Макс пожал плечами и поскреб затылок.
– Это серия, где питомец доктора Хомяка получает главный приз – очень забавно.
– Ты хочешь сказать, что субтитры предназначены для тебя?
Я так громко расхохоталась, что Дилан в недоумении коснулся пальчиком моего лица, а потом и сам залился смехом. Макс притворно надул губы:
– Тс-с, сейчас будет самое интересное.
Он включил звук и подвинулся, чтобы мы с сыном могли примоститься рядом. И когда Дилан соскользнул с дивана, чтобы поиграть со своими динозаврами, мы с Максом еще долго сидели в обнимку, наблюдая за приключениями свинки Пеппы.
Обедать еще рано, но я не завтракала, и меня подташнивает от голода. Сэндвичи, лежащие в холодильнике со вчерашнего дня, зачерствели, и мне приходится запивать их водой из-под крана. После утреннего стресса я чувствую себя вымотанной. Надежды на благополучное отключение от аппарата в результате закончились полной неопределенностью. Пустая беготня, как говорила моя мама, когда мы должны были спешить куда-то, а потом долго ждали и околачивались без дела.
Сорок восемь часов, сказала доктор Халили. Двадцать четыре часа контроля за показателями, и если Дилан сумеет продержаться два дня, это уже победа. Мой мальчик все еще спит. Ничего удивительного, после того как он столько времени был под снотворным. Не позволяя себе раскиснуть, я достаю мобильник.
«Удаление трубки прошло отлично. Сейчас он в маске, но пока выглядит неплохо. Счастливого пути домой! Мы по тебе скучаем!» И смайлик-поцелуй в конце сообщения.
Ответ приходит почти сразу.
«Я тоже соскучился. Скоро буду дома».
Три смайлика поцелуя.
«Один для тебя, один для меня и один для нашего малыша, – написал мне Макс в те далекие времена, когда я сообщила ему, что беременна. – Букет поцелуев».
На глаза наворачиваются слезы, но я не позволяю им пролиться. Я поднимаюсь, заворачиваю остаток сэндвича в фольгу и выбрасываю его в мусорную корзину. Включив чайник, я хожу по комнате, вытягивая шею из стороны в сторону, и чувствую, как она похрустывает, то ли жалуясь, то ли от облегчения.
На журнальном столике лежит тетрадь, которую вручила мне Шерил, когда я спросила у нее, можно ли мне завести книгу предложений.
– Это не для сотрудников клиники, а для родителей. Особенно новичков. Чтобы они могли получить совет и обменяться опытом, – объяснила я ей.
– Отличная идея. Я принесу вам тетрадь.
Я думала, что у них есть шкаф с канцелярскими принадлежностями или что-то в этом роде, но когда на следующий день Шерил дала мне толстую тетрадь со спиралью, я заметила на обложке ценник. Я попыталась отдать ей деньги, но она и слышать об этом не хотела.
Открыв тетрадь, я смотрю на свою последнюю запись.
«Сюда можно заказывать пиццу! Дайте им адрес больницы и встречайте посыльного на входе».
Об этом мне сказал один из санитаров, когда увидел, с какой тоской я смотрю на пустой торговый автомат. Мы с Максом заказали пиццу пепперони и набросились на маслянистые куски, словно это были деликатесы из дорогого ресторана.
Над моей записью кто-то вывел аккуратным почерком:
«Выйдя из отделения, поверните налево и пройдите через автостоянку. Там растет огромный дуб, а под ним есть скамейка. Идеальное место, чтобы посидеть и поразмышлять».
Я знаю эту скамейку. Это и вправду чудесное тихое место. Сняв колпачок с ручки, я пытаюсь найти слова для издерганных и растерянных родителей, которые не знают, что делать, куда идти, что говорить и как им со всем этим справляться.
Потом надеваю колпачок обратно. Кровь гулко пульсирует у меня в ушах, и волна страха и отчаяния вдруг накрывает меня. Я встаю и иду к раковине, почему-то вспоминая о лебедях, которых мы с Диланом кормили на Стрэдфордских каналах. Интересно, они когда-нибудь выдыхаются, беспрестанно гребя лапами, чтобы удержаться на поверхности? Что будет, если силы покинут их, как это происходит со мной, и они больше не смогут беспечно скользить по водной глади? Что?..
Пошатнувшись, я опираюсь на стену, глядя на свое искаженное отражение в стальной раковине. «Ну почему я, почему мы, почему мой сын, – беззвучно повторяю я, думая о лебедях, которые без устали гребут лапами, такие спокойные и безмятежные. – Ну почему это выпало мне, почему нам, почему нашему сыну?»
