От автора

«Когда дело доходит до схватки между теми, кто верит в жизнь, и теми, кто верит в смерть, борьбу нужно вести на условиях последних.» (Майкл Маршалл «Соломенные люди»)

В написании этой книги мне помогали многие люди, далекие и близкие, хорошие знакомые и те, с которыми мы ни разу не встречались.
Я выражаю благодарность

Галине за ее наиполезнейшее колдовство;
Александру Москальцу, который на совершенно добровольных началах редактировал текст, отловив немыслимое количество ошибок, фактических, стилистических и грамматических;
Сергею Платову, создателю военно-морских сил «Мира Воды»;
Александру Трубникову, давшему мне немало ценных литературных и технических советов;
хcb, Сергею Русову, Игорю Радюкину и Дяде Мише, пришедших на помощь в самый тяжелый момент и тем весьма способствовавшим;
Друзьям и читателям с форумов www.twow.ru, http://mahrov.4bb.ru, и СамИздата, принявших на себя тяжкий и зачастую неблагодарный труд по вычитке и комментариям;
Андрею Уланову, который не обнадеживал, но поддерживал;
Сергею Анисимову, который дал новое рождение жанру альтернативной истории в России и Сергею Буркатовскому, автору эталонной книги «про попаданца».
Всеволоду Мартыненко, который во многом определил облик дирижаблей «Мира Воды»;
Михею и О.М.С., которые не верили и тем крайне вдохновляли.
А.Трутце, который внятно объяснил, почему артиллерия должна стрелять много;
Господину Зеусу де Рейтеру, демиургу экономики;
Мистеру Харли Таккетману, человеку и мотоциклу, автору отдельного мотоциклетного аэродесантного батальона.
Golosptic, который подсказал немало технических моментов;
Doktorkurgan за многочисленные и полезные рисунки;
Виталию Томилову, конструктору «Ската»;
wolfschanze за организационные нюансы;
Мише Макферсону, теоретику и практику стимпанка;
Р.Кузнецову за прекрасный ликор;
Андрею Мартьянову за латинский текст;

Отдельно я хотел бы отметить помощь Александра Борисовича Поволоцкого и обратить внимание на его подвижническую деятельность по организации музея военно-полевой медицины.
http://tarkhil.livejournal.com/
И.Николаев


Игорь Николаев.

Железный Ветер

«Ведь это мой мир, мой прекрасный мир, Царство радости светлой моей — От сверкающих льдов заполярных краев До тьмы любовных ночей.» Джек Лондон
«Сей смуту и на волю выпускай жестоких псов войны» Уильям Шекспир «Юлий Цезарь»
Часть 1. Вторжение

Глава 1. Псы войны

1959 год, 4 августа, день первый

Прекрасный солнечный день летом в Атлантике — это нечто совершенно особенное, на грани между сказкой и явью. Когда солнце висит в пространстве, даря ровное тепло и покой, когда лишь волны, выбегающие из-под форштевня, колеблют прозрачно-зеркальную гладь океана, в такие мгновения хочется отбросить условности, лечь навзничь на гладкую деревянную палубу и смотреть в бесконечную даль голубого неба, не думая вообще ни о чем. Как инженер-специалист по глубоководному бурению и прокачке пневмосистем Сергей Дориков мог бы дать точную оценку прозрачности воды по диску Секки или даже шкале Хазена, но предпочитал просто наслаждаться погодой и личным счастьем.

Удовольствие от погоды и моря было тем острее, чем ближе был пункт промежуточной остановки для «Гордости Франкфурта», он же конечный для Сергея — третья база подводного комплекса «Экстаз», построенного консорциумом Джейсона Райана еще в начале сороковых. Теперь «Экстаз» был перекуплен североамериканским «Таггарт океаник», который намеревался переоборудовать развлекательный и исследовательский комплекс под буровую и комбинат первичной переработки руд платиновой группы. Созданный специально для этого мегапроекта консорциум с «Таггарт» во главе собирал профессионалов по всей Европе, а тридцатитысячетонный теплоход «Гордость Франкфурта» в каждом плановом рейсе перевозил десятки ценных специалистов по всем видам подводных работ, пересаживая их на «лифтовые» батискафы прямо над «Экстазом».

