не выдержав, несколько раз судорожно всхлипнула.
Сын, чтобы спастись от нее, ушел к Глааки и проводил все ночи в зеркальной комнате, где никогда не было тьмы и теней. И чтобы освободить его – и от Глааки, и от «загадочной бутылки», – Астору пришлось отдать всё.
— Как я понимаю, мэм, он не оставил вам выбора.
— Он с горсткой людей спас нас. В тот день я ещё не раз слышала имя этого человека. И не только от армян. Я слышала разговор турок, которые говорили о «шайтане» который летает по городу и убивает всех. Тем же днём, ночью, когда нас из города выводили фидаи Сепуха, я снова увидела его. Он лежал на носилках. Он был в беспамятстве. Его ранили. Нас было несколько сот человек, и каждый из нас мог рассказать историю о том, как его спас этот человек. Мы все несли носилки. Несли по очереди. Никто не желал отказываться от этой чести. Даже раненые. Даже я несла их. Всю ночь пока мы шли, фидаи рассказывали о том, что совершил этот человек. Слушали со слезами на глазах. И всю ночь мы слышали, как он в беспамятстве повторял одни и те же слова: «Грек или армянин?»
— Мне все так говорят.
Он был известен, он был свободен. Его аранжировки популярны в Мадриде и Париже, Стокгольме и Вене. Он шел против канонов – когда все играли четырехдольные размеры, Астор развивал трехдольные. Когда все опасались слишком уж вольно экспериментировать, Астор рисковал с диатоническими гармониями.
Женщина высоко подняла руку и с невыразимой гордостью произнесла:
— Кто все?
И когда пришло время – он тоже рискнул. Променял спокойную жизнь известного музыканта на призрачную надежду спасти родных. С сыном всё получилось – осталась жена.
— За Арута Акопяна! За Кес Арута!
— Моя семья.
– Хорош-ш-ш-ш-о закрылш-ш-ш-шся, – вынесла вердикт Тень, усевшись на корточки. Она обошла вокруг кровати, исследовав каждый миллиметр еле видимой кобальтовой линии. – Как вш-ш-ш-шегда.
Все встали. Констандян замер с бокалом в руках. Он не ожидал услышать имя, которое произнесла женщина. Сама же женщина собиралась выпить и уже поднесла вино к губам, но… так и застыла… а через мгновение она поставила бокал на стол и выйдя со своего места куда-то направилась. Все удивлённо проследили за ней. Женщина обошла стол и подошла к одиноко стоявшему молодому человеку. Всхлипнув, она опустилась перед ним на колени и прижалась губами к руке. Арут взял её за плечи и поднял.
— Ваша семья из здешних мест?
Астор чуть улыбнулся.
— Не позорь меня перед всеми, мать, — прошептал Арут, обнимая женщину, — это мне нужно стоять перед тобой на коленях.
— Нет, родители живут в Германии. Мой отец военный, капитан. Сначала я не говорила им, что подвергаюсь преследованию, потому что знала, какой будет реакция отца.
– Ты интере-ш-ш-ш-ный. Первый, кто не сбеш-ш-ш-ал под крылыш-ш-ш-ко к Древним. Но вш-ш-ше равно, ты ош-ш-ш-ибеш-ш-шься.
— И какой?
Арут проводил женщину до её места. Он уже собирался снова заговорить с женщиной, успокоить её, когда заметил стоявшую в воротах одинокую фигуру Мусавата Али. Арут оставил женщину и быстро направился к нему. Остановившись в двух шагах от Мусавата Али, он склонил голову, приветствуя его приход.
– Не сейчас и не здесь, – качнул головой Астор.
— Отец…
— Он наверняка взял бы отпуск, прилетел сюда и жестко поговорил с Гэвином. Когда отец все-таки узнал о происходящем, я с трудом уговорила его не вмешиваться. Я должна была убедить папу, что сама забочусь о себе — именно это заставило меня заявить в полицию. Но так или иначе, мне тогда необходимо было что-то сделать, все равно что. Дело зашло слишком далеко, и Гэвину срочно требовалась помощь.