За моей спиной открывается дверь. Я делаю глубокий вдох. Часто моргаю. Гребу лапами. Чайник вскипел. Я изображаю на своем лице улыбку, и отражение в раковине криво улыбается мне в ответ. «Греби лапами, греби, греби». Наверное, это Никки Слейтер или ее муженек. А может быть, новый родитель, еще не оправившийся от потрясения и жаждущий поддержки и участия.
Кто-то обнимает меня за талию, и жесткая щетина щекочет мне шею.
– Привет, солнышко. Вот я и вернулся.
Я роняю кружку, и она со звоном ударяется о стальную раковину. Макс. От него пахнет путешествиями и кофе.
– Удивлена?
Я круто поворачиваюсь. Сердце готово выпрыгнуть из груди.
– Как ты узнал?
– О чем?
Шушпанов Аркадий Николаевич
– Что ты мне так нужен именно сейчас.
Ренегат
И я начинаю плакать, не в силах выдержать навалившийся груз.
Макс берет в руки мое лицо. Под глазами у него синяки.
Шушпанов Аркадий Николаевич
– Просто я почувствовал то же самое.
Ренегат
- Аннотация:
В последние несколько месяцев мы балансировали между надеждой и отчаянием, словно раскачиваясь на неумолимых качелях. Мы научились быть осторожными, научились спрашивать, а не предполагать, научились жить одним днем и даже часом.
Чем в наши дни займется странствующий рыцарь? А все тем же...
\"В супергероев не веришь до тех пор, пока сам не станешь одним из них. Чтобы потом раскаиваться всю твою очень-очень долгую жизнь. Впрочем, насчет долгожития, - некоторым везет.\"
Прокрутив эту мысль на разные лады, Ланцелот сделал шаг.
Поэтому, когда Дилан приходит в себя, мы продолжаем осторожничать. И даже когда доктор Халили сообщает нам, что теперь можно перейти на носовую канюлю, мы боимся верить, что все обошлось. Мы приходим в восторг, когда наконец видим лицо сына без маски и трубки, но все еще сдерживаем нахлынувшую волну радости.
Он нашел, что искал. Оказалось нелегким делом. Под конец уже мерещилось, будто заснеженные русские улицы - варианты одной и той же, бесконечно расходящейся, как популярные нынче параллельные миры. И названы все в этом районе именем какого-нибудь великого писателя (уж конечно, не Борхеса). Ориентироваться приходилось чуть ли не по звездам, которые тут светили ярче иных источников.
– Смотри, у него порозовели щечки!
Ланцелот очутился на перепутье. Улица перед ним плавно разбегалась на два рукава. В развилке стояла высокая трансформаторная будка.
Череп и кости на облупившейся дверце. Лучшего для такого места не придумать.
– Пока рано радоваться.
Потому что сразу за будкой вздымалась резиденция мэтра. Обыкновенный старый дом, нижний этаж каменный, верхний деревянный. Патриархальное впечатление сбивала лишь \"тарелка\" на крыше.
– Какое счастье, что у него стабильные показатели!
Знали бы окрестные жители, какие сигналы она ловит...
Стражник напал, стоило перешагнуть незримую границу. Караулил на железной лестнице позади будки.
– Посмотрим, что будет дальше.
Врезаясь в мерзлую дорогу, он выглядел обескураженным. Ланцелот помог встать, аккуратно поддев шпагой за подбородок.
Шпага была любимым оружием. Но для усиления эффекта Ланцелот превратил клинок в катану. В роли стража выступал проволочник. Фальшивые глаза скосились на изогнувшееся лезвие.
Мы по очереди льем холодную воду на искорки надежды, не давая им разгораться. И все же, когда проходят сутки, а потом двое и мы понимаем, что удаление трубки заканчивается удачно, надежда вспыхивает несмотря ни на что.
Странно, что тот был один. Несерьезно как-то. Все-таки обитель зла - и бродячий рыцарь. Могли бы и подготовиться.
Неужели мэтр предвидел - и таково было приглашение войти?
Своего первого проволочника Ланцелот встретил на похожей улице. Только царил не лютый декабрь, а самый конец бабьего лета. И улица называлась не в честь писателя, а в честь революционера.
– Он дышит, – чуть слышно шепчет Макс.
В городе случается: живешь - и вроде каждая пядь земли тебе знакома, ан обязательно отыщется под боком угол, куда не ступала нога. Делать подобные географические открытия у Ланцелота было своеобразным хобби. Правда, тогда он еще не успел стать Ланцелотом и носил нормальные русские имя и фамилию.
Ту улицу открыл давно, еще когда школьником бегал к репетитору. Но прогуляться по ней, нанести на внутреннюю карту все не находил времени. Выпускные, вступительные, лекции, диплом, потом свои лекции и дипломники. Каждый раз, проходя мимо, задавал себе вопрос: что же там, вдалеке? Черт его знает (как он не любил теперь это выражение!), куда только не лазил, за границей - и то побывал, а вот сюда...
