— Последним моим клиентом по делу такого рода был король.

— Вот как! Я не знал. Какой же это король?

— Король Скандинавии.

— Как, у него тоже пропала жена?

— Надеюсь, вы понимаете, — самым учтивым тоном произнес Холмс, — что в отношении дел прочих моих клиентов я соблюдаю такую же тайну, какую обещаю и вам в вашем деле.

— О, конечно, конечно! Вы совершенно правы, прошу меня извинить. Что касается моего случая, я готов сообщить вам любые сведения, какие могли бы помочь вам составить мнение по поводу происшедшего.

— Благодарю вас. Я уже ознакомился со всем тем, что есть в газетах, но не знаю ничего больше. Надо полагать, что можно считать их сообщения верными? Хотя бы вот эту заметку — об исчезновении невесты?

Лорд Сент-Саймон наскоро пробежал заметку:

— Да, это более или менее верно.

— Но для того чтобы я мог высказать определенное мнение по этому делу, мне понадобится еще много дополнительных данных. Пожалуй, лучше будет, если я задам вам ряд вопросов.

— Я к вашим услугам.

— Когда вы познакомились с мисс Хетти Доран?

— Год назад в Сан-Франциско.

— Вы путешествовали по Соединенным Штатам?

— Да.

— Вы еще там обручились с нею?

— Нет.

— Но вы ухаживали за ней?

— Мне было приятно ее общество, и я этого не скрывал.

— Отец ее очень богат?

— Он считается самым богатым человеком на всем Тихоокеанском побережье.

— А каким путем он разбогател?

— На разработке золотых приисков. Еще несколько лет назад у него ничего не было. Потом ему посчастливилось напасть на богатую золотоносную жилу, он удачно поместил капитал и быстро пошел в гору.

— А не можете ли вы обрисовать мне характер молодой леди — вашей супруги? Что она за человек, по вашему мнению?

Лорд Сент-Саймон начал быстрее раскачивать лорнет и посмотрел в огонь.

— Видите ли, мистер Холмс, — сказал он, — моей жене было уже двадцать лет, когда ее отец стал богатым человеком. До того она свободно носилась по прииску и бродила по лесам и горам, так что ее воспитанием занималась скорее природа, чем школа. Это настоящая «сорви-голова», как мы называем таких девушек в Англии, натура сильная и свободолюбивая, не скованная никакими традициями. Она стремительна и порывиста — это просто какой-то вулкан. Быстро принимает решения и бесстрашно доводит до конца то, что задумала. С другой стороны, я не дал бы ей имени, которое имею честь носить (тут он с достоинством откашлялся), если бы не был уверен, что, в сущности, это благороднейшее создание. Я твердо знаю, что она способна на героическое самопожертвование и что все бесчестное ее отталкивает.

— Есть у вас ее фотография?

— Я принес с собой.

Он открыл медальон и показал нам прелестное женское лицо. Это была не фотография, а миниатюра на слоновой кости. Художнику удалось передать прелесть блестящих черных волос, больших темных глаз, изящно очерченного рта. Холмс долго и внимательно смотрел на нее, потом закрыл медальон и вернул его лорду Сент-Саймону.

— А потом молодая девушка приехала в Лондон и вы возобновили знакомство с нею?

— Да, на этот сезон отец привез ее в Лондон, мы начали встречаться, обручились, и вот теперь я женился на ней.

— За ней дали, должно быть, порядочное приданое?

— Прекрасное приданое, но это самая обыкновенная вещь в нашей семье.

— И поскольку ваш брак — уже «совершившийся факт», оно, конечно, останется в вашем распоряжении?

— Право, не знаю. Я не наводил никаких справок на этот счет.

— Ну, понятно. Скажите, виделись вы с мисс Доран накануне венчанья?

— Да.

— И как она себя чувствовала?

— Как нельзя лучше. Все время строила планы нашей будущей совместной жизни.

— Вот как! Это чрезвычайно любопытно. А утром в день свадьбы?

— Она была очень весела — по-крайней мере, до того как кончилась церемония.

— А потом вы заметили в ней какую-то перемену?

— Да, по правде говоря, я тогда впервые имел случай убедиться в некоторой неровности ее характера. Впрочем, этот эпизод настолько незначителен, что не стоит о нем и рассказывать. Он не может иметь ни малейшего значения для нашего дела.

— Все-таки расскажите, прошу вас.

— Хорошо, но это такое ребячество… Когда мы с ней шли от алтаря, она уронила букет. В это время мы как раз поравнялись с передней скамьей, и букет скользнул под скамью. Произошло минутное замешательство, но какой-то джентльмен, сидевший на скамье, сейчас же подал ей букет, который ничуть не пострадал от падения. И все-таки, когда я заговорил с ней по этому поводу, она резко оборвала меня и потом, сидя в карете, когда мы ехали домой, казалась до нелепости взволнованной этим пустячным случаем.

— Вот как! Так, значит, на скамье сидел какой-то джентльмен? Стало быть, в церкви все-таки была посторонняя публика?

— Ну конечно. Это неизбежно, раз церковь открыта.

— И этот джентльмен не принадлежал к числу знакомых вашей жены?

— О нет! Я только из вежливости назвал его «джентльменом». У него был вид человека из простонародья. Я даже не разглядел его хорошенько. Но, право, не стоит о нем говорить и отвлекаться от темы нашего разговора.

— Итак, леди Сент-Саймон вернулась из церкви уже не в таком хорошем расположении духа? Что она делала, приехав в дом отца?

— О чем-то разговаривала со своей горничной.

— А что представляет собой ее горничная?

— Ее зовут Алиса. Она американка и приехала вместе с моей женой из Калифорнии.

— Вероятно, она пользуется доверием вашей жены?

— И,пожалуй, чересчур большим доверием. Мне всегда казалось, что ее госпожа слишком много ей позволяет. Но в Америке, знаете ли, иначе смотрят на эти вещи.

— Сколько времени продолжался их разговор?

— Не знаю, право. Несколько минут. У меня были другие заботы, и мне было не до того.

— И вы не слышали, о чем они говорили?

— Леди Сент-Саймон сказала что-то о «захвате чужого участка». Она постоянно употребляет такого рода жаргонные словечки. Я понятия не имею, что она имела в виду.

— Американский жаргон бывает иногда очень выразителен. А что делала ваша жена после разговора со служанкой?

— Она пошла в столовую.

— Под руку с вами?

— Нет, одна. Она всегда была чрезвычайно независима в таких мелочах. Минут через десять она поспешно встала, пробормотала какие-то извинения и вышла из столовой. Больше я не видел ее.

