Он теребит мое плечо – сильно, отчаянно:

Сейчас у нас с пропиской такая свистопляска, что обычному человеку не разобраться во всех постановлениях, полиции лучше знать, может, мы и в самом деле что нарушили. Ладно, я готов заплатить штраф, надеюсь, этим все и ограничится? Бежану надоело ходить вокруг да около, и он взял быка за рога.

– Имя, имя?

— У пана есть дочь! — веско произнес он.

– Не вижу… Ист… Хистер…

— У меня? Дочь? — удивился Павляковский. — А, вспомнил. Факт, вроде бы должна быть. А что?

В изнеможении падаю на пол бедной лачуги, пророк поднимает меня, вливает в пересохшие губы глоток вина, усаживает меня поближе к очагу, очиняет перо – писать очередной катрен…

— Как ее фамилия, где она живет и как живет?

Я вспоминаю.

Павляковский вдруг словно бы внутренне напрягся и стал отвечать, взвешивая каждое слово.

Зеркало вспоминает вместе со мной.

— Если не ошибаюсь, дочь зовут Дорота. Павляковская. А где и как она живет — меня не интересует. Это была всецело идея ее матери. Дела давно минувших дней, знаете ли. Если не ошибаюсь, тогда я все оформил самым достойным образом, так что ко мне никаких претензий быть не может. В настоящее время она девица совершеннолетняя и не может требовать, чтобы я заботился о ней. Так что давайте не будем...

Я вижу себя – века и века назад, вижу его – века и века назад. На этот раз не я диктую, он пишет, а наоборот, он говорит слова, я вычерчиваю, выбиваю их на скрижалях.

— А еще дети у вас имеются?

– Чти отца своего… и мать свою… записал?

— Нет, я детей не выношу, и мне не стыдно в этом признаться. Не до такой степени, чтобы тайком душить их в темных закоулках или давить колесами машины, просто я стараюсь, когда это от меня зависит, избегать деток. Раздражают они меня, понимаете? Мне и притронуться-то к детенышу противно. Есть люди, которые не выносят пауков, другие мышей, третьи змей, а у меня отвращение к детям. Хотела тогда она рожать — ее дело, я честно предупредил, только без меня! Так мы с ней договорились, так и поступили. В чем же полиция видит здесь нарушение ., или даже преступление? С вас станется! Я знаю, мать моей дочери умерла, так если бы ребенок.., ну, я не знаю, от голоду помирал или еще что, тогда я бы о ней как-то позаботился, не такая уж я распоследняя сволочь, но я знаю — дочка осталась у родных жены, они бездетные, живется ей сносно. И привет. Больше меня ничего не колышет. Так чего вы ко мне привязались?

– Да, Учитель.

– Так… дальше… не убий.

Бежан и Роберт чуть ли не с восхищением взирали на Павляковского. Ну артист, хоть Оскара присваивай! Так естественно, непосредственно изобразить любое чувство, гамму чувств, причем каждому свое время. Неприязнь к полиции — но не более того, никакого страха, ведь за собой не чувствует вины. Искренне признается в своих маленьких прегрешениях. Затем изображает раздражение, дескать, чего пристали. Морочат голову, сами не знают, чего хотят. При чем здесь дочь, эта проблема давным-давно решена, и он о ней и думать перестал. Неохотно говорил на эту тему — тоже понятно. А полиции из-за этого нет оснований придираться, ведь не бросил же он беспомощного ребенка на произвол судьбы. И вообще чист, как кристалл.

– Не… убивай…

Убедившись, что имеет дело с отцом Дороты, комиссар Бежан обрадовался, перестал нервничать и уверенно продолжал допрос.

– Не у-бий, – тихо, но жестко повторяет он. Поспешно стираю что-то с дощечки, хорошо, не успел выбить глубоко, тогда не стер бы…

— Прошу принять к сведению, — веско заметил он, — что ни прописка, ни брошенные родителями дети не входят в нашу компетенцию. Я веду расследование убийства, а пан может оказаться важным свидетелем. И надеюсь, — это слово комиссар подчеркнул особо, — надеюсь получить ответ на несколько вопросов. Павляковский опять изумился и опять чрезвычайно естественно.

— Какого такого убийства? — подозрительно переспросил он.

Ветрище пробирает до костей, рвет с неба звезды, такие близкие, что с горы Синай их можно достать рукой…

— Сейчас вопросы задаю я, — твердо произнес Бежан. — Итак, пан какое-то время пребывал в Соединенных Штатах?

— Да. Почти шестнадцать лет. Работал там. И ни о каком убийстве ничего не знаю.

– Дальше… не прелюбодействуй.

— Отвечайте на вопросы. Где вы познакомились с Вероникой Шидлинской?

– Не пре… лю…

— Как раз в Штатах. Под конец моего пребывания там. Мы вместе вернулись в Польшу.

– Что ты трясешься весь? Замерз?

— А где вы познакомились с Вандой Паркер?

Мне почему-то неловко сознаться, что я совершенно закоченел.

— Что за Паркер? — опять психанул Павляковский, но взял себя в руки и спокойнее продолжал:

– Я… не по себе как-то… кто ты, и кто я… ты создал землю и небо… этот мир… совершеннейший из миров…

– Что говоришь такое… совершеннейший… Так, пробная модель… еще и не самая лучшая… мы с тобой такие миры создавать будем, тебе и не снились… ты только подучись чуток…

— Послушайте, пан комиссар, раз речь идет об убийстве, я готов ответить на все ваши вопросы, только кончайте морочить мне голову неизвестными бабами. Может, это опять из тех, что сдают комнаты, откуда мне знать их фамилии? С меня достаточно и тех, с которыми я имел дело. А Ванды Паркер я не знаю.

– Чуток – это сколько?

Вздохнув, Бежан извлек из кармана две фотографии и сунул их под нос Павляковскому.

– Да… поколений двести-триста… лет так тысяч через пять меня переплюнешь. Ты смотри, меня не забудь и себя не забудь, а то все вы такие…

— Теперь узнаете?