Он смотрит на нашего мальчика. Канюлю из носа уже извлекли, и она лежит на подушке, просто на всякий случай. Я наблюдаю за уровнем кислородного насыщения на мониторе, он колеблется в районе девяноста трех процентов. У здоровых детей этот показатель составляет от девяноста шести до ста процентов, но для Дилана и девяносто три – отличный результат. Просто замечательный.
Однажды плюнул на все и пошел.
– Он дышит, – повторяю я.
И почти сразу угодил в засаду.
Мы смотрим друг на друга, не решаясь произнести вслух то, о чем оба думаем. «Он выкарабкается».
На то, чтобы стать хорошим воином, порой уходит жизнь. Суперменом стать проще. Нужна безлюдная улица, густые заросли, что смыкаются над головой живым туннелем, три до дрожи уродливые физиономии и звон холодного оружия.
Макс кивает.
Уже потом Ланцелот понял. Для проявления рыцаря нужен шок - никак иначе. И вот этот-то шок устраивает вражеская сторона! Отбирают кого пострашнее да поглупее, чтоб не слишком-то жалко было - и шлют. Для порядка. Хаос, он тоже порядок любит по-своему.
– Дышит сам.
Дилан, повернув голову, смотрит на папу, словно говоря: «Конечно, дышу – разве вы в этом сомневались?»
За несколько минут будущий рыцарь испытал почти всю гамму отрицательных эмоций: от жгучего отчаяния до сумасшедшей ненависти. Освобождаясь от каждой их них.
– Ну, как он? – Никки с Коннором вернулись из столовой.
А затем, повинуясь наитию, вытащил меч из водосточной трубы. Теперь тот являлся по первому зову - и в любом облике.
Лиам тоже подключен к аппарату, но об отключении речи пока не идет. Им, наверное, обидно, что чужой ребенок уже дышит самостоятельно, а их собственный никак не поправится.
Применив клинок, Ланцелот и узнал, что такое проволочник.
– Кажется, все в порядке, – бесцветным голосом говорю я. Так, на всякий случай.
С виду неотличимый от человека, тот устроен как Терминатор. Кроме шуток. Но под оболочкой скрывается не шварценеггерный скелет, а гуманоид, сплетенный из проволоки разной толщины. Без оболочки и размотанные, они любят промышлять на свалках, доставляя неприятности бродягам и охотникам за цветным металлом.
– Постучим по дереву, – бросает Никки.
Тогда проволочник был один. Двое других - простая нежить.
...Контролируя клинком шею стражника, Ланцелот отделился от тела и прощупал местность.
Они садятся рядом с кроватью Лиама, и Коннор что-то тихо говорит. Я здорово нервничала, когда он вернулся в палату после своего выступления, но с тех пор он не произнес почти ни слова. Мне хотелось бы думать, что он сожалеет о случившемся, но по его лицу этого не скажешь. На нем застыло выражение еле сдерживаемой ярости. У Лиама есть брат и сестра школьного возраста, а у Слейтеров только одна машина, поэтому после обеда они собираются и уезжают, чтобы к двум тридцати успеть забрать детей из школы. Это дает им возможность не встречаться с Томом и Алистером, которые приезжают в семь утра, чтобы покормить Дарси завтраком, а потом возвращаются после работы и сидят с ней весь вечер. «Она как будто в яслях», – сказал как-то Том. Хотя все мы знаем, что это не так. Я рада, что в будние дни они не пересекаются, но в выходные я нервничаю, поскольку столкновение вполне может произойти.
Больше никого подобного. Похоже, догадка насчет приглашения верна.
Когда приезжают Бредфорды, Алистер первым делом подходит к Дилану.
- Доложи хозяину! Я здесь.
Облачко изо рта - не хватает только впечатанного текста.
– Так держать, малыш!
Заклятый враг с тысячей лиц вышел навстречу, как и ожидалось - с ланцелотовским. Но - изрядно постаревшим. Хотел напомнить о невозможном будущем? Или уже возможном?
Был радушен:
– Девяносто четыре процента, – с гордостью сообщает Макс.
- Сам доблестный Ланцелот! Ждали, ждали...
Вошедший ответил сухо.
Имя впервые показалось чужим. Хлестнуло пощечиной.
Алистер пожимает ему руку, а Том обнимает меня, словно это мы заставили Дилана дышать. На самом деле он справился сам – мой маленький отважный боец.
Не следовало, наверное, брать легендарные псевдонимы. А уж если брать, то - соответствовать.
С другой стороны, традиция. А переделывать свои собственные имена, как поступил когда-то основатель ордена, - воронам на смех.