— Если не ошибаюсь, горничная Алиса показала, что ее госпожа вошла в свою комнату, накинула на подвенечное платье длинное дорожное пальто, надела шляпку и ушла.

— Совершенно верно. И потом ее видели в Хайд-парке. Она прогуливалась там в обществе Флоры Миллар — женщины, которая сейчас арестована и которая утром того же дня устроила скандал в доме мистера Дорана.

— Ах да, расскажите мне, пожалуйста, об этой молодой особе и о характере ваших отношений.

Лорд Сент-Саймон пожал плечами и поднял брови:

— В течение нескольких лет мы были с ней в дружеских, я бы даже сказал — в очень дружеских отношениях. Она танцевала в «Аллегро». Я обошелся с ней, как подобало благородному человеку, и она не может иметь ко мне никаких претензий, но вы же знаете женщин, мистер Холмс. Флора очаровательное маленькое существо, но она чересчур порывиста и до безумия влюблена в меня. Узнав, что я собираюсь жениться, она начала писать мне ужасные письма, и, говоря откровенно, я только потому и устроил такую скромную свадьбу, что боялся скандала в церкви. Едва мы успели приехать после венчанья, как она прибежала к дому мистера Дорана и сделала попытку проникнуть туда, выкрикивая при этом оскорбления и даже угрозы по адресу моей жены. Однако, предвидя возможность чего-либо в этом роде, я дал соответствующие указания слугам, и те быстро спровадили ее. Это оказалось нетрудно: она сразу утихомирилась, как только поняла, что скандалом тут не поможешь.

— Слышала все это ваша жена?

— К счастью, нет.

— А потом с этой самой женщиной ее видели на улице?

— Да. И вот этот-то факт мистер Лестрейд из Скотленд-Ярда считает самым серьезным. Он думает, что Флора выманила мою жену из дому и устроила ей какую-нибудь ужасную ловушку.

— Что ж, это возможно.

— Значит, и вы того же мнения?

— Я сказал, что это возможно, но не говорю, что это вероятно. А что думаете на этот счет вы сами?

— Я убежден, что Флора не способна обидеть и муху.

— Однако ревность иногда совершенно меняет характер человека. Я хотел бы знать, каким образом вы сами объясняете то, что произошло.

— Я пришел сюда для того, чтобы получить объяснение, а не для того, чтобы предлагать свое собственное. Я изложил перед вами все факты, какие мог. Впрочем, если вас интересует моя точка зрения, то я могу высказать ее вам: я допускаю, что возбуждение, которое испытала моя жена в связи с огромной переменой, происшедшей в ее судьбе, сознание того, что она столь внезапно перешла в среду высшей аристократии, могло вызвать у леди Сент-Саймон легкое нервное расстройство.

— Короче говоря, вы полагаете, что она внезапно потеряла рассудок?

— Если хотите, да. Когда я думаю, что она могла отвернуться от… я не хочу сказать — от меня, но от всего того, о чем тщетно мечтали многие другие женщины, мне трудно найти иное объяснение.

— Что ж, это, конечно, тоже вполне приемлемая гипотеза, — ответил Холмс улыбаясь. — А теперь, лорд Сент-Саймон, у меня, пожалуй, есть почти все нужные мне сведения. Скажите только одно: могли вы, сидя за свадебным столом, видеть в окно то, что происходило на улице?.

— Нам виден был противоположный тротуар и парк.

— Отлично. Итак, у меня, пожалуй, больше нет необходимости вас задерживать. Я напишу вам.

— Только бы вам посчастливилось разрешить эту загадку! — сказал наш клиент, поднимаясь с места.

— Я уже разрешил ее.

— Что? Я, кажется, ослышался.

— Я сказал, что разрешил ее.

— В таком случае, где моя жена?

— Очень скоро я отвечу вам и на этот вопрос.

Лорд Сент-Саймон покачал головой.

— Боюсь, что над этим делом еще немало помучаются и более мудрые головы, чем у нас с вами, — заметил он и, церемонно поклонившись, с достоинством удалился.

Шерлок Холмс засмеялся:

— Лорд Сент-Саймон оказал моей голове большую честь, поставив ее на один уровень со своей!. А знаете, я не прочь был бы выпить виски с содой и выкурить сигару после этого перекрестного допроса. Что касается моего заключения по данному делу, то оно сложилось у меня еще до того, как наш клиент вошел в комнату.

— Полноте, Холмс!

— В моих заметках есть несколько аналогичных случаев, хотя, как я уже говорил вам, исчезновение происходило тогда не столь скоропалительно. А опрос лорда Сент-Саймона превратил мои предположения в уверенность. Побочные обстоятельства бывают иногда очень убедительны.

— Однако, Холмс, ведь я слышал то же, что слышали и вы.

— Да, но вы не знаете предыдущих случаев, которые сослужили мне отличную службу. Почти такая же история произошла несколько лет назад в Абердине и нечто очень похожее — в Мюнхене на следующий год после Франко-прусской войны[33]. Это почти такой же случай, но…А, вот и Лестрейд! Здравствуйте, Лестрейд! Вон там, на буфете, вино, а здесь, в ящике, — сигары.

Официальный сыщик Скотленд-Ярда был облачен в горохового цвета куртку с таким же шарфом, что придавало ему вид моряка. В руке он держал черный парусиновый саквояж. Отрывисто поздоровавшись, он опустился на стул и закурил предложенную ему сигару.

— Ну, выкладывайте, что случилось, — спросил Холмс с лукавым огоньком в глазах. — У вас недовольный вид.

— И я действительно недоволен. Черт бы побрал этого Сент-Саймона с его свадьбой! Ничего не могу понять в его проклятом деле.

— Неужели? Вы удивляете меня.

— В жизни не встречал более запутанной истории. Не найти никаких концов. Сегодня я возился с ней весь день.

— И, по-видимому, она вас порядочно промочила, — сказал Холмс, дотрагиваясь до рукава гороховой куртки.

— Да, я обшаривал дно Серпантайна[34].

— Что? Зачем это вам понадобилось?

— Чтобы найти тело леди Сент-Саймон.

Шерлок Холмс откинулся на спинку кресла и весело расхохотался.

— А бассейн фонтана в Трафальгар-сквере вы не забыли обшарить? — спросил он.

— В Трафальгар-сквере? Что вы хотите этим сказать?

— Да то, что у вас точно такие же шансы найти эту леди здесь, как и там.

Лестрейд бросил сердитый взгляд на моего друга.

— Как видно, вы уже разобрались в этом деле? — насмешливо спросил он.

— Мне только что рассказали о нем, но мое мнение уже сложилось.

— Неужели! Так вы считаете, что Серпантайн не играет тут никакой роли?

