– И? – Фиолет Фиолетов был тем не менее невозмутим.
– Что «и»? – Рубин увлекся минутой славы.
– Что с того? Какой турнир за тем последует?
Световой сход вокруг замельтешил:
– Да! Что за соревнование?
Заалевший от неожиданного шквала внимания, любитель одиночества опомнился:
– Ах, да, конечно! Состязание состоит в том, чтобы иметь при себе как можно больше этих красивых штуковин. Я назвал их «мыльные пузыри», или проще – «шары».
– И что тут такого? Где они находятся? Пойдемте вместе насобираем и выиграем турнир! – развеселилась толпа.
– Нет-нет! Суть соревнования в том, что каждый за себя!
– Каждый только за себя? Один против всех? – Карга Каряя зыркнула потемневшим от удивления лучом.
– Такого никогда не было! – заволновались фонарики.
– Вот – я придумал то, чего никогда не было! – насупился, побагровев, Рубин Колюч.
– Хм… Если мы чего-то не пробовали в нашей идеальной жизни, значит, стоит то испытать. Дабы обрести шанс превозмочь и без того совершенное! – сказал мудрый Фиолет.
И в том была его главная ошибка.
Народ умолк и задумался.
– Каждому вручается по два шара. Задача – любыми способами увеличить количество имеющихся в руках мыльных пузырей. Подчеркиваю: способы – любые! И каждый думает только о себе! Это сложно понять, но давайте сыграем, – перехватил инициативу горе-изобретатель.
Кто ж знал, к чему всё это приведет?
Игра пошла. Колесо истории завертелось.
Не прошло и половины дня с начала затеи, как тренькнул первый тревожный звонок. Неприятность не заставила себя долго ждать: на потускневшем кристалле громко плакала Нежно Розовая. На сочувственные расспросы она отвечала с досадой, что отдала свои шары Карге Карей.
– Зачем?
– Ну, она же попросила!
Фонарики жалели молодую красавицу и не знали, как теперь относиться к старухе, излучавшей землистый свет. Абсолютно нестандартная ситуация получалась. Тут бы насторожиться, остановиться, заподозрив неладное, но всех обуял интерес к новым чувствам, понимаешь! Ох, какую ж западню приготовило невинное любопытство, подогретое злым гением отшельника!
А он почуял «струю» и, усмехнувшись бесстрашно, отмахнулся:
– Это всего лишь игра. Какой океан эмоций предстоит, вы только представьте!
И народ бухнулся в увлечение, как комар в смолу.
После некрасивой истории с Нежно фонарики ощутили некую растерянность в связи с тем, что отдающий, оказывается, проигрывает. Но с другой стороны, изобретательный ум находил тому всяческие оправдания и выдумывал новые возможности выпросить заветные шары у товарища по свечению.
Ближе к закату свершилось гениальное открытие: оказывается, некоторые фонари соглашались отдать мыльные пузыри в обмен на алмазы. Сверкающие камни, конечно, не столь эффектны, но можно отдать три бриллианта и получить за это один нужный шар. Отличная сделка, учитывая то, что прозрачного граненого добра на планете была уйма!
И завертелось лихо! Всё население ринулось искать варианты взаимовыгодного обмена. Некоторые особенно ушлые камрады меняли пузыри на алмазы в соотношении один к семи, чтобы потом ловко всучить камушки в обратной пропорции четыре к одному, выиграв в итоге в количестве вожделенных предметов почти вдвое.
Теперь-то мы понимаем, что обменов, приятных обеим сторонам, не бывает. Но кто бы внушил это ранее? Будто помешался весь род светильников!
На следующий день Лазурь Звонкая торговалась с Бордо Бархатным. Шибко торговалась, затейливо. Здесь сверкнет, там высветит – пыталась всучить люминесцентные кристаллы в количестве десяти штук за один мыльный пузырь. До чего дошло! Редчайшие желто-зеленые самоцветы выменивались по смешной цене! Да и то ведь вяло – Бордо не спешил, кумекал-прикидывал. Ему уже было известно об изворотливых спекулянтах, игравших на разнице соотношений «алмаз – шар» в разных частях планеты. Умный обладатель рассыпчатого луча, за который его прозвали Бархатным, чуял подвох, поэтому искал повод придраться. Пока видимых причин отклонить сделку не находилось. Прозрачная рука сама тянула пузырь навстречу горстке редких камней.
Дзинь! – внезапно возник Жёлто Янтарный.
– Привет, фонарики! Что делаем?
– Привет, Жёлто! Торгуемся, не видишь? А у тебя как успехи?
– Очень неплохо. А сейчас будет еще лучше!
Беспощадная вспышка ослепила ничего не подозревавших Лазурь и Бордо. Никогда на этой планете фонарь не направлял мощь своего луча на собрата! Это было нечто невиданное! Опешившие и потерявшие на время зрение несчастные пытались на ощупь найти рассыпанное добро. Его не было! Вероломный Жёлто унес и пузыри, и кристаллы!
Вот так планета открыла для себя грабеж.
Надо полагать, обыкновенное воровство было изобретено сей же час.