– Такими темпами вы обскачете нас и первыми попадете домой, – говорит Том, хотя на самом деле Дарси уже сидит в своей кроватке и что-то лепечет, и, несмотря на капельницу, через которую ей вводят антибиотики, она почти здорова и готова вернуться в свой дом.
У мэтра было уютно. Камин, часы с фигурами, старые книги. Даже телевизор в углу - ламповый, черно-белый. Обстановка - специально для дорогого гостя.
Хозяин тоже выглядел уютно. Косматая волчья душегрея, которая подошла бы трактирщику в \"Обыкновенном чуде\", гармонировала с небольшой лысиной.
– Об этом пока рано говорить, – замечаю я, и в моей голове проносятся даты, словно я перелистываю календарь на столе Макса.
Неужели я буду таким, подумал Ланцелот. Впрочем, ему, пожалуй, нравилось.
Я гадаю, когда это произойдет – в этом месяце, в следующем или в День матери? В этом году я не буду валяться в кровати. Мне никогда больше не захочется поспать подольше. Я вспоминаю, как год назад я жаловалась на усталость, на невозможность выспаться, сходить в туалет или выпить чашку чая. Я думаю обо всех тех случаях, когда я стонала, что не могу потратить на себя и пяти минут. «Неужели я так много требую?» Во рту становится горько. Как я могла не ценить того, что имела? Почему не понимала своего счастья? Когда Дилан вернется домой, я буду спать только одновременно с ним и вскакивать, как только он проснется, чтобы не потерять ни одной секунды нашего общения.
Пили глинтвейн. Беседовали, глядя на огонь. Хозяин подбросил поленце словно кость верному псу. Атмосфера убаюкивала.
– Пойдем куда-нибудь поужинаем, – предлагает Макс, когда Дилан снова засыпает. Он смотрит на часы. – Если мы поедем прямо сейчас, то в половине девятого будем в «Бистро у Пьера».
Ланцелот рывком собрался. Оттягивать было не в его духе.
В этот дом не ходят просто так отвести душу. Только продавать.
– Мы там уже сто лет не были.
Жалко.
Глаза у Дилана закрыты так плотно, что ресницы лежат на щечках, но под веками угадывается какое-то движение. Я в нерешительности молчу, не зная, как поступить.
- Погоди, - остановил мэтр. - Что покажу... Давно, небось, не видел.
Макс берет меня за руку.
Слукавил. Изначальный клинок Ланцелот не видел никогда. Его собственный был только одной из граней этого прототипа всех великих мечей. Эскалибур, и Грам, и кладенец тоже являли собой не более, чем грани.
– С ним все будет в порядке.
Глава 18
Тихо светясь, мета-меч повис прямо в центре гостиной. Обычный глаз вообще не увидел бы его. Ланцелот рассматривал изначальник внутренним зрением, выделяя знакомые клинки.
И уже чуть громче обращается к Шерил и незнакомой медсестре, которые сортируют лекарства:
Персиваль. Гарет. Амадис - давно уже сдался. Роланд. Последний, о чьем визите к мэтру Ланцелот слышал. А это - что, и Кей тоже?
– С ним ведь все нормально?
Различив грань Артура, Ланцелот напрягся.
– Конечно. Идите ужинайте. Можете позвонить и узнать, как дела. Но если что-то изменится, я вам обязательно сообщу.
Он помнил. Когда рыцарей будет достаточно для окончательной победы, и каждый получит свою часть мета-меча, - тот совсем исчезнет. И наоборот. Если кто сумеет объединить все клинки в один, то...
Ненависть — и любовь. Как можно их чувствовать вместе? Как — не знаю, а сам крестную муку терплю
[23].
Катулл. Стихотворение 85
– Как-то неловко идти ужинать, когда твой ребенок еле жив.
Однако напрягся Ланцелот не поэтому. В мече не доставало всего одной части, и гость понял: свое дело к хозяину он закончит все равно.
Амара просыпается в одиночестве с непривычным ощущением солнечного света на лице. Сначала она не может понять, где находится, но вскоре ее накрывают воспоминания о прошлой ночи. Она садится в постели, прижимая простыню к груди.
– «Сначала наденьте кислородную маску и только потом помогайте другим пассажирам», – с улыбкой произносит Шерил, подняв одну бровь. – Разве не так говорят нам стюардессы?
- ...Разум, который вы защищаете, - тупиковая ветвь развития. Чем дальше идет, тем больше открывает. А когда сам этим всем поперхнулся, то объявил, что уже все придумал и познал! А? Какова теория?
Должно быть, Феликс ушел в палестру и не стал ее будить.