– Ну че, Димон, пятихатку-то за него возьмешь?

— Себя узнаю, факт. Вот это мои знакомые, в Америке познакомился. Снято во время поездки на природу, кактусы посмотреть, они меня пригласили. Как же их фамилия? Давно это было... Гизлеры, Гилеры... Что-то в этом роде. Точно не помню, давно потерял их из виду.

– А… за что?

— А женщина, которую вы под руку держите?

– За зеркало, на хрен, за что… или стольник скинешь?

— Это их знакомая. Кто такая — не знаю, да кажется, и тогда не знал.

– Не… не продам.

— Она и есть Ванда Паркер.

– Че, не продам, не по-людски это, какой уговор был, все в общак, на хрен…

— Что вы говорите! Выходит, я знал Ванду Паркер, никуда не денешься, хотя вряд ли это можно назвать знакомством. После этой загородной поездки я больше не встречался с Вандой Паркер. И если бы вы подсунули мне сейчас ее фотографию без меня, наверняка отрекся бы от знакомства с ней.

– Не продам…

— При каких обстоятельствах вы познакомились с пани Шидлинской?

– Пацаны, себе заныкать хочет…

— Через знакомых, ее родственников. Она приехала в Штаты к этим родственникам, а я как раз работал вместе с ее двоюродным братом.

– Какое, на хрен, заныкать, я ему заныкаю, он мне еще двести должен…

— Фамилия брата?

– Пацаны… да стойте вы, я дом вам покажу, там добра этого до хренища, а зеркало… да пошел ты, руки убери, кому сказал, на хрен!

— Хубек. Миколай Хубек.

Бежану удалось скрыть волнение, Его голос не дрогнул, когда он задал следующий вопрос:

Дальше ничего не помню – мощный удар, будто потолок рухнул и врезался мне в челюсть, вязкие соленые струйки по скулам, какая-то запоздалая тупая боль, будто бы не моя, кто-то скользит на зеркальных осколках, треугольных, острых, вытянутых, кто-то падает, ай, держите, держите его, долбаный урод, мать его…



— А где сейчас этот Хубек?

…этот…

…нет, не этот.

— Откуда мне знать? Должно быть, там, где и раньше был. Во всяком случае еще полгода назад по-прежнему сшивался в Бостоне. Работа у него хорошая, вряд ли стал бы менять. Послушайте, пан комиссар, я честно отвечаю на все ваши вопросы, как вы потребовали, но признаюсь — никак не пойму, к чему вы клоните. Странные какие-то вопросы.

Снова иду по улице Плеханова, сворачиваю в Тимирязевский переулок, снова терпеливо просматриваю дом за домом. Аптека «Гранд», «Кнопка», ваш КанцТоварищ, арка с кирпичом, ветхий домишко, который должен был обвалиться еще до революции…

Сейчас услышите еще более странный. Где вы были в позапрошлую пятницу? Не в последнюю, а еще на той неделе? Пожав плечами, Павляковский достал записную книжку и принялся листать страницы. Нашел нужную запись и спокойно сообщил:

Снова ищу один-единственный дом – и не нахожу.

— В Седльцах. Там под моим присмотром проводили электропроводку на вилле одного местного богатея. Ага, ведь опять потребуете фамилию? Пожалуйста, Грабовский, ветеринар, неплохо заплатил.

Я его не помню, хоть убей – не помню, как он выглядит, знаю только, что увижу – не ошибусь, скажу – вот он. Башенки какие-то, крыша черепичная, флюгер, то ли в виде петуха, то ли в виде еще чего…

— Во сколько вы вернулись в Варшаву?

— В два часа ночи, только это была уже не пятница, а суббота.

Смотрю по другой стороне улицы – «Пиво со всего мира», «Итальянская обувь для русской зимы»… недостроенная высотка, надпись на заборе вещает – не стой, опасно, кто-то уже приписал синей ручкой – сядь.

— Сколько же дней вы провели в Седльцах?

А дома нет.

— Если быть точным, одни сутки. Электропроводкой занимались электрики, я им заранее все показал, поехал принимать работу. Явился утром и собирался вернуться засветло, но электрики напартачили, заставил их переделывать. Ветеринар просил все закончить к уик-энду, на субботу уже пригласил гостей, вот и пришлось вкалывать вместе с рабочими всю ночь. К утру закончили, я часа два вздремнул и отправился в Варшаву. К двум, то есть к четырнадцати, уже вернулся. Но стоило потрудиться, говорю, хозяин виллы заплатил щедро. Адрес нужен?

Моего дома нет.

— Да, назовите.

В этот момент в замке заскрежетал ключ — кто-то отпирал входную дверь. Послышались шаги. Полицейские замерли. В дверях комнаты появилась молодая и очень красивая женщина в непромокаемой куртке и брюках, заправленных в сапоги. Большая сумка на длинном ремне свисала с плеча. От неожиданности женщина замерла в дверях. И тут кто-то позвонил в дверь. Женщина дернулась, но Роберт опередил ее.

Щелкаю пальцами, в руке появляется стакан кофе – не как из кафешки, раскаленный до черта, а приятный кофеек, который можно пить. Иду дальше, иду домой, не знаю, не помню, где мой дом. Мысленно зову хозяина, мысленно извиняюсь – слушаю тишину, но в ментальном эфире мечутся только сбивчивые мысли прохожих: что купить на ужин, а еще Витьку забрать из садика, вчера штаны порвал, сволочь…

— Позвольте, я сам открою.

Сворачиваю на проспект Коммуны, добираюсь до улицы Курчатова. Молния-экспресс, туристическая фирма «Семь слонов», вон стоят друг за дружкой, и правда семь, детская библиотека «Кот Ученый»… Хоть бы адрес его вспомнить, не помню адрес, не помню дом… Курчатова, девять, Курчатова, одиннадцать, ЦентрОбувь, купи сапоги – стельки бесплатно, кондитерская «Пусины сладости»…

— Вы Вероника Павляковская? — одновременно спросил Бежан. Не отвечая, женщина недовольно поинтересовалась, неизвестно к кому обращаясь:

— Что все это значит?