Обнаружив простую истину, что выгодней всего отнять, будь то втихую или в открытую, раззадорившееся племя фонарей незамедлительно обратило взор на главного обладателя национального богатства. Но гениальный отшельник был умнее всех и уж день тому, как взял к себе на службу десяток светильников, отличавшихся особенной яркостью. Чтоб ни у кого не возникло соблазна. Очевидно, разыскать заветное укромное месторождение – дело пары-тройки дней. И понять, что последует за тем, как объявятся разудалые охотники за главным выигрышем, – тут много ума не надо. А если интеллектом богат, как наш Рубин, то предусмотрительность сама выложит дорожку к нужным решениям.
Неожиданно выяснилось, что тех, кто разными путями оказался вообще без пузырей, стало очень много, намного больше, чем удальцов, между которыми сейчас развернулась ожесточенная борьба. Претенденты на победу, так же как и алый виновник куролесицы, обзавелись отрядами защиты. И уже подозрительно поглядывали в сторону автора состязания, важно проплывавшего в окружении могучих прожекторов. Хитрый Рубин, почуяв, куда дует ветер, объявил дополнительный набор в войско – ясно дело, из числа тех, кто лишился своей доли шаров. Были крепкие светочи, которым совесть не дозволяла грабить, – вот они-то и составили костяк охранных бригад ставшего чрезвычайно популярным отшельника.
Народ безумствовал и гневался. Прошло больше недели, близился итог десятидневного марафона. И оказалось, что почти все остались без мыльных пузырей. Как это произошло, никто не понял, но нешуточная битва за главный трофей велась всего лишь полусотней фонарей. Все запасы тысяч соплеменников были выбраны подчистую, пятьдесят самых изворотливых друг дружке ни в чем не уступали. Наступила пугающая пауза.
Беда была еще в том, что обычно предусмотрительный Рубин Колюч в самом начале ничего такого не предвидел и сболтнул по глупости, что гран-при конкурса будет… сам колодец с вожделенными радужными шарами. А теперь, за два дня до финального рассвета, всё чаще к неожиданно взлетевшему одиночке приходила коварная мыслишка: «А не объявить ли победителем самого себя? Узнать, сколько пузырей набрал реальный “номер один” и взять из источника ровно в два раза больше, для надежности». Вроде бы чин чином, правила состязания не исключают возможности участия в нём организатора. Формально всё верно. Но колкие сомнения царапали прозрачные внутренности.
Решить исход нравственной борьбы заматеревший в неделю светоч не успел.
– Рубин! Рядом собираются фонари. Обделенные. Много. Очень много! – самый могучий из прожекторов, Ядрён Жар, опасливо отводя лучи, спланировал к размышлявшему у пенистого течения узурпатору.
– Что говорят? – багровый светильник коротко глянул в его сторону.
– Недовольны очевидным итогом состязания. Им не нравится, что слишком много обиженных. Грозятся ослепить нас.
– А мы?
– Их слишком много, светоч!
– Хм… Нельзя ли договориться с самыми сильными претендентами?
Ядрён Жар замялся и, растерявшись, нечаянно испепелил крупный алмаз у края обрыва – за такой дня четыре назад можно было выменять целый мыльный пузырь… если добавить еще три кристалла. Начальник охраны устыдился содеянного, но узрев, что владыка не обратил на происшествие ни малейшего внимания, спохватился и вкрадчиво мигнул:
– Дело в том, Рубин, что этот сход организовали как раз таки они!
– Что? – отшельник, сверкнув лилово, резко повернулся.
– Да, три главных конкурента вашего сиятельства подговорили остальных собрать всех недовольных и выставить вашу светлость перед ними главным виновником бед и несчастий прошедших дней.
Алый гений потускнел:
– В общем-то, они правы. Это моя придумка.
– Да, но вы хотели лучшего.
– Я ошибся.
Прожектор вспыхнул недоумением, спалив на этот раз весь выступ над головой. Рубин даже не глянул на осыпавшиеся обломки. Он упорно не замечал неловкости подчинённого.
– Мы будем сражаться! – Ядрён Жар был глуп, но предан и силен.
Кто знает, чем бы всё завершилось, прояви красноликий необходимую твердость! Может быть, выдержав яростную схватку и подтвердив законное право на обладание месторождением мыльных пузырей, Рубин Колюч приучил бы остальных к тому, что времена изменились. Скорее всего, победа оказалась бы на его стороне, ведь был он умен, очень умен. И прежде вольное братство поняло бы в конце концов что теперь есть верховный правитель.
Но, к сожалению, плюс ко всем прочим недостаткам отшельник был идеалистом.
– Нет. Мы не будем сражаться. Заварил эту кашу я, мне ее и расхлебывать! – Рубин решительно вскочил на вершину скалы, у подножия которой уже стеклось сверкающее море фонарей всевозможных форм и расцветок.
– Братья мои!
Мерцание вмиг угасло – светильники заметили зачинщика событий.
– Отдай наши пузыри! – блеснул коричневый луч Карги Карей.