В «Бистро у Пьера» состоялась наша помолвка. Этот небольшой ресторанчик состоит из лабиринта узких коридоров и крошечных залов, так что у посетителей создается впечатление полной уединенности. Пьера на самом деле зовут Ларри. Он родился и вырос в Бирмингеме, но французскую кухню знает не хуже парижских поваров.
И мэтр захохотал.
Амара выдыхает. За стенами лупанария шумит улица, дребезжат повозки, гомонят голоса. Похоже, она проспала до полудня.
– Привет, пропащие!
Неужели я тоже так буду, снова подумал Ланцелот.
Ночные воспоминания всплывают в ее памяти, словно череда настенных росписей. Под утро, после того как Фуск удовлетворил желание, Галлий отвел ее назад в лупанарий, освещая факелом путь. Они вернулись вдвоем — Дидона была еще занята. Она не ожидала, что Галлий поведет ее наверх, но подумала, что Феликс хочет забрать деньги, которыми могли наградить ее гости пира. Стояла глубокая ночь, и хозяин, разумеется, был уже в постели, но, к ее удивлению, не ложился спать, дожидаясь ее.
– Как дела, Ларри?
Заторопился:
Амара чувствует, как у нее горят щеки. Она с удовольствием похвалялась перед ним ночным успехом: Эгнаций обещал пригласить их снова, а Фуск отблагодарил ее деньгами. Видя, что Феликс разделяет ее корыстную радость, она почти забыла о Драуке. Амара не сомневается, что хозяина распалило не что иное, как рассыпанные по кровати монеты, да и во время секса она подчинялась его обычным требованиям, но поздний час вызвал в ней обманчивое ощущение близости.
Усадив нас за наш любимый столик в отдельной комнатке на самом верху, Ларри вручает нам меню, отпечатанное на листке бумаги. Оно не слишком обширно и не блещет разнообразием: всего три варианта каждого блюда из тех продуктов, что куплены утром на рынке.
- Начнем или нет?
– В котором часу сегодня уходит ваша няня?
- Быстрый ты, ой, быстрый... - сказал мэтр.
Даже зная, что никто ее не видит, Амара закрывает лицо ладонями от стыда. В какой момент она поняла, что он хочет, чтобы она осталась до утра? Хотелось ли ей остаться? Возможно, она сама слишком долго медлила уходить? Вспоминая свои чувства, она словно открывает дверь в самый темный закоулок своей души. Феликс крепко обнимал ее и, насколько она помнит, не размыкал объятий даже после того, как она заснула.
Когда мы пришли сюда в первый раз, то оставили Дилана с приходящей няней, и я целый вечер дергалась, поминутно хватаясь за телефон. Мы второпях запихнули в себя еду и, забыв про десерт, помчались домой, где обнаружили няню, которая мирно смотрела телевизор, и крепко спящего в своей кроватке Дилана.
На столе, разделявшем их кресла, возник письменный прибор. Доска из полированного камня и ювелирной работы копье-скарификатор. Ланцелот боялся такого в детстве, когда сдавал кровь из пальца. Крови он и теперь не любил.
— Ненавижу его, — говорит она пустой комнате. — Я его ненавижу.
Вот так, сказал себе. Вот кто я теперь. Ходячая чернильница.
Она роется в воспоминаниях, выискивая каждый его жестокий поступок. Сколько раз он насиловал ее, бил!.. И Драука… Но другие образы лезут в память, будто сорняки: фиги, которыми он угостил их с Дидоной, смешливые искры в его глазах, когда она пришла к нему в палестру, радость, с которой он слушал ее рассказы о вчерашнем пире. Их сцепленные пальцы… Она снова опрокидывается на кровать, заслонив рукой глаза.
– Уже вернулись? А я вас так скоро не ждала, – удивленно проговорила она.
Копье покоилось в изящном сафьяновом футляре.
- Может, ланцет? - Мэтр блеснул ехидным глазом.
— Ненавижу его, — повторяет она.
– Сегодня у нас нет няни, – объясняю я Ларри и, чуть поколебавшись, добавляю. – Дилан сейчас в больнице. У него рак.
- Не смешно.
Амара призывает другое, ложное, воспоминание, и сквозь яркие пятна и черноту перед закрытыми веками проступает видение, пробужденное к жизни голосом Феликса. «Ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг отдашь команду своим охотничьим псам разорвать любого, кто посмел увидеть тебя обнаженной».
Ланцелот вызвал меч и положил на стол рядом с копьем.
Я чувствую, как напрягается Макс. Он никому не говорит о болезни сына.
Дыхание Амары, успокоенной более знакомыми чувствами, становится ровнее. Ярость, которую она искала в собственной душе, не угасла. Феликс видел ее, видел, как она одинока и ранима, но она не позволит ему себя растерзать.
- Душа самурая, - усмехнулся мэтр. Но не тронул. Пока это ему не принадлежало. - Итак, условия?