Отменное жалование, важная веха в послужном списке, полезный опыт… И полгода вахты под почти километровой толщей с редкими плановыми подъемами на «подышать атмосферой».

Дориков вдохнул полной грудью свежайший, чистейший воздух — неописуемую смесь бодрости и пряного аромата морской соли. Обычный набор технических запахов судна — металл, масло, газойль остались где-то в стороне, совершенно не чувствуясь.

— Мерзкий, мерзкий запах… Отвратительная посудина… — пробурчала под нос проходившая мимо старушка, наверное, очередная грымза из старой русской аристократии. В последние пару десятилетий у этой публики прочно вошло в привычку совершать по несколько путешествий в год из Евразии в Америку и обратно. Чопорная, высокомерная, затянутая от пяток до бровей во что-то белое, кружевное и бесформенное. И, конечно же, с непременной собачкой на руках — несчастным карликовым существом, замотанным в муфту. Старушенция влачила свое бренное тело по палубе вдоль борта, негромко, но свирепо порицая океан, корабль и беспутную молодежь, забывшую устои предков. Собачка высунула язык и страдала.

Блюстительница устоев была так комична, что Дориков против воли улыбнулся, затем понял, в чей адрес направлены упреки в аморальности, и улыбнулся еще шире.

С Ксенией, внештатным художником «Евразийского ГеоАльманаха» он познакомился четыре дня назад, еще в порту, пока они ожидали посадки в огромном зеркальном куполе «Океанического Вокзала» во французском Бресте.

Вокруг шумела многонациональная толпа — отправляющиеся и прибывающие, встречающие и провожающие, люди все мыслимых возрастов, национальностей и цветов кожи, но «медово-красную девушку», как он сразу назвал ее про себя, в огненно-красном платье и с медово-русого цвета волосами до плеч, Сергей увидел сразу. Увидел, обменялся парой слов под пустяковым предлогом и почувствовал, что давно разменянный пятый десяток, взрослый сын, неудачный брак — все это суета сует. И вообще может быть в его возрасте и поздно начинать новую жизнь, но никогда не поздно проверить — так ли это.

Дориков, как и положено человеку его профессии, был решителен и быстр на подъем. По случайному и счастливому стечению обстоятельств Ксения направлялась туда же, куда и он — к «Экстазу», делать серию зарисовок быта подводников и морского дна во всем его разнообразии. Как сугубый технарь Сергей искренне не понимал, кому нужна живопись в век фотографии, моментальной и движущейся, но, там же, в торговом комплексе «Вокзала», он купил роскошный набор художника легендарной торговой марки «Всегда готов». Краски и прочие принадлежности в скромной коробке с «Патером»[1] действительно были великолепны, они безотказно служили владельцу в любое ненастье и, судя по рекламному листку, даже под водой. Но и стоило это чудо химической промышленности нереальных денег, на которые еще легла наценка «Вокзала». Старейший порт гражданского подводного флота, свято берег образ заведения достойного, почтенного, элитарного, и потому допускал торговцев под свою реставрированную крышу с очень большим разбором.

Красивая женщина, совместное путешествие, роскошный подарок, казалось, само небо благоволит ему.

Но… На пути благих порывов души Сергея колкими терниями выросли громоздкие принципы общественной морали. Разумеется, пятидесятые — не сороковые и тем более не двадцатые, когда мужчина и женщина непременно должны были быть представлены друг другу, а встречи проистекали исключительно в сопровождении бдительных родственников. Просто так, признавшись в симпатии и сделав свой подарок, он рисковал уподобиться провинциальному купчишке средней руки. Для полной картины оставалось только провозгласить сакраментальное «едем к цыганам!».

Поэтому подарок отправился ждать лучших времен в его багаже. Предстояла осада по всем правилам сложного, отточенного веками искусства флирта, проходящего по тонкой грани между взаимной симпатией и суровым этикетом «людей из общества».

Ксения приветственно кивнула ему, на плече у нее висели походный мольберт и легкий переносной радиоприемник, художница выбирала позицию для пробной зарисовки. Несколько мгновений Сергей колебался — продолжить ли общение или не нарушать творческое уединение, но первое безоговорочно победило.