Встав со стула, Павляковский подошел к жене, помог ей снять куртку. Вероника выглянула в прихожую.

Ольга Ткачева. Вечное (Рассказ)

— У нас гости? Ты меня не предупредил.

— Гости незваные. Панове из полиции, — Все?

Наконец-то, я умер. В череде моих последних, наркотических, лет я много раз умирал, но сегодня меня пристрелили по-настоящему.

— Не знаю, кто там, в прихожей. Я могу повесить куртку на вешалку?

Все было, как положено. Яркий свет, необыкновенное облегчение – и длинный туннель, уводящий из нашего мира. Я воспарил над своим телом и увидел моих убийц, уносящих пакетик с героином, из-за которого меня и прикончили. Увидел мое последнее подвальное жилище и на грязном, заплеванном полу – свое тело. Там лежал скрюченный старик с дыркой во лбу. А ведь мне было только тридцать четыре года!

Бежан представился:

— Старший комиссар уголовной полиции Эдвард Бежан. Меня сопровождают два сотрудника.

Но времени на раздумья не было. Я все быстрее летел по светлому туннелю, навстречу чудесной музыке и самым дорогим для меня людям. Я не помню никого из них. Мне кажется, там стояла моя мать – молодая, красивая и бесконечно добрая. Я закричал, как маленький, и бросился к ней. Глупо. Как я мог узнать свою мать, если она бросила меня сразу после рождения?

Разумеется, пан Павляковский, вы можете повесить куртку на вешалку. Мы пришли задать вам несколько вопросов.

Очнулся я в большом сером зале. С трудом сел и увидел множество людей, сидящих на низеньких белых скамейках. Люди сидели молча, не глядя друг на друга, все в серых одинаковых тогах. Здесь были только взрослые, в основном – мужчины. Зал мне не понравился – он был намного хуже туннеля. Особенно меня насторожило то, что люди время от времени пропадали со своих лежанок. Сначала исчез, как будто растаял в воздухе, мой сосед справа – жутко выглядящий старик. Потом пропал здоровенный мужик без правого уха, сидящий впереди меня. Как оказалось, это было чистилище, или, как его еще называли, предбанник. Так я оказался в аду.

— Мне эти господа уже задали достаточно вопросов, — мимоходом бросил жене Павляковский, проходя с курткой в прихожую. — Теперь, похоже, твоя очередь. Главное, все про каких-то незнакомых расспрашивают.



Вероника смиренно поинтересовалась;

Потом я был перед Ним. Я потом много думал – кто Он? Ангел? Судья? Бог? Я смотрел на него, и тоска охватывала меня своими колючими пальцами. И в моем сердце медленно поднимал голову стыд. Он медленно затопил мою многострадальную душу. От стыда дрожали руки, бежали слезы, и я закричал во весь голос. Мне казалось, что мое сердце разорвется от того зла, что я успел совершить. Я упал, я катался перед Ним по земле, и стыд жег меня изнутри как огонь.

— А можно сначала чай заварить? Я страшно устала и намерзлась. В кухню имею право пройти?

Меня подняли, посадили на место, и тогда Он протянул мне свою правую руку. На ней лежали три цветных шарика. И я вспомнил, что это было.

— Пожалуйста, — разрешил Бежан. — Нам не к спеху.

Вслед за Вероникой в кухню отправился молчаливый Роберт. Оглянувшись на него, Вероника пожала плечами. Поставила на газ чайник, вынула из шкафчика один стакан, налила в него заварку из заварочного чайника и опять поглядела через плечо на Роберта.

Первый шар – это та безногая дворняга, которую я кормил почти все лето, таская ей завтраки из сиротской столовой. Потом наши ребята все равно ее убили, и ее шкура долго валялась на заднем дворе. И, кажется, я никого так не любил, как эту псину с вечно гноящимися глазами.

— А теперь мне нужно в ванную. Если можно, я хотела бы туда пойти самостоятельно.

Дальше – Машенька. Я сумел ее выдернуть из той шайки. Я возился с ней, как с ребенком. Дал ей выучиться, встать на ноги. Она вышла замуж за хорошего человека и уехала из этой проклятой страны. Пожалуй, это единственный человек, кто может помолиться за меня с чистым сердцем.

— Никаких возражений! — разрешил Роберт.

Третий шар – это мой сосед, семнадцатилетний мальчик, инвалид с детства. Я почти год помогал ему. Я уже знал, что качусь вниз. И во время страшных ломок, и под кайфом, чувствуя, что конец совсем близко, я подкладывал под дверь его комнаты все что мог. Иногда деньги, чаще продукты, а один раз даже видеокассеты. Я понимаю, в это трудно поверить, я сам много раз видел, на что способны наркоманы ради дозы, но для меня эта копеечная благотворительность была той единственной соломинкой, за которую я тогда цеплялся. Тем более что в тот год я еще неплохо зарабатывал.

К этому времени он успел как следует рассмотреть женщину. Узкие брюки и обтягивающий тело свитер не оставляли возможности что-то спрятать под одеждой. Заглянув на всякий случай в ванную и отметив царящий в ней образцовый порядок, Роберт попятился, освобождая вход в так называемый совмещенный санузел.

Дальше было хуже. Судья протянул мне левую руку, полную черных, грязных шаров, и я снова закричал. Здесь было все. И двенадцатилетняя девчонка, изнасилованная бандой малолетних ублюдков, которыми я верховодил. И мое первое глупое убийство, и все последующие, более продуманные и изощренные. Перед моими глазами стояла пожилая женщина, которой я разбил лицо. Просто так, пьян был сильно. Я тогда почти каждый день был пьян. Куда девалась моя спокойная, циничная уверенность, с которой я без страха смотрел в дуло пистолета? Она осталась там, внизу, вместе с останками моего истерзанного тела. Здесь, перед Ним, была только моя больная душа, и все, что я так тщательно прятал многие годы, вырвалось наружу.