— Я тебя ненавижу, — говорит она. — Я всегда буду тебя ненавидеть.
Ланцелот назвал.
– Черт…
Хозяин пошевелил усами. Задумался.
Она сбрасывает ноги с кровати и встает на холодный деревянный пол. Ее дорогие шелковые одежды по-прежнему аккуратно сложены на стуле рядом с постелью. Это надевать нельзя; придется удовольствоваться плащом. Она разглаживает простыни ладонями, надеясь стереть все следы своего присутствия, и тихонько выходит из комнаты.
- Быстро ты... - изрек после некоторой паузы.
Ларри явно растерян и не знает, что сказать и как себя вести. Ничего удивительного – никто не знает. Я прихожу ему на помощь:
- Быстро, - легко согласился гость.
Спустившись, она застает в лупанарии одну Дидону. Услышав шаги Амары, та выбегает в коридор.
...Когда-то все было иначе. Рыцари нормальными трехмерными мечами сражались против колдунов, драконов и людоедов. С поправкой на местный фольклор. И все были довольны. Даже священники. Человек верил в демонов - но и в Бога тоже верил. А разум использовал для бытовых нужд и философских диспутов. Да и зачем по-другому? Грамотных мало, книг еще меньше.
— Ты в порядке? — одновременно спрашивают они друг друга и смеются.
– Теперь ему лучше, самое страшное уже позади. Дилан прошел шесть курсов химиотерапии, и ему удалили большую часть опухоли. Так что все не так уж плохо. Вообще-то мы пришли, чтобы отметить большое событие – его отключили от кислородного аппарата, и он теперь дышит сам!
— Значит, ты всю ночь провела с Фуском? — с усталым видом спрашивает Дидона, прислонившись к стене. — Он показался мне очень пылким.
Но разум помнил времена Аристотеля и Сенеки. И опять хотел господства. Только теперь в его картине мира не было места конкурентам. И началось. \"Что за мастерское создание человек! Как благороден разумом!\" Что оставалось делать тем, кого настойчиво изгоняли из реальности в область легенд?
Макс недовольно смотрит на меня. Я говорю слишком громко, сообщая Ларри подробности, которые ему вряд ли интересны. Но я вижу в его глазах сочувствие.
— Потом пришлось пойти к Феликсу, — говорит Амара, отвернувшись, чтобы надеть тогу и не смотреть в глаза подруге. — Но все обошлось. Он был доволен, что мы так много заработали. — Она меняет тему: — Лучше расскажи, что случилось с тобой! Эгнаций обещал за тобой присмотреть. Надеюсь, он сдержал слово.
Кто-то ушел туда, как ушли кентавры, фавны и дриады. А кто-то выбрал \"внутреннюю эмиграцию\". Даже с инквизицией временно оказалось по пути все-таки, было признание, что ты есть. Потом - эпоха романтизма. Помогло ненадолго. И набрала силу мимикрия. Вместо ожившей статуи - проволочник, вместо помела - НЛО. Взламывают заклятия маги-хакеры, транслирует телевидение наведенный морок. Да, и если разум когда-нибудь все же поймет, что такое электричество!..
– Ну, это же здорово! Когда ваш малыш вернется домой, приводите его сюда на чай. За счет заведения.
— Сдержал, — говорит Дидона. — Во всяком случае, сделал все что мог. Ты не представляешь, что это за странный дом! У Корнелия в задней части сада целый лупанарий! Обстановка там куда роскошнее, чем у нас, да и картины получше. За термами скрывается коридор с кубикулами. А в лучшей комнате есть окно, выходящее в другую кубикулу. — Она корчит гримаску. — Ему нравится подглядывать.
– Спасибо, Ларри.
Мы едим луковый суп, запеченный под сырной корочкой, и рагу из утки, мясо которой отваливается от костей, и его приходится вылавливать ложкой. Обсуждаем Коннора Слейтера и то, как он притих с тех пор, как доктор Халили поставила его на место. Говорим о Томе с Алистером, и я предлагаю как-нибудь пригласить их на ужин.
Хотя - вряд ли.
— По-моему, он так напился, что ни на что другое был неспособен, — отвечает Амара, радуясь, что ей не пришлось ублажать никого, кроме Фуска. Он оказался скучным, но не утомительным любовником. Она снова гонит от себя воспоминание о теплых объятиях Феликса.
– Разве у нас есть что-нибудь общее? – спрашивает Макс. – Кроме палаты интенсивной терапии?
- ...А ведь ваш основатель, даже сойдя с ума, оказался умнее вас всех.
— Дело не только в этом, — говорит Дидона. Еще несколько месяцев назад Амаре показалось бы невероятным, что однажды подруга станет так уверенно рассуждать о мужских вкусах. — Он любит только наблюдать. Вряд ли он, даже будучи трезвым, интересуется чем-то еще.