— Полагаю, что никакой.

— В таком случае, я очень прошу вас объяснить мне, каким образом мы могли найти в нем вот это.

Он открыл саквояж и выбросил на пол шелковое подвенечное платье, пару белых атласных башмачков и веночек с вуалью — все это грязное и совершенно мокрое.

— Извольте! — сказал Лестрейд, кладя на эту кучу новенькое обручальное кольцо. — Раскусите-ка этот орешек, мистер Холмс!

— Вот оно что! — сказал Холмс, выпуская сизые кольца дыма. — И все эти вещи вы выудили в пруду?

— Нет. Они плавали у самого берега, их нашел сторож парка. Родственники леди Сент-Саймон опознали и платье и все остальное. По-моему, если там была одежда, то где-нибудь поблизости найдется и тело.

— Если исходить из этой остроумной теории, тело каждого человека должно быть найдено рядом с его платяным шкафом. Так чего же вы надеетесь добиться с помощью вещей леди Сент-Саймон, хотел бы я знать?

— Какой-нибудь улики, доказывающей, что в ее исчезновении замешана Флора Миллар.

— Боюсь, это будет нелегко.

— Боитесь? — с горечью вскричал Лестрейд. — А я, Холмс, боюсь, что вы совсем оторвались от жизни с вашими вечными выводами и умозаключениями. За несколько минут вы сделали две грубые ошибки. Это платье, несомненно, уличает мисс Флору Миллар.

— Каким же образом?

— В платье есть карман. В кармане нашлась записная книжка. А в книжке — записка. Вот она. — Он бросил записку на стол. — Слушайте, что здесь написано: «Увидимся, когда все будет готово. Выходите немедленно. Ф. X. М.». Я так и думал, что Флора Миллар под каким-нибудь предлогом выманила леди Сент-Саймон из дому и — разумеется, вместе с сообщниками — является виновницей ее исчезновения. И вот налицо записка — записка с ее инициалами, которую она, несомненно, сунула леди Сент-Саймон у дверей дома, чтобы завлечь ее в свои сети.

— Отлично, Лестрейд, — со смехом сказал Холмс. — Право же, вы очень ловко все это придумали. Покажите-ка записку.

Он небрежно взял в руки бумажку, но равнодушное выражение его лица вдруг изменилось.

— Да, это действительно очень важно! — вскричал он.

— Ага! Теперь убедились?

— Чревычайно важно! Сердечно поздравляю вас, Лестрейд.

Торжествующий Лестрейд вскочил и наклонился над запиской.

— Что это? — изумился он. — Ведь вы рассматриваете обратную сторону.

— Нет, я смотрю именно туда, куда нужно.

— Да вы с ума сошли. Переверните бумажку. Записка-то ведь написана карандашом на обороте!

— Зато здесь я вижу отрывок счета гостиницы, который глубоко интересует меня.

— Ничего в нем нет особенного! Я видел его раньше вас: «Окт. 4-го. Комната — 8 шил. Завтрак — 2 шил. 6 пенс. Коктейль — 1 шил. Обед — 2 шил. 6 пенс. Стакан хереса — 8 пенс». Вот и все. Не вижу ничего интересного.

— Ну конечно, не видите. А между тем это имеет большое значение. Что касается записки, она тоже имеет значение — во всяком случае, ее Инициалы. Так что я еще раз поздравляю вас, Лестрейд.

— Ну, хватит терять время! — сказал тот, поднимаясь с места. — Я, знаете ли, считаю, что надо работать, а не сидеть у камина и разводить разные теории. До свиданья, мистер Холмс. Посмотрим, кто первый доберется до сути этого дела.

Он собрал свои пожитки, засунул их в саквояж и направился к двери.

— Только одно замечание, Лестрейд, — медленно произнес Холмс, обращаясь к спине своего уходящего соперника. — Я могу вам сказать разгадку вашего дела. Леди Сент-Саймон — миф. Ее нет и никогда не было в природе.

Лестрейд обернулся и с грустью взглянул на моего друга. Потом он посмотрел на меня, трижды постучал пальцем по лбу, многозначительно покачал головой и поспешно вышел.

Как только за ним закрылась дверь, Холмс встал и надел пальто.

— В том, что сказал этот субъект, есть доля истины, — заметил он. — Нельзя все время сидеть дома, надо работать. Поэтому, Уотсон, я должен ненадолго оставить вас наедине с вашими газетами.

Шерлок Холмс покинул меня в половине шестого, но я не успел побыть в одиночестве, потому что меньше чем через час к нам явился посыльный из гастрономического магазина с большущей коробкой. С помощью мальчика, пришедшего с ним вместе, он распаковал ее, и, к моему великому удивлению, на скромном обеденном столе нашей квартирки появился роскошный холодный ужин. Здесь была парочка холодных вальдшнепов, фазан, паштет из гусиной печенки и несколько пыльных, покрытых паутиной бутылок старого вина. Расставив все эти лакомые блюда, оба посетителя исчезли подобно духам из «Тысячи и одной ночи», успев сказать только, что заказчик указал этот адрес и что за все уплачено.

Около девяти в комнату бодрыми шагами вошел Холмс. Лицо его было серьезно, но в глазах блестел огонек, сразу сказавший мне, что он не обманулся в своих догадках.

— А, ужин уже на столе! — сказал он, потирая руки.

— Вы, значит, ждете гостей? Они накрыли на пять персон.

— Да, думаю, что к нам может кое-кто зайти, — ответил он. — Я удивлен, что лорда Сент-Саймона еще нет… Ага! Кажется, я слышу на лестнице его шаги.

Он не ошибся. В комнату быстро вошел наш утренний посетитель, еще сильнее прежнего размахивая шнурком от лорнета. Его всегда спокойное лицо выражало сильнейшее смятение.

— Стало быть, мой посыльный застал вас дома? — спросил Холмс.

— Да, но, признаюсь, содержание письма поразило меня сверх всякой меры. Есть ли у вас доказательства того, что вы мне сообщили?

— Есть, и самые веские.

Лорд Сент-Саймон опустился в кресло и провел рукой по лбу.

— Что скажет герцог! — прошептал он. — Что он скажет, когда услышит об унижении, которому подвергся один из членов его семьи!

— Но ведь это чистейшая случайность. Я никак не могу согласиться, чтобы в этом было что-либо унизительное.

— Ах, вы смотрите на такие вещи с другой точки зрения!

— Я решительно не вижу тут ничьей вины. Мне кажется, эта дама просто не могла поступить иначе. Конечно, она действовала чересчур резко, но ведь у нее нет матери, и ей не с кем было посоветоваться в талую критическую минуту.

