То кладбище Марьиной Рощи,
Где нынче всеобуча пункт,
Имеет разрыхленный грунт,
В нем влажные, тленные мощи.
А зелень здесь, будто на даче.
По пояс учебный окоп
Копает боец. Но задаче
Мешает откопанный гроб.
Бежать мне от смерти куда?
По совести — больше не надо:
Вперед на большие года
Довольно смертей Ленинграда.
Меня-то какие причины
От смерти спасали в бою?
В Москве я. О смерти Марины
За чаем от вас узнаю.
Вот — о совпаденьях рассказ.
Что в жизни случайностей проще:
Ее — я услышал от вас —
Вы видели в Марьиной Роще.
Июль — сентябрь 1942. Марьина Роща.{342}
343. «Хочу понять основу всех основ…»
1
Хочу понять основу всех основ —
Понять себя и собственную совесть.
Что значит толкователь снов
Тюремных дней раскрывшаяся повесть.
29 августа 1943
2
Мне дана (начну сначала,
С пребыванья в одиночке, не спеша)
Кружка с кошкой, чтобы не скучала
Без людей томящаясь душа.
3
Одиночка — значит — не шали:
Люди сгинули, в пространство канув;
Функцию соседей обрели
Двое суетливых тараканов.
4
Прошлого зияющая рана,
Правосудья тяжкого весы…
Из-под табурета таракана
Выставились черные усы.
Суток нет: не поздно и не рано —
Нет часов — отсутствуют часы.
5
Но зато присутствует пространство —
Времени ревнивый враг.
Одиночка — символ постоянства
Площадью в один квадратный шаг.
6
Вот одна из тюремных основ —
Эта смена постов караула:
Через каждую пару часов
Нарастание адского гула.
Павел Первый, российская Мальта:
Не жалея подметок, печатают так,
Что, как гром, этот гатчинский шаг
Отражается на асфальте.{343}
344. Из цикла «1 сентября»
На Лубянке с месяц я уже
И сижу без Ваших писем, Кити,
Вы из камер, что на третьем этаже,
В сорок третью напишите.
Но не даст мне почтальон московский
Даже на конвертик Ваш взглянуть,
Предлагал же в песне Исаковский
Написать куда-нибудь.{344}
345. «Кончилось следствие. Сколько пустой чепухи…»
Кончилось следствие. Сколько пустой чепухи.
И как неважно строчит пресловутая эта машина.
Здесь не имели успеха стихи,
И незнакомкой уходит со мною Марина.
Глупый законник, окончив последний допрос,
Принял вполне дружелюбную позу:
— Что вам стихи, — наставительно он произнес, —
Лучше на воле примитесь за прозу.
Август 1943
346. Из цикла «Фауст II»
Есть в Ленинграде старинный, осанистый дом —
Против Стремянной, на улице ныне Марата,
Жил здесь Радищев и в нем
Книгу свою отпечатал когда-то.
«Путешествие из Петербурга в Москву» —
Урна целебного яда.
Я дописал к нему двадцать шестую главу,
Где рассказал, что такое зима и блокада.
Ваши труды, Александр Николаич, увы,
Видно, имеют дурную изнанку:
Так — с кнутобойцем Шешковским спозналися Вы,
Я угодил на Лубянку.{346}
347. «Мне опять готовиться в дорогу…»
Мне опять готовиться в дорогу
В те края, где выстрелы и снег.
Стало быть, воинственному богу
Нужен беспокойный человек.
Белую, ямщицкую равнину
Песней наполняет ветерок:
— Я не скоро этот мир покину,
Мне еще не выпал срок.
На снегу не красною, а черной
Кажется пролившаяся кровь.
Никогда веселой и покорной
Для любимой не была любовь.
Сколько по сугробам ни броди,
Стежка оборвется где-нибудь.
Доброй памятью меня прости,
Сердцем ласковым — не позабудь
4-6 ноября 1943
БОРИС СМОЛЕНСКИЙ
Борис Моисеевич Смоленский родился в 1921 году в Николаеве. С 1921 по 1933 год семья Смоленских жила в Москве. Отец руководил отделом в «Комсомольской правде», позже редактировал газету в Новосибирске, где в 1937 году был незаконно репрессирован. С детства Борис Смоленский мечтал стать моряком, поэтому после окончания школы поступил на судоводительский факультет Института инженеров водного транспорта. Стихи Смоленский начал писать с детских лет, позднее занимался переводами. Одним из первых он открыл для советских читателей стихи Ф. Гарсии Лорки, переводил А. Рембо. В начале 1941 года поэт был призван в армию и оказался в стройбате на берегу Белого моря. С первых дней войны он находился на фронте — в Карелии. Рядовой Борис Смоленский погиб в бою под Медвежьегорском 16 ноября 1941 года.