Бежан в гостиной поднял с пола небрежно брошенную сумку хозяйки. Она оказалась незапертой, потому что была слишком набита. Постаравшись незаметно заглянуть в нее, Бежан положил сумку на свободный стул.

Но вот после того как пани Вероника, приведя себя в порядок, села за стол со стаканом горячего чаю, Бежан задал свой первый вопрос.

На Его прекрасном лице не было сострадания. Да и кому надо было сострадать? Мне – убийце и наркоману? Мне был дан шанс. Меня одного из немногих допустили к земной жизни. И как я прожил ее? Сколько добра я сделал за свои тридцать четыре года? Нет мне прощения.

— Насколько нам известно, пани какое-то время находилась в Соединенных Штатах у своих родственников Хубеков. Меня интересуют сведения об этом семействе. С каких пор они находятся в Штатах?

Сам суд я почти не помню. Запомнил только, что если женщина родила и воспитала ребенка, то ей многое прощается – она уже прошла свои круги ада.

Резким контрастом со сладким голосом полицейского прозвучал встречный вопрос, заданный хозяйкой холодным, неприязненным тоном:

Страшная штука – совесть. С самого раннего детства я рос, как брошенная собака. Рычать научился раньше, чем говорить. А вот поди ж ты… Это даже страшнее, чем ломка, – это никогда не проходит. И я позавидовал животным, у них нет разума, нет совести, а значит, нет и адских мук.

— На каком основании вы меня допрашиваете?



Полиция меня в чем-то подозревает?

Ваня. Как я тогда плакал! Меня даже наши интернатские дебилы не трогали.

— Пока нет. Подозрительным покажется нежелание отвечать на наши вопросы.

— Не лезь в бутылку! — примирительно заметил Павляковский. — Какое тебе дело? Они ведут расследование, это их право задавать вопросы.

Ваню перевели в наш интернат, когда я был уже в пятом классе. Он не был круглым сиротой. У него были пьянчужка-мать и старшая сестра, которая попала в другой интернат. Он стал с самого первого дня ходить за мной. Чуть только освободится от занятий и ко мне. Выхожу после уроков, а он уже меня караулит. Меня сначала это бесило, надо мной смеялись все, кому не лень, а потом я к нему очень привязался. И он стал мне братом, единственной родной душой в интернате. А я, выходит, был для него сестрой. Он очень по ней скучал, мы вместе письма ей писали. Это каким же идиотом надо быть, чтобы брата и сестру в разные интернаты определить?

Похоже, супруга приняла к сведению совет мужа. Подумав, она кивнула.

Потом я уже без него не мог. Его столько раз били за меня. Он терпел, ходил с синяками, но от меня не отходил. Мой Ванюша теперь в раю, я это знаю. Если он не попал в рай, то значит рая нет совсем!

— Ладно, спрашивайте. Что вас интересует?

— Меня интересуют ваши американские родственники. Конкретно Хубяки. Как давно они проживают в Штатах?

Полтора года мы были вместе. Он уже во втором классе учился. Воспитатели на него рукой махнули, уже не наказывали за то, что он всегда со мной. Где мы с ним только не были!

— Да уж лет двадцать будет. Могу подсчитать, если желаете точно знать. Когда я была у них семь или восемь лет назад, уже лет пятнадцать там проживали. Выходит, больше двадцати.

Он всему научился. И рыбу ловить, и готовить, дрался как волчонок, даже старшие его не трогали. Только говорил мало, почти всегда молчал. Маленький, щуплый, глаза светлые, волосы льняные. Жаль, что у меня так и не было сына, я бы его Иваном назвал.

— Кем конкретно они вам приходятся?



— Ох, сразу и не скажу. Пан Хубяк двоюродный брат моей матери, выходит, дядюшка. С женой, — А другие родичи, носящие ту же фамилию, имеются?

— Кажется, имеются, но я не уверена.

В тот день мы пошли на стройку. Мы часто убегали. Летом нас особо не трогали, главное, чтобы к ужину были на месте. Жарко тогда было. Мы в шортах и футболках. Я тогда уже курил, с сигаретами плохо было, воровали, где только могли. А на стройке можно было что-нибудь полезное найти и потом на сигареты поменять. К слову, сигаретами нас один воспитатель снабжал – естественно, по тройной цене.

— Где? В Польше или в Штатах?

— Тоже не знаю.

Я тогда в первый раз посмотрел боевик и ходил как малолетка, ногами размахивал. Ваня со мной, карманы оттопырены, все время что-нибудь собирал. Его одноклассники уже покуривали, а он нет. И пить, и курить зарекся. Не хотел быть таким, как его испитая мамаша. Это они еще вместе с сестрой клятву дали.

— Когда последний раз пани встречалась или общалась по телефону с кем-нибудь из Хубяков?

Он показал мне, что пойдет посмотреть, что интересного в другой стороне стройки. В последнее время он почти совсем не говорил, все жестами, да нам и говорить не надо было. И так понимали друг друга с полувзгляда.

Кинув на полицейского презрительный взгляд, яснее ясного выражающий мнение женщины о тупоголовом представителе властей, женщина процедила сквозь зубы:

— Я же только что сказала — в Штатах, шесть лет назад. Больше я туда не ездила. Или я недостаточно понятно выразилась?

А я покопался немного в мусоре, ручку сломанную нашел и от нечего делать стал стенку пинать. Такая небольшая кирпичная кладка. Смотрю, поддается. Вот это да! Значит, я могу, как тот самурай, ногой кирпичи перебивать? И я начал ее долбить до одури. Прыгал как идиот, когда стена завалилась. Но кто же знал! Кто мог предположить, что Ванюша там, за стеной в ямке? Почему он не закричал? Теперь я думаю, что он потерял сознание от удара. Вот так я и убил его. Обрушил на маленького девятилетнего пацана кирпичную стену.

Бежан мог бы ответить — выразилась-то она понятно, да только солгала. Вместо этого он задумчиво поинтересовался:

— А такой адрес — улица Хожа, восемнадцать, квартира двадцать два пани ни о чем не говорит? В квартире проживает некий Дариуш Хубек.