— Это было оскорбление, сэр, публичное оскорбление! — сказал лорд Сент-Саймон, барабаня пальцами по столу.

— Однако вы должны принять в расчет то исключительное положение, в котором оказалась бедная молодая девушка.

— Я не собираюсь принимать в расчет что бы то ни было. Со мной поступили бесчестно. Я просто вне себя.

— Кажется, звонят, — заметил Холмс. — Да, я слышу, шаги на площадке… Что ж, если я не в силах убедить вас, лорд Сент-Саймон, более снисходительно отнестись ко всему случившемуся, то, может быть, это скорее удастся адвокату, которого я пригласил.

Холмс распахнул дверь и впустил в комнату даму и господина.

— Лорд Сент-Саймон, — сказал, он, — позвольте представить вам мистера и миссис Фрэнсис Хей Маултон. С миссис Маултон вы, кажется, уже знакомы.

При виде новых посетителей наш клиент вскочил с места. Он стоял выпрямившись, опустив глаза, заложив руки за борт сюртука, — воплощение оскорбленного достоинства. Дама подбежала к нему и протянула руку, но он упорно не поднимал глаз. Так было, пожалуй, лучше для него, если он хотел остаться непреклонным: такая мольба выражалась на ее лице, что вряд ли кто-нибудь мог бы устоять перед нею.

— Вы сердитесь, Роберт? — сказала она. — Что ж, я понимаю, вы не можете не сердиться.

— Сделайте одолжение, не оправдывайтесь передо мной, — с горечью произнес лорд Сент-Саймон.

— Да, да, я знаю, я виновата перед вами, мне надо было поговорить с вами перед тем как уйти, но я словно обезумела и с той самой минуты, как вдруг увидела Фрэнка, уже не сознавала, что делала и что говорю. Удивительно еще, как это я не упала в обморок перед самы алтарем!

— Быть может, сударыня, вам угодно, чтобы мы я и мой друг удалились на то время, пока вы будете объясняться с лордом Сент-Саймоном? — спросил Холмс.

— Если мне будет позволено высказать мое мнение, — вмешался мистер Маултон, — я скажу, что хватит с нас делать тайну из этой истории. Что до меня, так я бы хотел, чтобы и Европа и Америка услышали наконец всю правду.

То был крепкий, загорелый молодой человек небольшого роста, с резкими чертами лица и быстрыми движениями.

— Ну хорошо, тогда я расскажу, как было дело, — сказала его спутница. — Мы с Фрэнком познакомились в 1881 году на прииске Мак-Квайра, близ Скалистых гор, где папа разрабатывал участок. Мы дали друг другу слово. Но вот однажды папа напал на богатую золотоносную жилу и разбогател, а участок бедного Фрэнка все истощался и в конце концов совсем перестал что-либо давать. Чем богаче становился папа, тем беднее становился Фрэнк. Папа теперь и слышать не хотел о нашем обручении и увез меня во Фриско[35]. Но Фрэнк не сдавался. Он поехал за мной во Фриско, и мы продолжали видеться без ведома папы. Папа страшно рассердился бы, если б узнал об этом, поэтому мы и решили все сами. Фрэнк сказал, что он уедет и тоже наживет капитал и что он приедет за мной только тогда, когда у него будет столько же денег, сколько у папы. А я пообещала, что буду ждать его, сколько бы ни понадобилось, и не выйду замуж за другого, пока он жив. «Если так, — сказал мне Фрэнк, — почему бы нам не обвенчаться теперь же? Я буду более уверен в тебе, а своих прав не стану предъявлять, пока не вернусь». Так мы и сделали. Он отлично все устроил, священник обвенчал нас, и Фрэнк уехал искать счастья, а я вернулась к папе.

Через некоторое время я узнала, что Фрэнк в Монтане; потом он уехал искать золото в Аризону, а следующее известие о нем я получила уже из Нью-Мексико. Потом появилась эта длинная газетная статья о нападении на прииски индейцев-апачей, и я прочитала имя моего Фрэнка в списке убитых. Я потеряла сознание и в течение нескольких месяцев была тяжело больна. Папа уж думал, что у меня чахотка, и водил меня по всем докторам Фриско. Больше года я ни слова не слышала о Фрэнке и была совершенно уверена, что он умер. Тут во Фриско приехал лорд Сент-Саймон, потом мы с папой поехали в Лондон, пошли разговоры о свадьбе, и папа был очень доволен, но я все время чувствовала, что ни один мужчина в мире не может занять в моем сердце место, какое занимал мой бедный Фрэнк.

Однако если бы я вышла замуж за лорда Сент-Саймона, я была бы ему верной женой. Мы не вольны в нашей любви, но управлять своими поступками — в нашей власти. Я шла с ним к алтарю с твердым намерением исполнить свой долг, насколько это было в моих силах. Но вообразите себе, что я почувствовала, когда, подойдя к алтарю и оглянувшись, вдруг увидела Фрэнка: он стоял возле первой скамьи и смотрел прямо на меня. Сначала я подумала, что это призрак. Но когда я оглянулась вторично, он по-прежнему стоял там и своим взглядом словно спрашивал меня, рада я тому, что вижу его, или нет. Удивляюсь, как я не упала в обморок. Все кружилось передо мной, и слова священника доносились до меня, точно жужжанье пчелы. Я не знала, как быть. Остановить брачную церемонию, пойти на скандал в церкви? Я снова взглянула на него, и, должно быть, он прочитал мои мысли, потому что приложил палец к губам, как бы советуя мне молчать. Потом я увидела, как он торопливо пишет что-то на клочке бумаги, и поняла, что эта записка предназначалась мне. Проходя мимо его скамейки, я уронила букет к его ногам, и он, возвращая цветы, успел сунуть мне в руку записку. В ней была всего одна строчка: он просил, чтобы я вышла к нему, как только он подаст мне знак. У меня, конечно, не было и тени сомнения, что теперь мой первый долг — повиноваться ему и делать все, что он скажет.