– Не ш-ш-шдесь, – согласилась Тень. – Но ш-ш-ш-шкоро.
— Ничего не говори, — остановил его Мусават Али. В глазах имама, которые неотрывно смотрели на Арута, светилась глубокая нежность, — я всё слышал и всё понимаю. Время такое… когда сердце приходится разрывать пополам. Я пришёл сказать, что тебя ищут. За твою голову назначена награда. — Мусават Али дотронулся рукой до головы Арута, а потом прижал к своей груди и прошептал:- Больше мы не увидимся. Я буду молить аллаха, чтобы он даровал тебе долгую жизнь… сын мой!
— Вы ничего не говорили родителям, но они все равно узнали. Как это произошло?
Оглянувшись кругом, она прищелкнула обрубком языка – и все лампы погасли. Но Астор всё равно ее ясно видел – вокруг тела твари легким туманом колыхалось зеленоватое свечение, незаметное при свете, но хорошо различимое в полной тьме. И всё сильнее наливалась похожим свечением тонкая полоска вокруг кровати. Утром это место станет смертельно опасным. Астор не знал, почему кобальт так реагирует на присутствие Тени, но постепенно он станет излучать настолько смертоносно и мощно, что в этой комнате еще десятилетия будут умирать постояльцы от лучевой болезни – в муках и боли, в язвах по всему телу и с кровавой рвотой. Именно потому Астор никогда не останавливался в человеческих жилищах – люди не должны платить за его проклятие. А ублюдки Древних пусть мрут.
— Им рассказала сестра — она живет в Тусоне. Я ей доверилась, взяв обещание молчать. — Галлегос улыбнулась. — Конечно же, сестра не послушалась. Я ее понимаю. Мы очень близки, она желает мне только добра.
Сказав эти слова, Мусават Али ушёл. Арут долго смотрел ему вслед, а потом вернулся за стол и сел рядом со счастливой Мириам, которая не сводила с него взгляда. Погружённый в мысли об отце, Арут не замечал восхищённых взглядов направленных в его сторону. Как не замечал, что гости один за другим, поднимались и провозглашали тосты в честь него. Арут задумался. Слова Мусавата Али позволили ему полностью осознать происходящее. А ведь в последние дни он мечтал о спокойной семейной жизни. О детях. О Мириам. О своём доме… но, по всей видимости, его мечтам не суждено было сбыться. Мириам видела, как помрачнело лицо Арута, и взяла его за руку. Арут встрепенулся, отрываясь от своих размышлений. Послышался голос Констандяна, в котором явно слышалось глубокое уважение:
Тень отодвинулась подальше от кобальтовой линии.
— Арут джан, я не знал про Адану!
– Неуютно ш-ш-шдесь становится, – пожаловалось существо. – Пойду я.
Арут только бросил взгляд в его сторону и коротко ответил:
– Иди, – согласился Астор. – Тень, знай свое место.
— Если бы меня не ранили, я остался бы до конца в городе!
— Кто-нибудь еще предлагал вам заявить в полицию?
– Давай, муш-ш-ш-ыкант, ш-ш-ш-пи, выш-ш-ш-шипайся. Завш-штра увидим-ш-ш-шся.
— Мы должны отомстить за Адану, — послышался за столом чей-то гневный голос.
И пропала.
— Отомстить? — Арут гневно сверкнул глазами. — Мы не мстить должны, не мстить. Как вы все не понимаете. Вот ты, — он обратился к говорившему, — что ты будешь делать, если завтра придут к тебе домой и убьют твою семью? Тебе нужна будет месть? Что это даст? Твоя жизнь будет хуже смерти. Ты будешь завидовать тем, кого уже не будет на этом свете… не мстить мы должны за мёртвых, а защищать живых. Только так мы сможем выжить. Нужно сплотиться… всем вместе и каждый из нас должен защищать семью другого так, как будто это его собственная.
Канула в окружающую тьму.
— Что вы имеете в виду?
Арут залпом опорожнил бокал вина. Все слушали его с глубоким вниманием. За столом раздался робкий голос:
Астор не сомневался, что стоит ему сейчас выйти за очерченную границу, создание мигом выползет обратно. Но свет включать ему было не нужно, в туалет он сходил еще при вечернем сумраке, скромного ужина вполне хватило. А больше дел и не было.