Нашел я его только через час. Я и звал, и плакал – стройка на отшибе, день выходной, и, как назло, ни одного человека поблизости не оказалось. Это было 10 июня – самое начало лета. Я еще не верил, на что-то надеялся, когда разгребал эти проклятые кирпичи. Но когда увидел его маленькую руку с перебинтованным мизинцем…

— Говорит, — сухо ответила женщина. — Говорит о том, что какой-то тип по фамилии Хубек проживал в той квартире. И что из этого следует?

Я нес его на руках до самого интерната. И упал прямо под ноги дежурному воспитателю. Как я хотел умереть! Ваня был самым лучшим, самым чистым, а я его…

— Почему вы полагаете, что проживал, а не проживает?

С того дня во мне что-то надломилось. И раньше, до Вани, моя душа была как мусорная свалка, а после его смерти там осталось пепелище: только зола и холод.

— Делаю вывод из ваших расспросов. Если бы проживал до сих пор, вы бы стали терзать его, а не меня. Если вы его разыскиваете, мне о нем ничего не известно.

Как я жил дальше? Лучше спросите, как я с ума не сошел. Правда, в психушке побывал. Сразу после его смерти, с диагнозом: «Сильный стресс». Не ел неделю, кормили внутривенно. Один раз умудрился иглу из вены выдернуть. Кровища пошла, а мне сразу так хорошо стало, тепло. Только в глазах туман и сердце бьется все быстрее. Я глаза закрыл, лежу – улыбаюсь. Сейчас вся кровь вытечет, и я к Ване, на небо. Спасли. Доктор какой-то ко мне заглянул, палаты перепутал – козел. На небо я тогда бы не попал. Не берут туда самоубийц, они все здесь, рядышком – в аду.

Вот и все. Дальше моя жизнь пошла под откос. Школу я так и не закончил, прямиком в колонию попал. Потом побег. А, что теперь говорить! Такую жизнь, как моя, не стоит пересказывать, – не достойна. Только я долго еще вздрагивал, когда слышал его имя.

Предоставив Веронику комиссару, Роберт Гурский по своему обыкновению сосредоточился на другом подозреваемом, не сводя с Павляковского бдительного взгляда. И заметил, тот как-то вроде бы внутренне напрягся. До сих пор сидел раскованный, а тут внутренне напрягся. И прежнее спокойствие сменилось тревогой. Роберт взял это на заметку. Бежан продолжал «терзать» Веронику:



Будучи в Штатах пани познакомилась также с Вандой Паркер...

Ни видел я в аду ни костров, ни сковородок. После суда я оказался в маленьком городке, возле дома в три окна, на двери которого было написано мое имя. Я вошел в дом и упал на первую попавшуюся кровать. Слава Создателю, спал я без снов, не приходил ко мне Ванюша на этот раз.

— Возможно, — был ответ. Не стану отрицать, я познакомилась там с множеством земляков. Причем, когда меня с ними знакомили, как правило те произносили фамилию неразборчиво, так что я могла и не расслышать. А даже, если и расслышала, тут же ее позабывала. Но не исключаю, что какая-то Ванда Паркер была там одновременно со мной.



— А этот снимок вам не поможет припомнить?

День первый. Проснулся, а на дворе все тот же сумрачный день – без солнца. Небо серое, не поймешь, то ли вечер, то ли утро. Походил по дому. Все удобно и современно: спальня, кухня, ванна. Полная автоматизация, прямо мечта моего трудного детства.

Вороника равнодушно глянула на фотографию, где ее супруг держал под руку Ванду Паркер. Немного поколебавшись, она отрицательно покачала головой.

Огляделся, вроде чего-то не хватает. Точно, нет никаких часов, ни больших, ни маленьких. Не нашел телевизора, радио тоже нет. Что вполне понятно, о чем здесь слушать новости?

— Нет. На фотографии три женщины. Ни одна из них мне не знакома. Поскольку вы мне подсовываете фото, значит, та ваша Ванда должна на нем быть. Которая из трех?

Совсем неожиданно нашел магнитофон. Обрадовался – музыку я люблю. Включил, а там классика: скрипки, пианино. Я и не привык такое слушать. Походил по дому, чем бы заняться? Заглянул в небольшую комнатенку возле кухни, а там тренажеры. Здорово! Буду качать мышечную массу под симфонический оркестр. Зашел в зеркальную комнату, посмотрел на себя и обмер. Я уже и забыл когда был таким; наверное, сразу после колонии. Стройный, молодой, лицо без шрамов. Долго на себя смотрел, все вспоминал, каким стариком ушел из жизни. Зачем мне такой шикарный подарок в аду?

Роберт отметил — тревога на лице Павляковского сменилась философской отрешенностью. Он вздохнул, откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

Во дворе дома небольшой садик. Несколько деревьев, клумба, цветы. Никогда в жизни садоводством не занимался, хотя мне это близко. Все какое-то не наше – слишком чисто и ухоженно. Что же мне делать?

Так и казалось — вот-вот махнет рукой.



Бежан вежливо показал свидетельнице пани Паркер кончиком шариковой ручки. Поведение пани Вероники его отнюдь не обескуражило, он производил впечатление всецело довольного жизнью.

День второй. Сегодня увидел человека. Он. Однако все по порядку.

Краем глаза уловив брошенный на него взгляд напарника, понял — они на верном пути.

На моей улице стоят восемь домов. Четыре с одной стороны дороги, четыре с другой. Мой дом крайний. Не знаю, есть ли здесь еще поселения, но кроме наших домов я больше ничего не видел. Стоят восемь домов, а вокруг… Трудно сказать что вокруг. Недалеко речка, а вот дальше… То ли лес, то ли постоянный туман. Не знаю. Горизонт здесь очень близко. И вроде бы пространство огромное, но даль не просматривается. Это трудно описать. Небо постоянно серое, и, похоже, солнца не будет совсем. Как тоскливо без солнышка, у меня на носу даже веснушки поблекли.