Придя домой, я все рассказала моей служанке, которая знала Фрэнка еще в Калифорнии и очень любила его. Я велела ей молчать обо всем, сложить кое-что из самых необходимых вещей и приготовить мне пальто. Я знаю, что мне следовало бы поговорить с лордом Сент-Саймоном, но это было так трудно в присутствии его матери и всех этих важных гостей! И я решила, что сначала убегу, а потом уже объяснюсь с ним, когда это будет возможно. Мы не просидели за столом и десяти минут, как я увидела через окно Фрэнка, стоявшего на противоположном тротуаре. Он кивнул мне и зашагал по направлению к парку. Я вышла из столовой, накинула пальто и пошла вслед за ним. На улице ко мне подошла какая-то женщина и начала рассказывать что-то о лорде Сент-Саймоне. Я почти не слушала ее, но все же мне стало ясно, что и у него тоже была какая-то тайна до нашей женитьбы. Вскоре мне удалось отделаться от этой женщины, и я нагнала Фрэнка. Мы сели в кэб и поехали на Гордон-сквер, где он успел снять квартиру, и это была моя настоящая свадьба после стольких лет ожидания. Фрэнк, оказывается, попал в плен к апачам, бежал, приехал во Фриско, узнал, что я, считая его умершим, уехала в Англию, поспешил вслед за мной сюда и наконец разыскал меня в день моей второй свадьбы.

— Я прочитал об этом в газетах, — пояснил американец. — Там было указано название церкви и имя невесты, но не было ее адреса.

— Потом мы начали советоваться, как нам поступить. Фрэнк с самого начала стоял за то, чтобы ничего не скрывать, но мне было так стыдно, что хотелось исчезнуть навсегда и никогда больше не видеть никого из этих людей — разве только написать несколько слов папе, чтоб он знал, что я жива. Я с ужасом представляла себе, как все эти лорды и леди сидят вокруг свадебного стола и ждут моего возвращения. Поэтому Фрэнк взял мое подвенечное платье и остальные вещи, связал их в узел, чтобы никто не мог выследить меня, и отнес в такое место, где никто не мог бы их найти. По всей вероятности, мы завтра же уехали бы в Париж, если бы сегодня вечером к нам не пришел этот милый джентльмен, мистер Холмс, — хотя каким чудом он нас нашел, это просто уму непостижимо. Он доказал нам — очень убедительно и очень мягко, — что я была неправа, а Фрэнк прав и что мы сами себе повредим, если будем продолжать скрываться. Потом он сказал, что может доставить нам возможность поговорить с лордом Сент-Саймоном без свидетелей, и мы сейчас же приехали сюда. Теперь, Роберт, вы знаете всё. Мне очень, очень жаль, если я причинила вам горе, но я надеюсь, что вы будете думать обо мне не так уж плохо.

Лорд Сент-Саймон слушал этот длинный рассказ все с тем же напряженным и холодным видом. Брови его были нахмурены, а губы сжаты.

— Прошу извинить меня, — сказал он, — но не в моих привычках обсуждать самые интимные свои дела в присутствии посторонних.

— Так вы не прощаете меня? Вы не хотите пожать мне руку перед тем, как я уеду?

— Нет, почему же, если это может доставить вам удовольствие.

И он холодно пожал протянутую ему руку.

— Я надеялся, — начал было Холмс, — что вы не откажетесь поужинать с нами и провести вечер в дружеской беседе.

— Право, вы требуете от меня слишком многого, — возразил достойный лорд. — Я вынужден примириться с обстоятельствами, но вряд ли можно ожидать, чтобы я стал радоваться тому, что произошло. С вашего позволения, я пожелаю вам всем приятного вечера.

Он сделал общий поклон и торжественно удалился.

* * *

— Интересный выдался случай, — заметил Холмс, когда гости ушли. — Он с очевидностью доказывает, как просто можно иногда объяснить факты, которые на первый взгляд представляются почти необъяснимыми. Что. может быть проще и естественнее ряда событий, о которых нам рассказала молодая леди, — событий, самым логическим путем вытекающих одно из другого. И что может быть удивительнее тех выводов, которые можно из них сделать, если смотреть на вещи, скажем, с точки зрения мистера Лестрейда из Скотленд-Ярда.

— Так вы, значит, были на правильном пути с самого начала?

— Для меня с самого начала были очевидны два факта: первый — что невеста шла к венцу совершенно добровольно, и второй — что сразу после венчанья она уже раскаивалась в своем поступке. Ясно как день, что за это время произошло нечто, вызвавшее в ней такую перемену. Что же это могло быть? Разговаривать с кем бы то ни было вне дома она не могла, потому что жених ни на секунду не расставался с нею. Но, может быть, она увидела кого-нибудь? Если так, это мог быть только американец: она провела в Англии слишком короткое время и вряд ли кто-нибудь здесь успел приобрести над ней такое огромное влияние, чтобы одним своим появлением заставить ее изменить все планы. Итак, методом исключения мы уже пришли к выводу, что она могла увидеть американца. Но кто же был этот американец и почему встреча с ним так подействовала на нее? Это мог быть либо возлюбленный, либо муж. Юность девушки прошла, как известно, в дикой среде и в весьма своеобразной обстановке. Все это я узнал еще до рассказа лорда Сент-Саймона. А когда он сообщил нам о мужчине, оказавшемся в церкви, о том, как невеста переменила свое обращение с ним, как она уронила букет — испытанный прием для получения записки, — о разговоре леди Сент-Саймон с любимой горничной и о ее многозначительном намеке на «захват чужого участка» (а на языке золотопромышленников это означает посягательство на то, чем уже завладел другой), — все стало для меня совершенно ясно. Она убежала с мужчиной, и этот мужчина был либо ее возлюбленным, либо мужем, причем последнее казалось более вероятным.

— Но каким чудом вам удалось разыскать их?

— Это, пожалуй, было бы трудновато, но мой друг Лестрейд, сам того не понимая, держал в руках ценнейшее указание. Инициалы, разумеется, тоже имели большое значение, но еще важнее было узнать, что на этой неделе некто с такими инициалами останавливался в одной из лучших лондонских гостиниц.

— А как вы установили, что это была одна из лучших?

— Очень просто: по ценам. Восемь шиллингов за номер и восемь пенсов за стакан хереса берут только в первоклассных гостиницах, а их в Лондоне не так много. Уже во второй гостинице, на Норсамберленд-авеню, я узнал из книги для приезжающих, что мистер Фрэнсис X. Маултон, из Америки, выехал оттуда как раз накануне. А просмотрев его счета, я нашел те самые цифры, которые видел в копии счета. Свою корреспонденцию он распорядился переслать по адресу Гордон-сквер 226, куда я и направился. Мне посчастливилось застать влюбленную пару дома, и я отважился дать молодым несколько отеческих советов. Мне удалось доказать им, что для них же будет во всех отношениях лучше, если они разъяснят всему обществу, и особенно лорду Сент-Саймону, создавшееся положение. Я пригласил их сюда, пообещав им встречу с лордом, и, как видите, мне удалось убедить его явиться на это свидание.

— Но результаты свидания не блестящи, — заметил я. — Он был не слишком любезен.