Она лишилась своего приобретения на следующий же день после того, в который обманула невинную красавицу. Подвела старуху жадность: обменяла имевшиеся четыре шара на кучку алмазов в надежде затем заняться спекуляцией. Но торг не пошел, и к концу второго дня соревнований усталая Карга в отчаянии выкинула бесполезные камни – становилось очевидным, что никто уже не даст за них и одного радужного предмета: ситуация менялась очень быстро. Нежно Розовая на том закате на обидчицу только свысока глянула.
А нынче они были плечом к плечу в скопившемся ополчении.
– Да! Где наши шары? – засверкали вспышки до самого горизонта.
За спиной Рубина молча появился Ядрён Жар и стал демонстративно разогревать свою нить, дабы всем была видна мощь ксеноновой начинки. Народ заосторожничал и утих.
Алый идеалист благодарно мигнул начальнику охраны, дождался, когда за спиной встанет весь гарнизон, и продолжил:
– Фонарики мои родные! Простите меня! Сглупил, не рассчитал, ошибся! Не ожидал я такого поворота событий. Всего лишь хотел развлечь вас, и сам потешиться желал. Не внял мудрому слову Фиолета о том, что нет совершенства выше идеального…
– Вообще-то я сам предложил превозмочь нашу счастливую жизнь! – сверкнул из толпы знакомый глубокий луч.
– Я помню, старик, – слушая Рубина, фонари недоверчиво притихли и начали вполголоса перемигиваться. – Но окончательное решение было за мной. Мне и нести за него ответственность…
– Да будет так! – откуда-то издалека пульнул тонкий, точный, ослепительно мощный луч.
От удара сфокусированного пучка прозрачное нутро гения со звоном разлетелось вдребезги. Народ ахнул всполохами. Многие бросились врассыпную.
То бил брат Рубина, Лазер Колюч. Они не были дружны, но и не враждовали – до всей этой десятидневной затеи. Рубин отличался завидным умом, а брат его имел уникальный, тончайший луч невероятной остроты, за что и прозвали его Лазером.
Опомнившись, осиротевшая когорта защитников ударила в ответ, да так, что от снайпера осталась лишь стекловидная лужица.
Началась паника. Задние ряды разбегались, передние же, напротив, пошли на штурм. Громилы Рубина без главного военачальника растерялись, и этого было достаточно, чтобы бунтовщики начали теснить. Перевес становился ощутимым – наседавшие брали числом, редевший отряд силачей не успевал прогреть лампы после выстрелов. Штурмовики ломили массой прямо по расплавленным телам товарищей.
Наконец безумная толпа разнесла в пух и прах все прожектора. Под радостные брызги света на вершину вспорхнула бывшая ближе всех к выигрышу Зелень Ядовитая. Ошеломляюще изворотливая, она в кратчайшие сроки сколотила себе такой капитал, что превосходила ближайшего конкурента почти наполовину.
– Слушай меня, фонари! Несмотря ни на что, мы победили! Вот, за моей спиной, – то, что негодяй удерживал в единоличном владении! Теперь всё это – наше! Налетай!
Народ не стал церемониться и снес Зелень, накатив валом. Та еле унесла колбы, лишившись пары светодиодов.
Удовлетворив жажду наживы, сборище фонарей разбредалось, волоча гроздья мыльных пузырей. Источник радужных надежд вынесли начисто – месторождению долго возрождаться после такого налета.
– Ну что, парни? Теперь наш черед! – моргнула Зелень Ядовитая своей охране, как только последний наивный фонарик, не найдя, чем поживиться, смылся из разграбленного колодца.
Эта девица знала толк в деле!
Конечно, она была практиком. Потеря по мимолетной оплошности двух светодиодов – ничто по сравнению с абсолютной властью! Очевидно было ее лицедейскому рассудку, что в народе игра продолжится сама по себе – фонари вошли во вкус. А значит, пузыри вновь стекутся в самые цепкие лапы. А от них, наипаче матерых спекулянтов, река шаров повернет вспять, опять к лучам Ядовитой. Ей хотелось расхохотаться, но она того не сделала, чуя изумрудным животом, что такое поведение не в ее интересах.
– Так, парни, учтем опыт предшественника и сколотим здесь крепость! Когда дурни опомнятся, нас будет уже не взять! – Зелень чуралась нравственных колебаний, в этом была ее сила.
Но слабость была в том, что ума в ней был не такой аршин, как в погибшем Рубине. Не учла она того, что после опрометчивого шага брата гения фонари перешли ту черту, за которой уклад их сменился необратимо. Никаких преград уж не было, а новая властительница того не заметила.
Не действовал народ согласно ее измышлениям – он начал тупо убивать! Никто теперь не торговался, фонари отбирали пузыри друг у друга по праву силы. И сама Ядовитая через неделю, заподозрив неладное, не успела уже ничего изобрести своим куцым умом, потому что сгорела от залпа вожака собственной охраны. Тот в открытую ударил всей мощью навстречу недоумевающему взгляду, справедливо рассудив, что луч его сильнее. И ушел, посмеиваясь, невозмутимо отодрав расплавленную ответным огнем деталь. Зелень била слабее и опоздала с выстрелом. Впрочем, что с того? Она могла бы узреть возмездие, проживи на пару секунд дольше: наглец был убит в спину. Своим рядовым.