Спрятав фотографию с Вандой в карман, комиссар задал следующий вопрос, все тем же, сладчайшим голосом!

Нет никакой живности, ни птиц, ни насекомых. И ветра тоже нет, поэтому все время тихо, все приглушенно. Как в гробу.

— А Ханну Выстшик вы знаете?

Тот человек вышел из соседнего дома. Я копошился возле грядки и так ему обрадовался, что побежал за ним как был – с грязными от земли руками. Он шел впереди и меня не видел. Я его нагнал и только протянул руку к его плечу, как он обернулся. И закричал, жалобно так. Лицо руками закрывает, как будто я хочу его ударить. И пятится, все быстрей и быстрей. Он убежал, а я так обалдел, что, наверное, с минуту стоял с поднятой рукой и открытым ртом. Потом опомнился и рот закрыл.

Вероника недовольно фыркнула:

Вечером увидел еще одного соседа, но тот убежал сразу же, как меня увидел. Итак, контакта соседями не получилось.

— Надо же, как вы прыгаете по географии, пан полицейский. Знаю, конечно. Приходит к нам убирать квартиру. Замечательная уборщица, в наше время второй такой не найдешь.



— Она собирается судиться из-за наследства тетки. Вы ей подыскали адвоката?

День третий. Вот что значит ад! Нашел хитро замаскированный бар с выпивкой. У меня даже руки тряслись, когда я себе виски наливал. Помниться, мелькнула мысль, что не стоит снова в пьянство ударяться. Выпил, задержал дыхание. Все честь по чести: и горло обожгло, и голова прояснилась. И больше ничего. Ни капли опьянения, как будто крепкую газировку выпил. Треть бутылки в моем желудке, а сознание только четче делается. Это для чего я пил? Чтобы острее почувствовать свое положение? Кстати, когда остатками виски я полил цветы, они тут же увяли. Ад на них не распространяется.

— Подыскала — сильно сказано. Скорее посоветовала. Жаль мне стало Ханю, столько она, бедняга, намучилась с этим запутанным делом о наследстве, столько я наслушалась, что в конце концов я ей посоветовала обратиться к хорошему адвокату, мало того, чуть ли не силой затолкала ее к этому адвокату...



— Нотариусу.

— Что?

День четвертый. Слушаю музыку. Почему я раньше не любил классику? Особенно одна старинная испанская мелодия – слушал, и слезы жгли глаза, почище спиртного забирает. Всегда был уверен, что скрипичный концерт от слова скрип. А теперь, пожалуй, скрипка мой любимый инструмент. А я, к своему стыду, даже не знаю, сколько у нее струн. Вроде четыре. А может, пять?

— Силой вы затолкали ее к нотариусу, а не адвокату.

— Да? Я была уверена — он адвокат.



— Он ваш знакомый? Почему именно его вы посоветовали Ханне Выстшик? Откуда он взялся?

День пятый. Все время думаю, вспоминаю. Ясно вижу лица ребят, воспитателей. Иногда приходят такие мелочи, что я диву даюсь, как я раньше этого не замечал? Удивительно, но даже я – сирота при живой матери – могу вспомнить много хорошего. Оказывается, меня окружало много хороших людей. И если вдуматься, их было больше, чем плохих. Просто они были не так заметны. И маленькая хромоногая сторожиха, всегда дававшая нам хлеба, и моя любимая учительница, и наши девочки. Где они сейчас? Раньше мне бы и в голову эта мысль не пришла, не до этого было. А сейчас они приходят ко мне во сне, и мне легче от их участия.

— Да ниоткуда, слышала я его фамилию, кто-то отзывался о нем очень хорошо, но кто — не помню, случайно запомнилась фамилия, а адрес я разыскала в телефонной книге. Сама разыскала, Ханя... она, знаете ли, уборщица отличная, а вот насчет всего остального не слишком расторопна. Ну я и посоветовала ей все рассказать специалисту, а не мне, сыта была по горло ее бесконечными жалобами. Похоже, он и в самом деле оказался хорошим специалистом, во всяком случае Ханя меня за него благодарила, надеюсь, с его помощью Ханя получит свою часть наследства.

Это все хорошо, но я каждый день смотрю на свою цветущую физиономию и напоминаю себе, что я в аду. В том месте, где к очищению приходят через муки, и, как правило, адские.

— Пани Выстшик рассказывала вам о своем последнем визите в нотариальную контору?



— А какой из ее визитов был последним?

День шестой. Так все и случилось. Сегодня возле тихой речки я встретил Ваню. У меня в груди защемило, когда я увидел на шатких досках мостика маленькую фигурку с удочкой в руках. На нем были все те же застиранные шорты и майка с синей эмблемой. Моя душа кричала, сердце готово было выскочить из груди, но ноги уже несли меня к маленькому деревянному настилу, на котором он сидел.

— В пятницу на позапрошлой неделе.

Он обернулся, услышав мои шаги, а я, чтобы не упасть, вцепился в шаткий поручень. Так мы и смотрели друг на друга: здоровенный дядька и исцарапанный пацаненок девяти лет.

— В пятницу? Возможно, и рассказывала, Ханя приходит ко мне по пятницам. Наверняка о чем-то рассказывала, она всегда болтает, когда застает меня дома, но я пропускаю ее болтовню мимо ушей.

А потом у него дернулся поплавок. Еще и еще раз. Он ловко подсек, и удилище согнулась пополам от веса рыбины. Я бросился помогать ему, и мы выволокли на трухлявые доски огромного слепого сома.

Так что не скажу точно.

Мы пекли необыкновенно вкусную рыбу на костре, и я не мог остановиться. Все говорил и говорил, как ненормальный. Ваня только улыбался и ерошил свои соломенные волосы. По-моему, он вообще не произнес ни слова. А я глаз не мог от него оторвать. Это был он – мой Ваня! Как он наклонял голову, как улыбался, как оттопыривал мизинец, когда чистил рыбу. Я как будто выпил спиртного, мне не хватало воздуха, голова шла кругом. Хватит, черт побери, хватит! Из чего должно быть сделано сердце, чтобы пережить такое. Я знал, чем это кончится. Ведь я многое пережил и уже научился не тешить себя иллюзиями.