— Ах, Уотсон, — с улыбкой возразил мне Холмс, — пожалуй, вы тоже были бы не слишком любезны, если бы после всех хлопот, связанных с ухаживанием и со свадьбой, вы оказались бы вдруг и без жены и без состояния. По-моему, мы должны быть крайне снисходительны к лорду Сент-Саймону и благодарить судьбу за то, что, по всей видимости, никогда не окажемся в его положении… Передайте мне скрипку и садитесь поближе. Ведь теперь у нас осталось нерешенной только одна проблема — как убить время в эти темные осенние вечера.



Желтое лицо

Шерлок Холмс, уступая моим просьбам, однажды ранней весной отправился со мной в парк на прогулку. Первая, еле заметная зелень пробивалась на ветках вяза, а липкие почки каштанов разворачивались в первые пятиконечные листья. Целых два часа мы бродили по парку, не произнося при этом ни единого слова, как и подобает двум людям, хорошо знающим друг друга. Когда мы вернулись на Бейкер-стрит, было без малого пять.

— Простите, сэр, — сказал мальчик-слуга, открывая нам дверь. — Приходил один джентльмен… он спрашивал вас, сэр.

Холмс посмотрел на меня укоризненно.

— Вот к чему приводят дневные прогулки! — сказал он. — Джентльмен ушел?

— Да, сэр.

— А ты предлагал ему зайти подождать?

— Да, сэр, он зашел.

— И долго он ждал?

— Полчаса, сэр. Это очень беспокойный джентльмен, сэр. Все время, пока он был здесь, он шагал по комнате взад и вперед и даже топал ногами. Я был в прихожей, сэр, и потому не слыхал, говорит ли он какие слова или нет. Наконец он выбегает в коридор и кричит: «Да придет ли когда-нибудь этот человек?» Так он и сказал — слово в слово, сэр. «Подождите еще немножко», — говорю я. «Ладно, подожду, — говорит он, — но не здесь, а на свежем воздухе, потому что здесь я задыхаюсь! Я скоро приду обратно». И не слушает никаких уговоров.

— Хорошо, хорошо. Ты сделал все, что мог, — сказал Холмс, и мы вошли в нашу комнату. — Впрочем, это очень досадно, Уотсон, — продолжал мой друг. — Я так соскучился без работы, а, судя по нетерпению этого человека, дело было важное. О! Это не ваша трубка на столе. Должно быть, оставил ее он. Прекрасный старый брайер с хорошим длинным мундштуком, из тех, что у табачных торговцев зовутся янтарными[36]. Интересно, сколько настоящих янтарных мундштуков найдется во всем Лондоне? Некоторые считают, что если в янтаре есть мушка, это и значит, что он настоящий. Потому-то и появились промышленники, которые специально занимаются тем, что вставляют фальшивые мушки в фальшивый янтарь… Да, но этот человек, очевидно, был сильно расстроен, если забыл здесь трубку, которая так дорога ему.

— Откуда вы знаете, что она ему дорога? — спросил я.

— Новая стоит, по-моему, семь с половиной шиллингов. Теперь, как видите, трубка дважды была в починке: сначала чинили деревянную часть мундштука, потом янтарную. Легко заметить, что оба раза ее скрепляли серебряными кольцами, которые стоят дороже самой трубки. Нужно высоко ценить свою трубку, чтобы подправлять ее снова и снова, вместо того чтобы купить за те же деньги новую.

— Что-нибудь еще? — спросил я, видя, что Холмс вертит трубку в руке и рассматривает ее со свойственной ему вдумчивостью.



Он поднял трубку и постучал по ней длинным, тонким указательным пальцем, как профессор анатомии, читающий лекцию о какой-нибудь кости.

— Попадаются иногда необычайно интересные трубки, — сказал он. — За исключением часов и шнурков для ботинок, никакие предметы не обладают такой ярко выраженной индивидуальностью. Указания, имеющиеся на этой трубке, однако, не очень характерны и не очень важны. Ее владелец, по-видимому, человек мускулистый, левша, с превосходными зубами, беззаботный в своих привычках и довольно зажиточный.

Все эти сведения мой друг сообщал весьма небрежно. Но я заметил, что он искоса глядит на меня: хочет убедиться, слежу ли я за ходом его рассуждений.

— Вы считаете, что он человек состоятельный, лишь на том основании, что у него семишиллинговая трубка? — спросил я.

— Это табачная смесь Гросвенора, по восьми пенсов за унцию, — ответил Холмс, слегка выколачивая трубку себе в ладонь. — Так как он мог бы курить прекрасный табак, стоящий вдвое дешевле, ясно, что он не имеет нужды в экономии.

— А прочие ваши выводы?

— У него привычка закуривать трубку от ламп или газовых горелок. Вы можете видеть, что она довольно сильно обгорела с одной стороны. Спичкой ее так не обожжешь. Зачем человек будет держать спичку сбоку от трубки? Другое дело, если прикуривать, пользуясь лампой. Тут уж чашечка трубки непременно обуглится. Обуглилась она только с правой стороны. Из этого я делаю вывод, что ее хозяин — левша. Попробуйте прикурить свою трубку от лампы. Так как вы не левша, вы, естественно, поднесете к огню левую сторону трубки. Конечно, порою можете поступить иначе, но то будет чистейшая случайность. А эту трубку прикуривали всегда с правой стороны. Затем, вот, он прокусил мундштук насквозь. Это может сделать только сильный, энергичный человек, обладающий отличными зубами… Но если я не ошибаюсь, я слышу его шаги по лестнице. Сейчас мы получим кое-что более интересное для изучения, чем его трубка.

Минутой позже наша дверь распахнулась и в комнату вошел высокий молодой человек. На нем был хороший, строгого покроя темно-серый костюм. В руке он держал коричневую фетровую широкополую шляпу. Я бы дал ему лет тридцать, хотя на самом деле он, пожалуй, был немного старше.

— Прошу прощенья, — сказал он, слегка смутившись. — Я, очевидно, должен был постучать. Да, конечно, я должен был постучать. Но дело в том, что я немного расстроен, — в этом всё! — Он провел рукой по лбу, как человек, у которого слегка кружится голова, и скорее упал, чем сел на стул.

— Я вижу, что вы не спали ночи две, — сказал Холмс добродушно. — Это истощает нервы больше, чем работа, и даже больше, чем развлечения. Разрешите спросить, могу ли я чем-нибудь помочь вам?

— Мне нужен ваш совет, сэр. Я не знаю, что делать, и мне кажется, что вся моя жизнь разбита.

— Вы хотите, чтобы я вам помог в качестве консультанта-детектива?

— Это — само собой. Но, кроме того, мне хочется знать ваше мнение… Вы человек большого ума, бывалый, знающий жизнь… и я хотел бы, чтобы вы научили меня, что мне делать. О, как бы мне хотелось, чтобы вы научили меня!