348. Баллада памяти
Забудешь всё… И вдруг нежданно
Полслова, зайчик на стене,
Мотив, кусочек Левитана —
Заставит сразу побледнеть.
И сразу память остро ранит,
И сразу — вот оно — Вчера!
Так море пахнет вечерами.
Так морем пахнут вечера.
Я не жалею. Только разве,
Года, пути перелистав,
В ночном порту завидя праздник,
Я захочу туда попасть.
Но бог нарек в моем коране:
Дорога ждет. Иди. Пора.
Так море пахнет вечерами,
Так морем пахнут вечера…
1938{348}
349. Ремесло
Есть ремесло — не засыпать ночами
И в конуре, прокуренной дотла,
И в конуре, прокуренной дотла,
Метаться зверем, пожимать плечами
И горбиться скалою у стола.
Потом сорваться. В ночь. В мороз.
Чтоб ветер стянул лицо. Чтоб, прошибая лбом
Упорство улиц, здесь сейчас же встретить
Единственную нужную любовь.
А днем смеяться. И, не беспокоясь,
Все отшвырнув, как тягостный мешок,
Легко вскочить на отходящий поезд
И радоваться шумно и смешно.
Прильнуть ночами к звездному оконцу,
И быть несчастным от дурацких снов,
И быть счастливым просто так — от солнца
на снежных елях.
Это — ремесло.
И твердо знать, что жизнь иначе — ересь.
Любить слова. Годами жить без слов.
Быть Моцартом. Убить в себе Сальери
И стать собой. И это — ремесло.
1938{349}
350. «Полустудент и закадычный друг…»
Полустудент и закадычный друг
Мальчишек, рыбаков и букинистов.
Что нужно мне? Четвертку табаку
Да синюю свистящую погоду,
Немного хлеба, два крючка и леску,
Утрами солнце, по ночам костер,
Да чтобы ты хоть изредка писала,
Чтоб я тебе приснился… Вот и всё.
Да нет, не всё… Опять сегодня ночью
Я задохнусь и буду звать тебя.
Дай счастье мне! Я всем раздам его…
Но никого…
1939{350}
351. «Теряет синий свет окно…»
Теряет синий свет окно,
И день за горизонты канул…
Но я клянусь: мы не вином,
Мы солнцем налили бокалы.
Я пью. И вдруг стакан пролит,
И поджигает край земли,
Пожаром ночь залив.
Пускай огонь, не синева,
Но всё равно, неси, Нева,
Неси меня в залив.
На парусах срывая злобу,
И шторму гаркая: «Не сметь!» —
Вперед, чтоб землю знать, когда глобус,
И чтоб, как глобусом, вертеть…
1939{351}
352. «Снова вижу солнечные ели я…»
Снова вижу солнечные ели я…
Мысль неуловима и странна —
За окном качается Карелия,
Белая сосновая страна.
Край мой чистый! Небо твое синее,
Ясные озерные глаза!
Дай мне силу, дай мне слово сильное
И не требуй, чтоб вернул назад.
Вырежу то слово на коре ли я,
Или так раздам по сторонам…
За окном качается Карелия —
Белая сосновая страна.
1939. Петрозаводск{352}
353. Ночной экспресс
Ночной экспресс бессонным оком
Проглянет хмуро и помчит,
Хлестнув струей горящих окон
По черной спутанной ночи.
И задохнется, и погонит,
Закинув голову, сопя,
Швыряя вверх и вниз вагоны,
За стыком — стыки, и опять
С досады взвоет и без счета
Листает полустанки, стык
За стыком, стык за стыком, к черту
Послав постылые посты…
Мосты ударам грудь подставят,
Чтоб на секунду прорыдать
И сгинуть в темени… И стая
Бросает сразу провода.