Разве что…
— Что скажешь, брат Арут? Нам что, надо всё бросить и податься фидаи?
Майло посмотрел на ее кольцо.
Музыкант осторожно взял в руки бандонеон. Попробовал сыграть первые аккорды либертанго – любимой мелодии, им же и сочиненной когда-то на далеком берегу Кубы, где ветер приносит запах пряностей, перемешанный с морской солью, где его будущее только начиналось и было ярким, как восход солнца над океаном.
— Нет, — прозвучал твёрдый ответ, — Но взяться за оружие придется всем, иначе нам конец.
Но пальцы левой руки не слушались, мешали друг другу, задевали за лишние кнопки, и вместо гармонии получался уродливый набор атональных звуков. Всё же десять – это на пять больше, чем нужно.
— Тогда он еще не был моим женихом, — сказала Бет Галлегос. — Мы начали встречаться незадолго до того, как я обратилась в полицию.
Констандян поднялся, желая прекратить эти разговоры. Как- никак, сегодня состоялась свадьба его дочери. Достаточно о плохом. Настал и веселья час. Констандяна сразу поддержали. Как бы тяжело не было на душе, мы должны веселиться, мы должны предаваться радостям жизни, когда выпадает такая возможность. Ведь кто знает… что нас ждёт впереди. Пир длился до поздней ночи. И уже глубокой ночью гости начали расходиться по домам. За столом остались лишь сам Констандян, домочадцы, Арут и Мириам. Они о чём- то шёпотом разговаривали, когда Арута спросили о том, что он думает делать дальше. У Арута был ответ на этот вопрос. Он хотел ответить, но снова послышался голос Констандяна:
Астор поморщился, бережно положил инструмент в футляр. И улегся на левый бок, обняв плоскую, жестковатую подушку. Седьмой палец всё так же болел и, похоже, упрямо решил не давать покоя Астору даже ночью. Чтобы отвлечься, музыкант задумался о завтрашнем дне – попробовал наметить план действий, когда окажется на вершине Корковаду…
Майло постарался сделать свою улыбку теплой.
— Арут, сынок, может, правда бросишь свою жизнь? У меня есть хорошее дело. Дам тебе равную долю. Останешься в нашем доме. Будем считать тебя родным. Всё у тебя будет. Ни в чём не будешь терпеть недостатка. И мне хорошо. Ты рядом. Дело сразу в гору пойдёт. Что скажешь? Да и Мириам будет рада…
И незаметно уснул.
— Как зовут этого счастливчика?
Утро прошло в поисках хижины на пляже Ипанема – там музыканта должны ожидать неведомые компаньоны. Безлюдное место – только группы тритонов бродили по песку, выискивая выброшенных морем крабов. Иногда создания Древних заходили в воду, но практически сразу же выбирались обратно – крабов было достаточно и на суше. Сегодня волны еле-еле нарушали бесконечную гладь океана. Солнце почти выбралось из-за бесконечного щита туч, но всё равно выглядело размытым пятном в тяжелой, влажной дымке.
Арут посмотрел на Мириам. Она гладила его руку и смотрела с такой любовью, что он почувствовал себя плохо. Он почувствовал, что ему не хватит мужества признаться ей в том… что решение уже принято. У него было такое чувство, будто он обманет Мириам, если выскажется с полной откровенностью. Пока Арут мучился, не зная, что ответить, послышался голос Мириам:
— Энсон Конниф.
Есть не хотелось – два глотка из маленькой фляжки немного согрели кровь. Астор догадывался, что из этой авантюры вряд ли выберется живым, и потому внутри всё болезненно сжималось. Хотя, казалось бы, давно уж должен был привыкнуть, что всё не вечно. Особенно для него.
— Место Арута там, где его друзья. Там, где льётся наша кровь. Там, где он может помочь обречённым и дать им надежду. А я… я буду ждать его. И каждую минуту, проведённую с ним, почту за великое счастье, — Мириам дотронулась рукой до его щеки и прошептала:- Не думай обо мне. Думай о нашем несчастном народе!