Он говорил короткими, резкими, отрывистыми фразами, и мне казалось, что вообще говорить ему было мучительно трудно и что он большим усилием воли преодолевает свое нежелание высказываться.

— Это очень деликатный вопрос, — сказал он. — Никто не любит говорить о своих домашних делах с посторонними. Это просто ужасно — обсуждать поведение жены с двумя людьми, которых ты раньше и в глаза не видел. Да, это ужасно! Но я уже дошел до последней крайности и так нуждаюсь в хорошем совете.

— Дорогой мистер Грант Монро… — начал Холмс.

Наш посетитель вскочил со стула.

— Как! — вскричал он. — Вы знаете мое имя?

— Если вы хотите сохранить инкогнито, — сказал Холмс улыбаясь, — я посоветовал бы вам не писать своего имени на подкладке шляпы или хотя бы повернуть ее так, чтобы ваш собеседник не видел надписи. Я хотел сказать, что мой друг и я выслушали немало удивительных секретов в этой комнате и имели счастье внести мир во многие встревоженные души. Я уверен, что того же мы достигнем и нынче. Так как может оказаться, что нам необходимо спешить, я попрошу вас немедленно сообщить мне все факты.

Наш гость снова провел рукой по лбу, и можно было видеть, как трудно ему начать свою речь: каждый жест, каждое движение лица выдавали в нем человека скрытного, сдержанного, гордого, склонного скорее прятать свои раны, чем выставлять их напоказ. Но внезапно, яростно взмахнув кулаком, как бы отбрасывая в сторону всякую сдержанность, он начал.

— Вот к чему сводятся факты, мистер Холмс, — сказал он. — Я женат уже три года. Все это время жена и я очень любили друг друга и были вполне счастливы. Мы ничего не скрывали один от другого — ни мыслей, ни поступков. Но вот — с прошлого понедельника — какая-то преграда встала вдруг между нами. В мыслях моей жены, в ее жизни появилось что-то неизвестное мне. И теперь я знаю о моей жене не больше, чем о любой женщине, которая прошла мимо и случайно толкнула меня на улице. Мы стали чужими друг другу, и я хочу знать — почему… Прежде чем рассказывать дальше, мистер Холмс, я хотел бы обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство. Эффи меня любит, можете в этом не сомневаться. Она любит меня всем сердцем и никогда не любила больше, чем теперь. Я это знаю. Я это чувствую. Я не хочу об этом спорить. Ведь бывает же у мужчины уверенность в том, что женщина любит его! Но между нами встала тайна, и если она не раскроется, наши прежние отношения никогда не вернутся.

— Будьте любезны сообщить мне факты, мистер Монро, — сказал Холмс с некоторым нетерпением.

— Я расскажу вам то, что я знаю об Эффи… Когда я впервые встретился с ней, она была вдова, хотя и очень молодая. Ей было всего двадцать пять лет. Звали ее миссис Хиброн. Она уехала в Америку совсем молоденькой и жила в городе Атланта. Там она вышла замуж за этого Хиброна, адвоката с хорошей клиентурой. У них был ребенок, но вспыхнула эпидемия желтой лихорадки — и муж и ребенок умерли. Я видел свидетельство о смерти Хиброна. Все эти несчастья внушили ей отвращение к Америке, она вернулась оттуда и жила с незамужней теткой в Пиннере, в Миддлсексе. Я должен упомянуть, что после смерти мужа ей осталось хорошее наследство, примерно четыре с половиной тысячи фунтов, с которых она получала семь процентов дохода. Эффи прожила в Пиннере только полгода, когда я встретил ее. Мы полюбили друг друга и через несколько недель повенчались.

Я сам торговец хмелем. Доход мой составляет семьсот-восемьсот фунтов в год, так что мы оказались недурно обеспеченными. Мы сняли за восемьдесят фунтов в год хорошую дачу в Норбери. Местечко это, хоть и расположено под самым городом, ничем не отличается от деревни. Чуть выше нашей дачи стоят два дома и гостиница, а по другую сторону поля, на отлете, — коттедж, обращенный к нам фасадом. Кроме этих домов нет ни одного строения ближе, чем на полдороге к станции.

В осенние и зимние месяцы я часто бываю в городе по делам, но летом занят меньше. Мы в нашем загородном домике были счастливы так, как только можно желать. И до этой проклятой истории ничто не омрачило нашей жизни…

Надо вам сказать, что когда мы поженились, моя жена передала мне все свое состояние — отчасти против моей воли, потому что мне было бы очень тяжело пользоваться ее деньгами, если мои дела пойдут плохо. Однако она настояла на своем. Вдруг, примерно шесть недель назад, она обратилась ко мне с такими словами:

«Джек, когда вы брали мои деньги, вы говорили, что я могу в любое время взять сколько мне будет нужно».

«Конечно, ответил я. — Эти деньги — ваши».

«Ну так вот, — сказала она. — Мне нужно сто фунтов».

Я немного удивился, но подумал, что речь идет просто о новом платье или о чем-нибудь в этом роде.

«Для чего?» — спросил я.

«О, — ответила она в замешательстве, — вы сказали, что будете только моим банкиром, а банкиры ведь никогда ни о чем не спрашивают, вы же знаете».

«Если деньги вам действительно нужны, вы их получите».

«Да, конечно, они мне нужны».

«И вы не скажете зачем?»

«Когда-нибудь потом, Джек, не сейчас».

Таким ответом мне и пришлось удовлетвориться, хотя до тех пор она ничего от меня не скрывала. Я дал ей чек и больше не думал о нашем разговоре. Может быть, этот случай и не имеет никакого отношения к тому, что произошло впоследствии, но мне сдается, что все-таки нужно упомянуть и о нем.

Да, как я только что сказал вам, неподалеку от нашего дома есть коттедж. Нас разделяет только поле, но чтобы добраться до коттеджа, нужно пройти по дороге и затем свернуть на тропинку. Небольшой еловый лесок находится как раз позади коттеджа, и мне очень нравилось гулять там, потому что я вообще люблю деревья. К сожалению, все эти восемь месяцев в коттедже не было жильцов, и мне прямо было жаль, что он так долго пустует, — такой это хорошенький, милый двухэтажный домик, со старомодным портиком и весь обвитый жимолостью. Не раз, останавливаясь перед ним, я думал, какая уютная маленькая усадьба вышла бы из него.