— А что вы делали потом? Я имею в виду ту пятницу. Ну, скажем, начиная с девятнадцати часов.

Когда мы мыли руки, он вдруг соскользнул в воду. Я тут же бросился за ним, нырнув, в чем был, в затхлые воды речки. Как он оказался подо мной? Я вдруг почувствовал, что попал ногой по чему-то мягкому. Погрузившись глубже, я увидел фигурку мальчика, медленно опускающегося на темное дно.

— Должно быть, дома сидела... Мой муж...

Я выволок его на берег и увидел ту страшную рану на голове, как от удара кирпичом. Но на этот раз было еще хуже. Ваня что-то забормотал и открыл глаза. Я прижал маленькое тельце к себе – крепко-крепко. Потом, вспомнив, что он мог наглотаться воды, стал делать ему искусственное дыхание. Все было напрасно. Во что я еще верил? Во что вообще можно верить в аду?

И пани Вероника бросила взгляд на расслабившегося мужа, небрежно вытянувшегося на стуле.

Он умер на моих руках. Зрачки стали бездонными, лицо заострилось. Я завыл как собака, глядя в его мертвое лицо. И только тогда понял, что на мне та же интернатская одежда, что и в тот день, когда я убил его в первый раз.

Бежал не собирался торопить события, но и усложнять себе же работу не испытывал желания.



Он поспешил высказаться:

День седьмой. Я разбил свою голову о большой камень на берегу. И я умер. И тоска отпустила мою душу.

— Мы уже знаем, что в ту пятницу ваш муж находился в городе Седльце, так что он не может знать, что вы делали. Это желательно услышать от вас.

Если комиссар рассчитывал сбить с толку подозреваемую, то это ему не удалось. Та лишь спокойно протянула:

Но я не учел самого важного – я ведь в аду. И через некоторое время я очнулся с искромсанной головой на берегу черной речки. Моста не было, как не было и Вани. А я лежал на холодной земле и сквозь волны боли понимал, что умереть мне не дадут и мои мучения только начинаются.

— Ах, в Седльцах... Теперь вспоминаю, так вы имеете в виду ту пятницу? Дома я была, теперь точно вспомнила. Разумеется, сейчас вы станете допытываться, кто это может подтвердить. Не знаю.



Может, дворник. Я выносила мусор, тогда наш мусоропровод заткнулся, пришлось выносить мусор на помойку во дворе, возможно, он меня видел с ведром. И еще есть в нашем доме одна любопытная баба, на первом этаже живет, вечно торчит в окне, не исключено, она тоже обратила на меня внимание. А больше, к сожалению, ничем не могу вам помочь.

День восьмой. Нет, я не простыл и не ослабел от потери крови. Теперь мое тело было против меня, я стал только крепче. А от удара, снесшего мне полвиска, на моей голове не осталось даже шрама.

— А соседка?

Теперь я понимал своих соседей. Я забаррикадировал дверь, закрыл окна и поклялся, что никуда не выйду и ни на что не отзовусь. Мне было так плохо, так горько. Я отчетливо помнил мягкость его волос, задорность улыбки, маленькие руки в цыпках. Я гнал от себя его последний, уходящий взгляд. Но стоило мне хоть на мгновение расслабиться, и все возвращалось. Что же мне было делать?

— Вы о какой соседке?

Я кричал до хрипоты, становилось легче. Но вскоре голос пропал, и мне оставалось только молотить кулаками по мертвому дереву стола.

— Мы располагаем сведениями, что на той позапрошлой неделе, еще до пятницы, вы общались с вашей соседкой по дому, даже по лестничной площадке, пани Прухник.

В один момент сознание мое помутилось, и я упал, свернув маленький столик. Не знаю, сколько я лежал на цветном паласе. Открыл глаза – прямо передо мной маленькая коробочка. Я тупо смотрел на нее, пока буквы не сложились в слова: «Краски гуашевые». Дрожащими руками я открыл коробку. Так и есть, обычные школьные краски, даже с кисточкой.

— А что, я не имею права с ней общаться?

— Имеете, конечно. Опять же мы располагаем сведениями, что вместе с соседкой вы слушали рассказ ее брата об одной старой американской миллионерше. Этого вы тоже не помните?

Я поднялся и осмотрелся вокруг в поисках бумаги. Как давно я не рисовал! Где можно найти бумагу? Я стал выдвигать многочисленные ящики, но на полпути остановился. Зачем мне позволили найти краски? Что из этого выйдет? Но потом махнул рукой – будет чем отвлечься от безумия. Теперь я каждый день буду погружаться туда, но дверку они не захлопнут, никто не даст мне окончательно спятить, иначе мучить меня они уже не смогут.

— Это как раз помню. Брат у нее такой забавный молодой человек. Рассказывал, как к его знакомым приехала смешная столетняя американка в умопомрачительных шляпках, и тому подобную чепуху.

Бумагу я нашел. Да какую! Большая пачка, специально для акварели. Я трогал шероховатые поверхности больших листов и вспоминал уроки рисования. Один из двух предметов, по которым у меня всегда была твердая пятерка.

— И он ни разу не упомянул фамилии этой американки?

Не сказать, что я очень хорошо рисовал, но у меня всегда был точный глаз, а уж если в дело включалось мое воображение… Мне всегда нравилось рисовать корабли, особенно парусные. Потом хорошо получалась всякая техника: танки, машины, самолеты. Но больше всего я любил рисовать животных. Особенно лошадей. Я пытался запечатлеть на бумаге движение. Гордую посадку головы, раздувающиеся ноздри, сильную шею, летящую по ветру гриву. Мои одноклассники – выродки и дебилы – могли нацарапать только огромные члены. А я голову терял от запаха краски.

— А должен был упомянуть? — удивилась пани Вероника. — Да я слушала вполуха, если и упомянул, не обратила внимания. Но если хотите, спрошу Эву, может, она запомнила.