— И когда настанет этот великий день?
Странное зрелище. Город людей – и ни одного человека на пляже. Хотя рукой подать до людских кварталов. Анклав тритонов остался далеко за спиной. Астор долго бродил по берегу, но кроме слуг Древних ему так никто и не встретился.
— Такая жена как ты… подарок божий. Я бы лучше не выразил свои мысли…
— Осенью. — Темные глаза Галлегос заискрились. — Лейтенант, для чего все эти вопросы обо мне и моих родных?
Арут крепко обнял Мириам.
Город смирился, город пообвыкся. Люди приняли правила новой жизни, если это можно назвать жизнью. Так что неудивительно, что парни из OLA решили встряхнуть местных. Насколько Астор слышал, там, где они появлялись, обыватели выходили из тупой спячки жвачных животных и вспоминали, что их когда-то звали людьми.
— Мне нужно связать концы с концами.
— Что бы ни случилось, Мириам, как бы далеко я не был… мы всегда будем вместе, Мириам… клянусь тебе.
Казалось, пляж тянулся в бесконечность – Астор уже потерял счет шагам по сырому, зыбкому песку. Тем удивительнее оказалось обнаружить несколько приземистых рыбачьих хижин за песчаными дюнами. Астор остановился чуть передохнуть – ноги в полной мере оценили долгую прогулку по пляжу.
— Концы? Прошу вас, пожалуйста, не впутывайте меня. — Она повысила голос: — Я не смогу снова вынести все это!.. Пожалуйста!
Констандян и остальные домочадцы молча смотрели на обоих и втихомолку вздыхали. Чуть позже Мириам собрала вещи Арута в узелок и ещё один узелок с едой. Положив всё это в хурджин, она отдала его Аруту. Арут стал прощаться со всеми. Констандян куда- то исчез. Напоследок Арут прощался с Мириам. Они несколько минут шёпотом разговаривали и сразу после этого Арут, вскинув хурджин за плечо, направился к воротам. У самых ворот его остановил голос Констандяна. Он появился, ведя в узде лошадь. Он подвёл её к Аруту и протянул поводья.
У самого первого домика, на веранде под ветхой деревянной крышей, расположились двое мужчин. Кривоногий столик возносил над полом темно-зеленую бутыль, горку нарезанных овощей на плоском блюде, половину головки сыра да продолговатую хлебину с надломленной горбушкой. Это выглядело настолько живописно и аппетитно, что у Астора забурчало в животе. Догадавшись, что, скорее всего, это и есть цель его пляжного путешествия, музыкант зашагал прямо к ним. Если это и не те, кто нужен, то хотя бы можно узнать, кто и где еще обретается в окрестностях.
— Коня-то возьми, а то люди скажут… зять Констандяна и ходит пешком.
Кафе было почти пустым, но несколько сидевших там посетителей повернули головы в нашу сторону. Майло тяжело уставился на них и не отводил глаз, пока они не отвернулись.
Заприметив Астора, один из мужчин приподнялся и неспешно вышел навстречу, небрежно положив руку на пояс совсем-совсем рядом с крупной рукоятью то ли кинжала, то ли просто длинного ножа. Остановился в нескольких шагах и спокойно разглядывал. Темная длинноватая челка падала на глаза, и парень пару раз нетерпеливо поправил ее рукой. Темно-карие глаза смотрели пронзительно и немного устало – в глубине таилась почти затухшая озлобленность и тлела неприкаянность. Узкие губы по виду не были способны на открытую улыбку. Задержав взгляд на десятипалой руке Астора, парень удовлетворенно кивнул и протянул узкую ладонь.
Арут широко улыбнулся, а в следующее мгновение обнял тестя и вскочил в седло. Ещё долго Констандян обняв за плечо свою дочь, смотрел вслед ускакавшему Аруту. Они чувствовали себя почти счастливыми. Позади были тяжелейшие годы гонений и репрессий. Сотни тысяч армян погибли. Но им удалось выжить… да и не только, а и налаживать свою жизнь.
— Вынести что, мэм?