А самое главное – то, что фонари в те дни совершенно перестали смотреть на небо. А напрасно, ой как напрасно! С самого зачина жуткого турнира с нашей звездой происходили странные вещи: свет ее менялся в блеске, пятна какие-то поползли по диску… И вот, когда уже в нашем мире воцарился полнейший братоубийственный хаос, – полыхнуло с неба так, что ни одной малюсенькой тени не осталось до самого горизонта! От дикой боли корчились фонари и гибли всем скопом, не в силах терпеть испепеляющий взгляд взорвавшегося светила! Будто надоело нашей звезде смотреть на творимое под ее лучами и решила она показать, кто во Вселенной хозяин.
Нигде нельзя было укрыться от ее невыносимого жара! Лопались тонкие нити, сгорали светодиоды, плавились колбочки – выгорало всё наше хрупкое нутро. Беспощадный свет затопил всю планету, не было ни единого укромного уголка, могущего спасти от ярости светила, прежде спокойно дарившего нам милость с переливчатого купола.
Не знаю уж, каким чудом я выжил, малыш. Побило всю лампу, но чуток зрения звезда мне оставила.
Она нынче уж не та, что в прошлом. Мертвая, тусклая ходит по извечному кругу.
И я на всей планете один зрячий остался. Остальные шарахаются, словно бесноватые, тычутся слепо, добивают приборы о камни. А ты вот явился вдруг – новенький, да еще какой! Ну-ка, сверкни малость… Ох, хорошо! Молодец, пострел!
Сегодня
Сергей Игнатьев
Голова-мяч, «цветочники» и зомби
After all that, you really do have to ask yourself, if it was all worth it… Course it fucking was!
The Football Factory
Рев сирены раскалывает пополам низкое свинцовое небо – предгрозовое, в проблесках первых зарниц.
Начинается второй тайм.
Финальный матч Лиги Чемпионов: «Линьеж-Латокса» – «Каян-Булатовские Яркони».
Мы впервые дошли до финала. Играем с лучшим хедбольным клубом мира.
После первого тайма счет 2:1, мы ведем.
Безумие на поле, безумие на трибунах, безумие распылено в душном воздухе. Поднеси горящую спичку – и мир рванет к чертовой матери в труху!
Хедболисты на поле начинают свой разбег. Мяч у рубберов.
С шипением летят вверх струи горящей нефти, рвутся клубы пара, дребезжат решетчатые ограды, хвощи робко тянут щупальца, неохотно раскрывают пасти мухоловки…
В первом периоде мы потеряли троих, рубберы – четверых, включая вратаря.
Будет по-настоящему жарко.
* * *
Пузо взгромождается на скамью, разводит руки – сжатые кулаки, выставленные указательные пальцы – и охрипшим, сиплым голосом вытягивает из самой брюшины:
– Черно-о-о-красны-ы-ый…
– ЯРЫЙ ДА ОПАСНЫЙ!!! – подхватываем мы.
– Яр-ко-ни! Яр-ко-ни! Яр-ко-ни!..
Десятки, сотни, тысячи голосов сливаются в один. Это похоже на шум волн, разбивающихся о скалы, на штормовой шквал, на вой вьюги.
Это стихия. Моя стихия.
Трибуны поднимаются, оживают, ветер разворачивает транспаранты и флаги, ветер гонит цветной дым фаеров.
Рубберы беснуются на своих секторах, стараясь заглушить нас, рокочут барабаны, гудят дудки, развеваются трехцветные баннеры, вьют кольца тканевые змеи.
Полицейское оцепление, в полном боевом, при аргументах и газмасках, черными цепями разграничивает сектора, наши отражения пляшут на зеркальных личинах их шлемов.
Они ждут свою команду.
Мы – болеем за свою. Мы – «цветочники», самая лютая фирма «Каян-Булатовских Ярконей».
Я будто смотрю на себя со стороны: в разрывах дымных полотен, в трепете знаменного шелка – ногами на скамье, в красно-черном шарфе, с зажженным фаером, среди толпы горланящих до хрипоты парней…
Почему я здесь?
Меня зовут Кай. Как того мальчика из ютландской сказки, которому льдинки попали в глаза и добрались до самого сердца.
Но в моем случае это были не льдинки. Черный снег, который сыплет с неба в моем родном городе. Бурый пепел вперемешку с агатовыми снежинками и дымом тысяч фабричных труб.
Я родом из города, который населяют призраки и которым управляют мертвецы.
Мой дом – Яр-Инфернополис.
* * *
Чтобы собрать вещи, ушло куда меньше времени, чем представлялось. Непонятно было, чем заниматься в оставшиеся до поезда часы.
За окном лил дождь, извергался из пастей грифонов и химер на карнизе, дребезжал в водостоках, гремел по крышам студенческого городка.
Комната, которую предыдущие три курса я делил с Родей, представляла собой странную картину. Шизофреническая раздвоенность, недосказанность.