И вот вечером, в прошлый понедельник, во время прогулки я вижу: выезжает на дорогу пустой фургон, а на лужайке перед крыльцом лежит груда ковров и разных вещей. Мне стало ясно, что коттедж наконец сдан. Я было прошел мимо, а потом остановился и, как это водится, от нечего делать стал глядеть и раздумывать, какие такие люди будут жить по соседству с нами. И пока я смотрел, я неожиданно заметил в одном из верхних окон лицо человека, следившего за мной.

Я не знаю, что особенного было в этом лице, мистер Холмс, но у меня мурашки по телу побежали. Издали я не мог разглядеть его, но мне почудилось в нем что-то противоестественное, нечеловеческое. Под этим впечатлением я хотел подойти поближе, чтобы выяснить, кто следит за мной. Но в ту же минуту лицо внезапно исчезло, как будто человека оттащили назад, в темноту комнаты. Я простоял минут пять, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Не могу вам сказать, было ли это лицо мужчины или женщины. Я стоял чересчур далеко. Больше всего меня поразил его мертвенный, свинцово-желтый цвет. Застывшее и оцепенелое, это лицо отталкивало своей ненатуральностью. Я был так встревожен, что решил разузнать подробнее о наших новых соседях. Поднявшись на крыльцо, я постучал в дверь, которую мне тотчас же открыла высокая худощавая женщина с неприятной, прямо-таки отталкивающей физиономией.

«Что вам нужно?» — спросила она с резким шотландским акцентом.

«Я ваш сосед, живу вон там, — сказал я, кивая в сторону своего дома, — и вижу, что вы только что въехали. Не могу ли я помочь вам чем-нибудь?»

«Будете нужны — позовем!» — сказала она и захлопнула у меня перед самым носом дверь.

Рассерженный грубым отпором, я пошел домой. Весь вечер, хотя я пытался думать о другом, мысли мои невольно возвращались к лицу, мелькнувшему в окне, и к этой дерзкой женщине. Жене я решил ничего не говорить: женщина она нервная, легко расстраивается, и незачем; мне тревожить ее моими неприятными впечатлениями. Только ложась спать, я вскользь заметил ей, что коттедж теперь занят. Она ничего не ответила.

Я сплю обычно очень крепко. В нашей семье считается, что разбудить меня ночью невозможно, и это у нас предмет постоянных шуток. Но в ту ночь, быть может, слегка возбужденный всем увиденным, я спал гораздо более чутко, чем обычно. В полусне я смутно ощущал, что вокруг меня что-то происходит. Постепенно до моего сознания дошло, что жена моя встала, надевает накидку и шляпку. Я уже готов был сквозь сон выразить что-то вроде протеста или удивления, но, полуоткрыв глаза, вдруг увидел ее лицо, освещенное свечкой, и был так изумлен, что буквально онемел. Такого выражения я не только никогда не видел у нее на лице, но и не предполагал, что оно возможно. Она была смертельно бледна, дышала порывисто и, застегивая свою накидку, украдкой оглядывалась на кровать, чтобы убедиться, не разбудила ли она меня. Затем, думая, что я сплю, она бесшумно выскользнула из комнаты. Через секунду я услышал тихий скрип входной двери. Я сел и стукнул по спинке кровати, чтобы убедиться, что я вправду проснулся, затем вынул из-под подушки часы. Было три часа утра. Что понадобилось моей жене на сельской дороге в такую глухую пору?

Я сидел минут двадцать и ломал себе голову, пытаясь найти какое-нибудь объяснение. Чем больше я думал, тем более необъяснимой и загадочной представлялась мне эта штука. Я все еще находился в полном замешательстве, когда входная дверь снова бесшумно открылась и на лестнице послышались шаги моей жены.

«Где вы были, Эффи?» — спросил я, когда она вошла.

Она содрогнулась всем телом и глухо вскрикнула. И этот крик и эта дрожь встревожили меня больше всего остального: в них я почуял что-то непередаваемо преступное. Жена моя всегда была такая честная и откровенная — я весь похолодел при виде того, как она крадется в свою собственную комнату и вскрикивает и дрожит, когда муж заговаривает с нею.

«Вы не спите, Джек! — воскликнула она, нервно смеясь. — Я думала, ничто не может вас разбудить».

«Где вы были?» — спросил я сурово.

«Я понимаю, как вы удивлены, — сказала она. Когда она расстегивала накидку, я видел, что ее пальцы дрожат. — Никогда прежде я не думала, что со мной может случиться что-нибудь такое. Дело в том, что я начала вдруг задыхаться. Мне был необходим свежий воздух — я бы упала в обморок, если бы не вышла. Я постояла у двери несколько минут, и теперь мне опять хорошо».

Говоря это, она ни разу не взглянула в мою сторону, и голос ее звучал не так, как всегда. Было очевидно, что она лжет. Я ничего не ответил и повернулся лицом к стене, с болью в сердце, весь во власти ядовитых сомнений и подозрений. Что скрывала от меня жена? Где она была? Я чувствовал, что не успокоюсь, пока не буду знать все, но не хотел расспрашивать ее после того, как она уже солгала мне однажды. Остаток ночи я метался и вертелся, придумывая объяснение за объяснением, одно другого невероятнее.

В этот день мне следовало отправиться в город, но я был так взволнован, что не мог заниматься делами. Моя жена тоже казалась расстроенной. По тем вопросительным взглядам, которые она бросала на меня, мне было ясно: она понимает, что я не поверил ее выдумке, и не знает, как ей держаться со мной. Во время завтрака мы почти не обменялись ни словом, а сразу после него я вышел прогуляться, чтобы обдумать всё на свежем утреннем воздухе.

Я дошел до Хрустального дворца, провел час на его территории и вернулся в Норбери к часу дня. Случилось так, что, идя мимо коттеджа, я приостановился взглянуть на окна — не увижу ли мельком то странное лицо, что выглянуло оттуда накануне. Вообразите себе мое изумление, мистер Холмс, когда дверь внезапно открылась и оттуда вышла моя жена!

Я просто оотолбенел, увидев ее, но мои чувства были ничто перед теми, которые выразило ее лицо, когда наши глаза встретились. На один миг мне показалось, что жена хочет укрыться в доме, но, видя, как бесполезно всякое бегство, она пошла вперед с побелевшим лицом и испуганными глазами, выражению которых так противоречила улыбка на ее губах.

«Ах, Джек, — сказала она, — я только что заходила узнать, не могу ли я чём-нибудь помочь нашим новым соседям. Почему вы на меня так смотрите, Джек? Вы не сердитесь на меня?»

«Так, — сказал я. — Это здесь вы были ночью?»

«Что вы хотите сказать?» — воскликнула она.

«Вы приходили сюда, я уверен. И что это за люди, которых вы посещаете в такое время?»