– Но ведь дружба так и начинается, – парирую я, обмакивая в соус кусочек хлеба. – У людей находится какая- то точка соприкосновения – дети, выгуливание собак или палата интенсивной терапии, и отсюда вырастают дружеские отношения. Их не так уж и много – людей, которые могут понять, через что мы проходим.
- Он не знал бремени меча!
— Скольких клиентов тебе пришлось обслужить? — спрашивает Амара. — Надеюсь, они не поскупились.
– Но это не совсем то. У Тома с Алистером другой случай, их опыт отличается от нашего или опыта Никки и ее неандертальца-мужа. Это все равно что… – Макс подбирает слова, – путешествовать в одной и той же стране, но по разным маршрутам и по разным дорогам. Понимаешь? Мы единственные, кто может оценить это путешествие и все, что нам пришлось там пережить.
- О, да! Его ржавая железка - не чета вашим... кухонным комбайнам. Он знал нечто поважнее.
Он берет меня за руку.
- Что, например?
– Только мы.
- Например, что разумное, доброе и вечное - не одно и то же.
— Главным образом Квинта, — отвечает Дидона. — Того пьяного Корнелий не пустил. По-моему, ему просто хотелось посмотреть, как женщины ублажают мужчин помоложе.
После теплого уюта ресторана ночной воздух кажется особенно холодным, и я плотнее обматываю шею шарфом. Мы идем в облачках пара, возникающего от нашего дыхания. Я цепляюсь за Макса, и он берет мою руку и кладет ее в свой карман.
- Мораль, - заметил гость, - не твой конек.
- Не мой, - признал хозяин.
Вернувшись домой, мы не задерживаемся в холле, не проходим на кухню, не останавливаемся у двери в столовую, обсуждая, как могли бы превратить ее в спальню для Дилана. Мы вообще ничего не говорим. Мы поднимаемся наверх и впервые за многие дни занимаемся любовью.
— Бедная его жена… — говорит Амара, представляя, сколько натерпелась Кальпурния от такого мужа. — Слышала, как он с ней разговаривал?
Он вертел в руках договорную доску.
...Рыцари новых времен тоже были иными, и дело не в одних мечах. Рыцари стали... ну, узкими специалистами. Роланд создавал компьютерные экзорцист-вирусы, Кей прослыл разрушителем тоталитарных сект, Артур с группой пытались контролировать словесность. Тюрьма де Сада, изгнание Байрона и даже организация Союза советских писателей. Никто не давал права решать, чей талант деструктивный, чей нет - присвоили сами. Ланцелот не раз с ними спорил, но представить Артура вот здесь, у мэтра...
— У нее есть семья, богатство, уважение других женщин, — с неожиданным ожесточением отвечает Дидона. — Не стоит так уж ее жалеть.
Глава 5
- Уверен, что больше ничего не хочешь?
«Как раз об этом и мечтает сама Дидона», — думает Амара. Два из ее желаний никогда не исполнятся. Сама Амара с радостью удовольствовалась бы богатством. В конечном счете ни уважение, ни семья не спасли их с матерью в Афидне.
Макс
- Уверен. Просто выхожу из комикса.
Из окна доносятся голоса остальных трех волчиц, и через несколько мгновений они входят в лупанарий.
– Как думаешь, когда он сможет вернуться домой?
- Да, - сказал хозяин и пристальнее вгляделся в каменную поверхность доски. - Ваш основатель удостоился великой книги, а вы - всего лишь комиксов.
— Вы не поверите! — еще с порога восклицает Бероника. — Драука мертва!
- Перестань трогать основателя!
Мы сидим в баре, в который приходишь, когда у тебя есть дети, и стульчики для кормления и наличие игровой зоны становятся для тебя важнее, чем большой выбор джина. Элисон и ее муж Руперт пришли сюда заранее, заняв на всю компанию два больших стола у двери на летнюю веранду. Дети то и дело просятся на улицу, а получив свое, сразу же хотят обратно в тепло. Их родители, попав в заложники к маленьким террористам, натягивают на них пальто и перчатки, которые те сбрасывают уже через пару минут.
— Мертва? — с искренним удивлением переспрашивает Амара.
Мэтр вдруг изо всех сил швырнул доску о решетку камина. Закурился дымок погашенной осколком свечи. Испуганно дернулось пламя других. На стене перевернулось чучело совы.
Жизнь, особенно жизнь рабов, недорогого стоит. Дидона, не знавшая о драке, воспринимает новость с любопытством, но без потрясения.
- Зачем? - задал вопрос Ланцелот.
– Трудно сказать.