Одна половина – голые стены, пустые полки, тщательно застеленная кровать, поверх которой громоздился мой «Индиана-Иванов» – кожаный монстр с бесчисленными медными пряжками, ремешками и карманами, похожий на брюхастого левиафана. Подарок отца на семнадцатилетие, с присказкой: «Частые переезды – то, на чем строится наша профессия, сынок, и очень важно выбрать правильный чемодан!»
Вторая половина комнаты, родионовская, – завалена хламом, стены обклеены плакатами синематографических идолов, кровать разворошена, простыни смяты.
Я сидел и смотрел на Фаину Жиску. Та призывно улыбалась со стены, выставив из укутывающих ее соболиных мехов алебастровые бедра и плечи.
До поезда была еще целая куча времени, и как его убить, я не представлял.
Рассеянно думал, как будет лучше – уехать, не попрощавшись с бывшим однокурсником, соседом и другом? Или все-таки посмотреть напоследок ему в глаза?
Выпал второй вариант.
Скрипнув дверью, Родя ввалился на заплетающихся ногах, насвистывая и спотыкаясь. Волосы набриолинены, брюки в полоску, малиновый пиджак с вензелем нашего Питбургского Императорского. Впрочем, слово «наш» в моем случае уже неуместно.
Повеяло приторным дымком – какой-нибудь «торчашки», или «дички», или куруманьского гашиша – я не успел научиться их различать.
При взгляде на Родю казалось, что вся прошедшая неделя – всё, что приключилось, – к нему никоим образом отношения не имеет. Он продолжал развлекаться, ни в чем себе не отказывал. Впрочем, в юридическом смысле к нему всё это и впрямь не относилось.
Выгнали-то меня.
– Чува-а-ак! – на лице Роди появилось мучительное, зубоврачебное выражение.
Видимо, не рассчитывал меня застать.
– Чувак… Ну что за уроды, а? Гребаные трупаки зашитые, мать их! Ну как ты, держишься?
Я пожал плечами. Мне хотелось заглянуть ему в глаза, но он в мою сторону не смотрел – принялся рыться в своей тумбочке, в грудах хлама, что-то напряженно искать.
– Дерьмовая история вышла, а? Я очень ценю, как ты держался! Ты настоящий, Кай, ты самый разнастоящий гребаный дружище! Не подвел меня под гребаное казнилово ректорское, а?
Разумеется, я его не подвел. С самого начала ректорского расследования было понятно, чья голова займет плаху. Моя.
Со стены на меня замахивался окровавленной секирой голый по пояс, в меховых штанах, гвардейский сотник Скоряга в исполнении артиста Христофора Бейля – герой вышедшей в прошлом году очередной части «Имперских Хроник» Лукисберга-младшего.
Мы с Родей часто спорили, чья синема лучше – старшего или младшего Лукисбергов.
Родя ратовал за младшего, ему главное было, чтоб «побольше махалова, мяса и титек».
Я смотрел на окровавленную секиру Бейля и думал: взять бы вот такую да пройтись по нашему универу, начав с Роди – и до самого ректората, не забыв навестить Процентщицу на Корюшковой! По смутным Родиным рассказам я догадывался, что гамибир он брал у нее. Тот самый гамибир, из-за которого было принято решение об отчислении меня с третьего курса Питбургского Императорского университета, с факультета журналистики…
Родя наконец нашел в своем хламе, что искал, – пухлый конверт. Принялся совать его мне. Мол, благодарность. От души. Ну, как бы символически. Хоть так – а, чувак?…
Чтобы ничего не говорить, я взял конверт.
Родя радостно осклабился:
– Кай, старина! – протянул для пожатия руку, чуть подрагивающую из-за остаточного действия «торчашки». – Друзья?!
Я встал, взял с кровати свой чемодан-левиафан. Подойдя к дверям, бросил конверт в урну. Толкнул скрипучую дверь.
Остаток времени до поезда решил скоротать в привокзальном кафе.
* * *
В поезде развлекался чтением «Питбургского вестника» и столичного «Инфернопольского Упокойца».
Прогрессивного литературного альманаха «Ладийское душемерцание», который более пристал студенту (бывшему студенту, мысленно поправился я), в вокзальном киоске не оказалось – очередной тираж в который раз пустила под нож некрократическая цензура.
«Вестник» поражал стилем изложения хроникеров: «…Испокон веку, видно, выпала долюшка хлебосольной матушке-Корюли нести на румяном челе самоцветный венец культурной ладийской столицы, сиятельного Оливуса пиитического мастерства да премудрых философических словес…»
«Упокоец» в голос кричал заголовками:
После банкета участников Некрономического Съезда приходилось откачивать электричеством. Вся правда о том, как отдыхают «слуги народа»!
Принц и осьминожка: итхинское династическое бракосочетание на высшем уровне!
Куда плывет наша Ладия? Спор ведущих умов Е.И.В. Академии Наук!
Вся правда о нихилистах! Репортаж из сердца тьмы!
Запутанное авторство: сюжет «Кровососущих мертвецов» Никодиму Моголю подарил Бомбардин?!