Однажды я нарисовал гнедого коня: маленькая головка вполоборота, тело дрожит, глаз с бесинкой. Наш учитель рисования надолго замолчал, вглядываясь в мой рисунок. У меня пальцы дрожали от волнения, сердце из груди выскакивало, но я знал, что нарисовано здорово. Тогда учитель снял очки, потер воспаленные глаза и сказал:

— Да, у пани Эвы память хорошая...

– Может быть, потом я буду гордиться, что преподавал тебе основы рисования. Позволь, мне показать твой рисунок моим коллегам?

И тут в беседе наступила внезапная пауза. Вероника продолжала сохранять спокойствие, но чувствовалось, как в ней росло напряжение. Бежан это интуитивно почувствовал. И догадался — у нее хватит ума самой не задавать ненужных вопросов, но надолго ли ей хватит выдержки? Явно встревоженный Павляковский подобрал ноги под себя и теперь сидел неестественно выпрямившись. Два сотрудника полиции застыли у входа как два бронзовых памятника. Переглянувшись с Робертом, Бежан указал помощнику глазами на сумку Вероники и достал из кармана бумагу.



— Вот ордер на обыск, чтобы не было недоразумений. Ознакомьтесь. Попросим присутствовать понятых, Михал, зайдите к соседям Прухникам.

Карандаша я не нашел. Поискал немного, а потом решил, что без карандаша даже интересней, надо быть аккуратней и не ошибаться. Прикрепил лист к двери и открыл коробку.

Озадаченный пан Прухник не понял, зачем его тянут к соседям в столь неурочное время, у Михала было слишком мало времени, чтобы по дороге объяснить ему. Пришлось еще раз пояснить, кажется, шурин Мартинека тоже особой сообразительностью не отличался.

Павляковские меж тем успели ознакомиться с ордером прокурора на обыск.

— Пусть роется, если хочет, — презрительно пожала плечами Вероника.

Мой первый конь вышел ничего, немного грузноват, да и с толщиной шеи я переборщил, но если учесть, сколько я не брал кисточку в руки, то вполне нормально. Конь получился коричнево-красный, очень красивый цвет. Я добавил разноцветных бликов, и сильное тело заиграло. Хорошо. Пусть он стоит на берегу синей реки, вдали заходит красное солнце. Мои руки жили своей жизнью, картина становилась полной, и я был почти счастлив.

Бежан не стал медлить.

Через секунду я понял, что на спине коня я рисую мальчика. Ваня! Мне как будто в лицо холодной водой плеснули. Колени задрожали, кисточка упала в стакан с водой, подняв фонтан разноцветных брызг. Как это я? Сердце колотилось с бешеной скоростью. Опять? Я дрожащими руками поднял кисточку, и набрав оранжевой краски, перекрасил волосы мальчика и поставил ему полное лицо веселых веснушек. Но яркая краска только подчеркнула мертвенную бледность лица и его неземные синие глаза. Я задержал дыхание, но не выдержал, бросил кисточку и ушел в спальню.

— Ну-ка, мальчики, приступайте.



Первое, что сделал Роберт, — достал из сумки Вероники Павляковской лежавшие на самом верху темно-замшевые перчатки, не очень новые...

День девятый. Человек ко всему привыкает. Я, пожалуй, тоже научился немного отвлекаться. Когда мне особенно плохо, я начинаю вспоминать мелодии. Любые: любимые и не очень. Это так интересно, кажется, еще чуть-чуть – и вспомнишь. Ну вот же оно, крутится на кончике языка. Но нет, никак не ухватишь. Зато когда песня вдруг выстраивается в моей больной голове, я пел ее во весь голос, отбивая такт ногой.

Забавно, наверное, выглядит со стороны человек, который то ревет, как бык, то поет с безумными глазами. А что мне еще оставалось?



* * *

День десятый. Ночью проснулся от стука в дверь. Что это? Посмотрел на темную хмарь за окном, прислушался. За дверью как будто кто-то плачет. Потом снова постучали. Я лежу от страха ни живой, ни мертвый. Запоров здесь нет, а мою баррикаду у входной двери легко можно сломать, было бы желание. С минуту тихо, потом вроде бы как разговор. Быстро так, почти шепотом. Моя рука нащупала что-то тяжелое – просто так я им не дамся! Потом снова стук, но уже в окно. Как азбука Морзе: несколько ударов, потом пауза и снова серия коротких ударов.

— Я знаю жизнь, мой дорогой, — говорил Бежан Роберту, когда они опять ехали на улицу Йодловую. — Преступник может целенаправленно громоздить одну улику за другой, чтобы ввести следствие в заблуждение. Баба врет — хоть уши затыкай, но это еще не доказательство ее вины.

Я приподнялся на кровати, стараясь не шуметь. А на улице вдруг смех, переходящий в тихий плач. И через несколько напряженных секунд – тихое уханье и топот ног. Что это было? Мое тело напряжено как струна, страшно до жути, но к дверям не подойду – они меня не выманят.

Может врать для собственного удовольствия. Перчатки.., что ж, вроде бы те, но сами мы с тобой этого не определим, подождем лабораторный анализ, вот если бы она зашила перчатку, тогда уж больше шансов, а так... Подождем.



— Что касается Павляковского, беру свои слова обратно, — сказал Роберт. — Думаю, он ни о чем не знал.

День одиннадцатый. Полная апатия. А что если я перестану есть и пить? Только подумал, страшно есть захотелось. Желудок к самому горлу подтащило. Понятно, умереть голодной смертью мне не дадут. Можно, конечно, поупрямиться, я человек терпеливый, но конечный результат известен заранее.

— Поэтому и едем к гарпиям. Скажем девушке — ее отец не при чем. Подозревать собственного отца.., такое может ей жизнь отравить.

Роберт продолжал рассуждать вслух:

Дым. Я сел на кровати и снова принюхался, точно – дым! Неужели пожар? Нет, не верю – это все их уловки.