- Не обязан давать разумных ответов, - мэтр с удовольствием надавил на \"разумных\".
— Не знала, что она болела, — говорит Амара.
Сафьяновый футляр был захлопнут и пущен в камин.
– Речь идет о неделях или месяцах?
- Пошел вон... рыцарь.
— Она не болела, — говорит Виктория. — Ее убили.
Ланцелот поднялся.
Руперт – врач общей практики, что дает ему право задавать нам вопросы, от которых остальные присутствующие стараются воздерживаться.
- Стой. На посошок.
Я смотрю на часы.
— Нет! — Дидона взволнованно хватает Амару за руку. Все волчицы живут в постоянном страхе перед насилием со стороны клиентов.
Та же картинка, что и в начале: причудливо ломаются одноэтажные улицы. Хрустит снег - будто стыд отзывается на каждом шагу.
– Мы не знаем.
Звезды мерцают сквозь ветви елей. Укоризненно поглядывает Персей. Мол, что же ты, брат мой.
«Только на часок, – предупредила Пипа. – Больше мы не можем себе позволить».
— Какие-то пьяницы разгромили таверну Симо во время Виналий, — рассказывает Виктория собравшимся вокруг нее девушкам. — Заодно досталось и Драуке.
...Лампа уличного фонаря зажглась неожиданно. Замигала нервно, с гудением.
– Сколько он провел в палате интенсивной терапии? Около шести недель?
Высветились, преграждая путь, три фигуры.
«Три месяца», – мысленно отвечаю я.
— Она умерла в праздник Виналий? — спрашивает Дидона.
– По-моему, недели три.
Супергерои, впрочем, и в темноте неплохо видят.
Взглянув на меня, Пипа произносит:
— Нет, пару дней назад, — встревает Кресса. — Но ее сильно избили. Мы сегодня встретили в термах Марию. Она считает, что Драуку убил Симо, хотя тот все отрицает. Ему было невыносимо смотреть на ее лицо. Оно было зверски… — Она умолкает на полуслове.
\"Ночь. Улица. Фонарь. А где?..\"- рефлекторно отметил Ланцелот и сплюнул. Постмодернистов не уважал. Интеллект вместо разума.
– Не больше месяца.
— Она потеряла глаз, — говорит Виктория. — Какой-то ублюдок выколол ей глаз.
Я выключаюсь из разговора. Не хочу говорить о Дилане перед всеми этими людьми, которые, подавшись вперед, боятся пропустить хоть слово об ужасном несчастье, к их облегченью случившемся не с ними.
Позвякивая, трио приближалось.
– Мы не можем не пойти, – сказала Пипа, когда я предложил оставить это мероприятие без внимания. – Ну, представь, как бы ты себя чувствовал, если бы они не пришли на день рождения Дилана.
Всего можно было ожидать от мэтра. Даже такого. Но Ланцелот, признаться, не ожидал. Артур, Персиваль, Кей. Бывшие Артур, Персиваль и Кей.
Амаре понятен гнев подруги. Виктория недолюбливала Драуку, даже ненавидела ее, но Драука была одной из них. То, что мужчина оценил ее жизнь так дешево, больно задевает их всех.
– Учитывая обстоятельства, я бы их понял.
Но Пипа была непреклонна, и вместо того, чтобы сидеть с Диланом, мы проводим воскресенье в сетевом пабе в компании чужих детей. Чужих здоровых детей. Я вовсе не желаю им судьбы Дилана – такого никому не пожелаешь, – но… это тяжело выносить.
Проданные клинки засветились. Ланцелот прямо из воздуха выдернул свой. Он испытывал вину перед оружием, но понимал, что меч простит.
— Пожалуй, будь на ее месте кто-то из нас, Феликс бы поступил бы так же, как Симо, — говорит она.
Пипа продолжает их информировать:
Вдруг сделалось хорошо. До безобразия. Давно уже он не чувствовал себя так свободно.
– У нас случилась пара осечек после того, как его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, но сейчас уже два дня он дышит самостоятельно. В понедельник ему сделают снимок, чтобы убедиться, что опухоль больше не растет, а потом, когда Макс вернется из Чикаго, мы будем консультироваться с врачом. Правда, Макс?
— Почему ты вечно приплетаешь всюду Феликса? — взрывается Виктория. — Драуку убил Симо, и Феликс тут ни при чем! Когда ты наконец угомонишься?
Подняв меч, Ланцелот по всем правилам вызвал бывших соратников на поединок. Так, как вызвал бы их легендарный и почетный основатель ордена, Рыцарь Львов и Печального Образа, хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский.
Она пытается вовлечь меня в разговор.
Тот самый, кто разглядел великана под личиной ветряной мельницы.
– Вот и прекрасно, – говорит одна из женщин.