Очередной всплеск хедбольного массакра?! Грядет отборочный матч Лиги Чемпионов: «Каян-Булатовские Яркони» – славоярский «Мортинджин»
…За окнами экспресса рос, медленно надвигался город-миллионер Яр-Инфернополис. Имперская столица, которую я покинул в шестнадцать, уехав учиться на журналиста в Питбург, нашу культурную столицу.
Я снова дома.
Экспресс стучит колесами по ажурному мосту, проплывают мимо мириады ржавых крыш, заполненная судами гладь реки Нави, радужной пленкой затянутые изгибы реки Яви, величественные соборы и башни из стекла и бетона, фабричные трубы и причальные вышки дирижаблей.
Царство сияющих плоскостей, клубов пара, переплетающихся ржавых труб и облупленных заклепок, царство золота и красного дерева, спирта и кислой капусты, сизого мха и копоти…
Город разделен не только на географические округа, но, как корюльский рыбный пирог – на слои, и это становится видно тем отчетливее, чем глубже нить рельсов, натянутая над лабиринтом улиц, приближается к Питбургскому вокзалу.
Внизу – котельные, чумазые истопники-импы, «служебные» и «беспризорные» мертвяки, жар угольных топок, дымная геенна.
Вверху, средь облаков, дирижаблей и стрекочущих бипланов и трипланов – чертоги городской элиты: аристократов и некрократов.
Между верхом и низом кипит жизнь – в многоквартирных домах и гостиницах, в пивных и арт-галереях, в переполненных госпиталях и общественных банях, в толчее рынков и механическом шуме фабричных корпусов…
Яр-Инфернополис, мой дом.
* * *
Герти, сестренка ненаглядная, встречает меня на пороге особняка в конце Цветочной улицы.
Встречает вопросительным взором прекрасных серых глаз.
– Получила твою телеграмму, ничего не поняла!
– А чего тут понимать? Меня вытурили.
– То есть как, Кай?! Что значит – вытурили?
– То и значит. По итогам ректорского расследования. За хранение и распространение наркотиков в студгородке. Гребаный гумибир, разноцветные мишки… Каково?
– Ты рехнулся? Вот уже не ожидала, что мой брат…
– Ну, ё-мое, Гертруда! Разумеется, я тут ни при чем! Один приятель, пирданиол, сунул мне в вещи, чтоб самому отмазаться. А эти гребаные некрократы…
– В чем дело? Объясни толком!
– Слушай, я действительно чертовски устал.
Герти машет ладонью:
– Ладно, проходи!
Внутри я знакомлюсь с тремя Гертиными (соответственно, и моими, хотя до этого я про них знал только из писем) родственниками. Пьют чай в гостиной.
Миловидная барышня с немыслимой прической – малиновыми и синими прядями – и татуировкой на открытых плечах.
Рыжий, коротко подстриженный парень в черном тренировочном свитере – такие называют «оливками», от «Оливусских Спортивных Игр».
И еще один домочадец, про которого Герти говорит:
– Вот оно, чудо наше!
Чудо уныло ковыряет ложкой тарелку манной каши. На нем матросский костюмчик, белые гольфы и салфетка-слюнявчик. Малиновые щеки перепачканы кашей, но дальше этого дело не продвигается. Рыжий парень и девица в татуировках увещевают Чудо съесть еще хотя бы ложечку.
– Аймиай Коапэ! – рекомендуется Чудо, при виде меня с радостью бросая ложку и маша обеими ручками.
– Адмирал Корпс! – ржет рыжий парень. – А ложку-то чё бросил? Давай наворачивай, гроза джаферов!
– Хватит забивать ребенку голову всякой ерундой! – меланхолично бросает малиново-синяя барышня.
– Ничё, пусть впитывает с малых лет – боец растет, не девчонка.
Герти устало закатывает глаза, вооружившись салфеткой, вытирает контр-адмиралу фон Корпсу, покорителю Циприка и Каяррата, перепачканные кашей щеки, попутно представляя мне присутствующих.
– Брат и сестра Стояна. Я тебе писала о них, помнишь?
– Кефир, – представляется рыжий, по-прежнему скалясь. – Так меня зовут.
– Полина, – скользнув по мне заранее равнодушным взглядом, сообщает девица.
Интерес ее прикован к измазанному кашей контр-адмиралу.
Сажусь пить чай с новоиспеченными родственниками.
Вскоре в прихожей появляется и муж Герти. Отложив трость и портфель, снимает шляпу, устало распускает галстук. Стоян – один из бесчисленной армии клерков и чиновников младшего звена, составляющих прочный фундамент некрократии.
После ознакомительно-приветственного ритуала, Стоян отводит меня в кухню, где вручает пачку красных купюр и в паре слов обрисовывает текущую ситуацию. Они с Гертрудой, мол, гостей сегодня совсем не ждали, кое-какие планы были. Уже заказаны два билета в «Тристар Пандемониум», и домработнице заплачено, чтоб с «адмиралом фон Корпсом» посидела. Не буду ли я так любезен и не соглашусь ли провести вечер с Кефиром? Он хороший парень, покажет где, что и как.
Одна только поправка Стояна, в самом конце брифинга, меня насторожила – по поводу того, чтобы я «денег этому хренатору в руки не давал».