И — в тучи, и в шальном размахе
Им ужас леденит висок,
И сосны — в стороны, и в страхе,
Чтоб не попасть под колесо…
И ночь бежит в траве по пояс,
Скорей, но вот белеет мгла —
И ночь бросается под поезд,
Когда уже изнемогла…
И как же мне, дорогою мчась с ними
Под ошалелою луной,
Не захлебнуться этим счастьем,
Апрелем, ширью и весной…
1939{353}
354. Ночной разговор
Переполнен озорною силой,
Щедрый на усмешку и слова,
Вспомню землю, что меня носила,
И моря, в которых штормовал.
Вспомню дни скитаний и свободы,
Рощи, где устраивал привал,
Реки, из которых пил я воду,
Девушек, которых целовал…
По ночам работается лучше,
Засыпают в городе огни…
Над домами, по прозрачным тучам
Бродит месяц, голову склонив.
Я ему открыл окно ночное,
В мире — тишина и синева…
Заходи, поговори со мною —
Долго не видались, старина…
1939{354}
355. Ветреный день
По гулкой мостовой несется ветер,
Приплясывает, кружится, звенит,
Но только вот влюбленные да дети
Смогли его искусство оценить.
Взлетают занавески, скачут ветви,
Барахтаются тени на стене,
И ветер, верно, счастлив,
Что на свете
Есть столько парусов и простыней.
И фыркает, и пристает к прохожим,
Сбивается с мазурки на трепак
И, верно, счастлив оттого, что может
Все волосы на свете растрепать.
И задыхаюсь в праздничной игре я,
Бегу, а солнце жалит, как слепень,
Да вслед нам машут крыльями деревья,
Как гуси, захотевшие взлететь.
1939{355}
356. «Двенадцать. В мире тишина…»
Двенадцать. В мире тишина.
В окне качается луна
Под светлым парусом косым…
Хореем тикают часы,
До черта звезд — не перечтешь…
Приколот кнопками чертеж
К доске, а на него углом
Легли лекала, циркуля…
Большим и темным кораблем
По звездам в ночь идет земля…
Табачный дым (мужской уют)
Плывет над лампой голубой.
Я вынул карточку твою.
Ты здесь. Я помолчу с тобой.
Дымится в печке уголек.
Бинокль на книге прессом лег…
А с моря, угловат и груб,
Летит на город бриз
И завивает дым из труб,
И сыплет звезды вниз…
1939{356}
357. «Пустеют окна. В мире тень…»
Пустеют окна. В мире тень.
Давай молчать с тобой,
Покуда не ворвется день
В недолгий наш покой.
Я так люблю тебя такой —
Спокойной, ласковей, простой…
Прохладный блик от лампы лег,
Дрожа, как мотылек,
На выпуклый и чистый лоб,
На светлый завиток.
В углах у глаз теней покой…
Я так люблю тебя такой!
Давай молчать под тишину
Про дни и про дела.
Любовь, удачу и беду
Поделим пополам.
Но город ветром унесен,
И солнцу не бывать,
Я расскажу тебе твой сон,
Пока ты будешь спать.
1939{357}
358. «Я очень люблю тебя. Значит — прощай…»
Я очень люблю тебя. Значит — прощай.
И нам по-хорошему надо проститься.
Я буду, как рукопись, ночь сокращать,
Я выкину все, что еще тяготит нас.
Я очень люблю тебя. Год напролет,
Под ветром меняя штормовые галсы,
Я бился о будни, как рыба об лед
(Я очень люблю тебя), и задыхался.
И ты наблюдала (Любя? Не любя?),
Какую же новую штуку я выкину?
Привычка надежней — она для тебя.
А я вот бродяжничать только привыкну.
Пойми же сама — я настолько подрос,
Чтоб жизнь понимать не умом, так боками.
В коробке остался пяток папирос —
Четыре строки про моря с маяками.
С рассветом кончается тема. И тут
Кончается всё. Расстояния выросли.
И трое вечерней дорогой бредут
С мешками. За солнцем, за счастьем, за вымыслом.
1939{358}
359. Франсуа Вийон
Век, возникающий нежданно
В сухой, отравленной траве,
С костра кричащий, как Джордано:
«Но всё равно ведь!» — Вот твой век!
Твой век ударов и зазубрин,
Монахов за стеной сырой,
Твой век разобран и зазубрен…
Но на пути профессоров
Ты встал широкоскулой школой…
Твой мир, летящий и косой,
Разбит, раздроблен и расколот,
Как на полотнах Пикассо.
Но кто поймет необходимость
Твоих скитаний по земле?
Но кто постигнет запах дыма,