— Здравствуйте, — сказал он, подойдя к ней.

Девушка тепло улыбнулась в ответ и легко, непосредственно ответила:

— Как замечательно, сейчас вы мне поможете! Я буду рисовать с вас настоящего морского волка!

Дориков почувствовал, как сердце дрогнуло, на мгновение сбившись с ритма. Но следовало быть крайне осторожным, за ее милой непосредственностью могла стоять лишь простая симпатия к приятному попутчику.

— Ну, какой же я волк, — усмехнулся он в ответ, — я скорее «осьминог».

Она недоуменно подняла бровь, он поспешил объяснить:

— Так уже лет сорок называют нас, глубоководников. Еще когда сошел на воду первый гражданский «ныряльщик» Райана. Дескать, как осьминоги — ползаем по дну и собираем для своих гнезд разные предметы. А военные подводники, соответственно — «крабы».

— Нет, осьминог — это не романтично, — капризно надула губы Ксения, — я нарисую настоящего морского волка! Скорее, нужно сделать первые наброски пока дирижабль не прошел мимо, его обязательно нужно зарисовать вместе с вами, так композиция будет закончена.

Спохватившись, Дориков обозначил легкое движение рукой, предлагая принять ее ношу. Девушка благосклонно позволила ему взять приемник, но мольберт оставила. Сергей аккуратно поставил аппарат на какую-то приземистую техническую пристройку — скорее всего блок вентиляционных шахт — закамуфлированную панелями «под бамбук», в японском стиле. Включил, стараясь не сбить прежнюю настройку, и маленький, но мощный динамик чуть скрипнув, издал громкую, пронзительную трель саксофона. Играло что-то американское, с отчетливыми джазовыми мотивами, удивительно гармонирующее с окружающим миром и его собственным радужным настроением.

— Сергей, посмотрите, как красиво! — Ксения восхищенно указывала вверх. На мгновение Дорикову показалось, что сейчас, охваченная избытком чувств, она запрыгает на месте подобно маленькой девочке.

Он посмотрел вверх. Действительно, «Гинденбург», как и обещал вчера капитан, проходил над ними, даже ниже обычных четырех-шести сотен метров, считавшихся рабочей высотой тяжелых дирижаблей. Пассажирский гигант лениво шинковал воздух огромными винтами.

Пятипалубное чудо немецкого дирижаблестроения было величаво и монументально, как и положено представительской машине, купить билет на которую может позволить себе лишь несколько тысяч человек на всем земном шаре.

Окружающие оживились, раздались приветственные возгласы, многие оживленно замахали руками. Даже чопорная дама с собачкой указывала в небо рукой затянутой в кружевную перчатку. Оказалось, что «Гинденбург» поднял приветственный флаг — процедура ранее стандартная при встрече судов представительского класса, но уже почти три десятилетия как необязательная. Тем не менее, капитаны старой закалки, к каковым, несомненно, относился командир дирижабля-гиганта, обычай свято блюли. Разумеется, «Гинденбург» ничего не поднимал, да и не мог поднять по техническим причинам. По правому борту снежно-белой полосой было спущено огромное полотнище без всяких символов и надписей — давний знак добрых намерений и пожелания удачного пути.

«Гордость» издала длинный протяжный гул главного судового ревуна, приведший в экстаз многочисленную детвору. Высоко над рубкой неожиданно полыхнуло огненно-яркое, прекрасно заметное даже в этот пронзительно-солнечный день пламя салюта «по форме три» — сиренево синий, красный, изумрудно-зеленый.

Дориков одобрительно усмехнулся в усы. Да, капитан «Гордости» превзошел самого себя, на древний обычай он ответил еще более древним — приветствие фейерверком было давным-давно исключено даже из «Фламандского» статута мореходства, а вот смотри-ка. Старый морской волк и помнил, и припас соответствующие заряды, и оперативно приказал организовать стрельбу из файр-бомбомета.

Хороший капитан, хороший корабль, хорошая жизнь.

Инженер посмотрел на улыбающуюся, безмятежно счастливую Ксению и тоже почувствовал себя очень-очень счастливым человеком.