Я решил списать это на усталость мужа моей сестренки. Весь день с бумажками возиться в конторе, под приглядом черномундирных некрократов, – веселого мало, небось нервы закипают под вечер.
* * *
– А чё, правда, что у вас там лосиная кавалерия всё еще в ходу, в Питбурге вашем? – смеется Кефир. – Вместо самоходок или дирижаблей, как у нас?
– В Архаровске, – поправляю я. – Лосиная кавалерия в Архаровске. Это крайний север, и там снега, поэтому… В общем, неважно… И я не из Питбурга, я же говорил. Я тут, в Яре, родился. Это я потом уже, в шестнадцать, уехал в универ поступать…
– Ну-ну, – бурчит Кефир, не слушая. – На лосях, значит, гоняете!
Мы топаем по тротуару Цветочной улицы. Мимо, пыхтя и выпуская клубы пара, проезжают механисты. Семенят, шелестя подолами, дамы под зонтиками. Проходят, постукивая тростями и чинно приподнимая котелки и цилиндры при встрече с дамами, вежливые господа.
Поверх черной «оливки» на Кефире – светлое пальто от «А. Милна», на затылке шляпа – немного помятая, но в целом он не особо выделяется из толпы.
– Дресс-код строгий! – ухмыляется Кефир. – На кежуале лазаем с парнями, врубаешься?
Я не сказать чтоб врубаюсь.
Мой наряд, если верить Кефиру, прямо-таки кричит: мол, я мальчик-одуванчик, тихий и приличный, меня вот только что выгнали из Питбурского универа, и теперь я ищу столичных приключений.
Пробегает мимо мальчишка-газетчик, проезжают самоходные экипажи и двухэтажные рейсовые омнибусы. Мы доходим до конца улицы, и тут Кефир останавливается.
– Ну, вот что, сынок! – говорит он, хотя мы ровесники. – Рад был с тобой поболтать и всякое такое, но тут наши пути расходятся.
– Но твой брат сказал…
– Да забей, что сказал тебе этот зануда! Отдыхай, знакомься с городом, а у меня тут есть кое-какие дела еще.
Далее происходит заминка, потому что Кефиру явно нужные «красненькие», которые выдал его братец. Неожиданно для самого себя я принимаюсь с ним спорить. Тон у него, надо сказать, довольно агрессивный. В какой-то момент он срывается, хватает меня за шкирку и говорит:
– Чувак, да ты, похоже, не въезжаешь: у меня сегодня гребаный хедбол! Я тороплюсь! Ну, живо давай сюда гребаные филки!
К нам подходит, поигрывая дубинкой, плечистый полицейский.
– У тебя с ним какие-то проблемы, паренек? – адресуется он ко мне, дубинкой оттирая на сторону примолкшего Кефира.
– Никаких проблем, офицер, – говорю я. – Это мой кузен. Так, поспорили слегка…
Полицейский щурится, внимательно смотрит на меня, потом на Кефира. Пробурчав себе под нос что-то про «долбаную молодежь», отчаливает.
Кефир, хмыкнув, качает головой:
– Ну что мне с тобой делать, а? Ты, похоже, упертый парень, прям как мой брательник.
– Между прочим, всегда мечтал посмотреть на этот хедбол.
Кефир скалит белые зубы:
– У вас там, в Корюле, хоть в курсе, как играют в него?
Надоело объяснять ему, что я из Яра. Вздохнув, пожимаю плечами:
– Шесть на шесть, двое ворот… Всякие препятствия. Руками играть нельзя, надо донести до ворот, ну то есть допинать… резиновый шар, вроде того?
Кефир хохочет в голос.
– Чува-а-ак, да ты и впрямь не рубишь! Я даже завидую тебе, по-хорошему. Тебе предстоит открыть целый гребаный мир! Ха-ха-ха, шар, вы его послушайте… Какой еще, нахрен, шар?! Это хедбол, братец! В хедбол играют отрубленной головой.
* * *
Бар называется «Варипаска», на логотипе, составленном из неоновых трубок, – силуэт костяка Т-вари с рогатым оскаленным черепом, верхом на котором сидит грудастая девица в сапогах и шляпе. Типичная композиция в стиле позднего агромакабра.
– Ты, главное, лишнего не болтай и держись меня, понял? – кидает Кефир и тянет на себя тяжелую дверь.
Публика внутри пестрая. В основном молодые парни – короткие стрижки, кепки-таблетки, итхинская красно-желто-зеленая «клетка», темные куртки на манер рубберовских цеппелиньщиков, армейские брюки хаки…
Кефир знакомит меня со своей компанией, в сутолоке бара, в клубах табачного дыма, под звон кружек, я запоминаю только нескольких.
Здоровяк Грум, поперек себя шире, в руках бутылка матэ-коки:
– Никакого алкоголя, я – спортсмен!
Кудрявый крепыш Пузо, сразу начавший расспрашивать про питбургских девчонок. Будто там они какие-то особенные, не такие, как столичные.
Весельчак Енот. На взъерошенную голову нахлобучена адриумская каска – с облупленным имперским орлом, с шишаком. Только что вернулся с парой других парней с раскопок на Вилицкой дуге, промышляют по антиквариату.
А вот носатый Дрозд, со спутанной челкой, в застегнутой под горло серой «оливке», явно сразу меня невзлюбил. Посылает взгляды из серии: «Не знаю, откуда ты взялся, парень, но ты мне не нравишься!»
Все стены завешаны атрибутикой хедбольного клуба «Каян-Булатовские Яркони». Отовсюду скалят страшные морды, отдаленно похожие на лошадиные, собственно яркони. Модифицированные в Т-конюшнях (прошедшие через «варку») существа, штатная боевая единица ладийской кавалерии (механизму производства Т-варей у нас в универе был посвящен отдельный курс) – на восьминогой ходовой части, с вместительной угольной топкой и веером механощупалец.
Пивные кружки раз за разом сходятся над столами, звеня краями и плеская пеной. Мы переходим с пива на водку, и вот уже Кефир, набросив на плечи широкий черно-красный шарф, влезает на стол. Вытягивает вверх кулак с выставленным указательным пальцем и начинает петь, растягивая гласные:
– Прячется моя форту-у-уна, где ее искать – не зна-а-аю…
Весь бар вскакивает с мест и подпевает ему так, что дрожат оконные стекла:
– СОТНИ ПУЗЫРЕЙ ВОЗДУШНЫ-Ы-ЫХ Я СНОВА В НЕБО ВЫДУВА-А-АЮ!
– Яр-ко-ни! – ревет бар, и все как один колотят в ладоши.
– Яр-ко-ни! – и снова серия оглушительных хлопков.
– Яр-ко-ни! – и свист, и улюлюканье, и дикие вопли.
* * *
Мой первый хедбольный матч: «Яркони» – славоярский «Мортинджин».
Опьянение подстегивает любопытство, я донимаю Кефира расспросами. Он поясняет скупо и неохотно, предпочитая от меня отмахиваться, как от мухи, – сам весь в предстоящей игре.
Миновав полицейское оцепление, мы вливаемся в поток зрителей, который затягивают циклопические ворота Каян-Булатовского стадиона. Поднимаемся на сектор трибун, который пестреет черно-красными флагами; доносятся обрывки песен, пьяные голоса распевают стишки-кричалки.
– Вот виповские трибуны, – машет рукой Кефир. – Сегодня почти пусто, но обычно там заседают всякие знаменитости, миллионщики, некрократия… А вон там – гребаные журналисты. Этих гадов я вообще не перевариваю…
Я вовремя прикусываю язык, чтоб не спросить почему.
Кефир продолжает:
– А вон там, прям напротив, – славояры. Гляди, как беснуются! Наш противник, смекаешь? Не самые заклятые вражины, но всё же недолюбливаем друг друга… Отсюда их неважно видно, но лучше тебе, приятель, и не видеть этих ребят вблизи. Настоящие звери! У себя на славоярщине бегают по лесам голышом, шерстью с ног до головы заросли, как медведи настоящие, и весь словарный запас на четыре слова: «ололо», «ар-р-р», «ы-ы-ы» и «вотка».
Я пытаюсь разглядеть наших противников – с той стороны арены, где плещутся сине-золотые знамена. Лиц почти не видно, но могу представить себе – мне приходилось видеть славояров раньше. Один из этих, как выражается Кефир, дикарей, служил у нас в студгородке швейцаром. Приятный пожилой дядька, и лексикон у него был вполне человеческий. Правда, кожа на лбу и скулах постоянно шелушилась от бритья.
– А на остальных? – спрашиваю я, указывая на соседние трибуны, где пестрота шарфов и флагов пореже. – Вон там кто?
– А, эти! – презрительно машет рукой Кефир. – Эти вообще не при делах. Одно слово – «мирка».
На арену, разгороженную обширными секциями («Стихийки, – поясняет Кефир. – В этом половина драйва!»), выходят команды.
С обеих сторон они состоят из мортифицированных покойников – землистая кожа, проступающие синие вены, жгуты-мышцы, грубые шрамы, оскаленные голые десны, набыченные лысые лбы, яркие бельма глаз.
Ревет сирена, на арену вбрасывают мяч – им служит залитая коллоидным раствором отрубленная голова очередного погоревшего на взятках чиновника.
Лучший вариант карьеры в Яр-Инфернополисе – присоединиться к чиновничьему аппарату, некрократии. Первая ступень на пути к физическому бессмертию. Морт-техники превращают заурядных клерков в некрократов – лишенных эмоций, серокожих «слуг народа» с пансионом и обширным списком привилегий. Но если тебя ловят на коррупции, имперское законодательство беспощадно.
Давным-давно это были публичные казни с топорами и плахами, с народными гуляниями, пирогами и сбитнем. А потом коррадцы разворошили осиное гнездо – послали своего мореплавателя Коламбуса, наивного идеалиста, за океан в поисках края мира. Вместо края мира он нашел густо населенный материк.
Коламбус не вернулся. Вместо него с той стороны океана приплыли рубберы – Люди Древа, Сыновья Пернатого Змея.