Саксофон, вытягивавший финальную, уходящую уже в ультразвук ноту внезапно захлебнулся, утонул в пронзительном вое помех. Приемник захрипел, защелкал и умолк. Мгновение Сергей недоуменно смотрел на него, а затем почувствовал резкий укол в левом запястье. Толстая синяя искра опоясала металлический браслет наручных часов, больно обжигая кожу.

Мерная, едва заметная дрожь корабельного корпуса, двигатели словно пошли вразнос, то выдавая на валы полную мощность, то работая почти вхолостую.

Повсюду, на палубе люди вскрикивали, трясли руками, отбрасывали металлические предметы. Ксения пискнула, испуганно взъерошив густую шевелюру, резко бросила на палубу какой-то сверкающий предмет. С легким стуком по доскам покатилась заколка для волос. Пальцы девушки дрожали, легкий дымок поднимался от ее густых русых прядей.

Вновь включился приемник, но теперь он издавал лишь мерное, на одной ноте гудение.

— Сергей… — растерянно произнесла Ксения.

И Дориков, забыв обо всех условностях, шагнул к ней, крепко беря за руку. Девушка прижалась к нему, ее била сильная нервная дрожь.

Прямо по курсу сгущалась темная, почти черная гряда низких, мрачных туч. Они появились словно из ниоткуда, конденсируясь прямо из воздуха, звенящего тревогой. Вертикальная молния, яркая, сотканная из множества бледно-сиреневых щупалец, располосовала грозовой фронт. Затем еще одна, и еще. Всполохи небесного огня слились в стробоскопическое мерцание.

И неожиданно закончились.

— Что это все? — почти шепотом спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он, так же тихо, словно опасаясь призвать что-то очень опасное и враждебное.

Гудение радио прекратилось, динамик издал резкий щелчок и неожиданно произнес череду коротких, рубленых слов на каком-то гортанном языке, незнакомом Сергею.

Zeugen… angriffsspitze…fliegerlos… geheimhaltung…[2]

— Смотри! — воскликнула девушка, указывая ему куда-то за борт, в небо.

Сергей добросовестно уставился по направлению ее указующего пальца, но, сколько ни щурился, ничего не заметил, только какие-то точки на призрачной грани соприкосновения неба и воды. Может быть, птицы, а может быть просто обман зрения.

Пора проверить зрение, подумал он, разумеется, сорок семь — не возраст, но глаза уже не те, что раньше. Новые глаза — это конечно чересчур, но провести коррекцию роговицы не помешало бы.

— Не вижу, — сказал он напряженно.

— Да нет же, — произнесла она, сжимая его ладонь, — посмотри внимательнее, там какие-то планеры. Они как будто водят хоровод над самой водой.

Сергей снова всмотрелся вдаль. Действительно, точки приблизились. Теперь совершенно точно можно было сказать, что это не обман зрения и, пожалуй, не птицы. Разумеется, на таком расстоянии невозможно было рассмотреть никаких деталей, но неизвестные объекты обладали характерными ломаными линиями, выдающими творение рук человеческих. Их расплывчатые силуэты дрожали и трепетали низко-низко, над самой водой, бликуя и отсвечивая полированными плоскостями, как будто и в самом деле стрекозы водили свои охотничьи танцы.

Планеры приближались. В считанные секунды их можно было уже без труда сосчитать и рассмотреть более-менее детально. И тогда Дорикову стало очень… тревожно. По спине прошел морозец, скребя кожу колкими остренькими лапками. Эта же неосознанная тревога охватила всех присутствующих на палубе — неутихающий доселе жизнерадостный шум пассажиров сам собой буквально за несколько секунд сошел на нет, лишь удивленные возгласы да ровный рокот судовых машин нарушали тишину на палубе.

Их было семь, может быть восемь, машин схожих по размерам с двухместными русскими «Витязями» или американскими «Хоуками», идущих косым строем в одну линию, разрезая прозрачный воздух непривычно длинными плоскостями, поблескивая прозрачными каплями фонарей-блистеров.

Прежде всего, планеры приближались очень быстро, невероятно быстро. Дориков был не очень хорошим знатоком воздушных аппаратов, но манера движения, очертания гиропланов и их менее распространенных братьев — гироциклов была ему хорошо знакома. Эти же машины буквально пожирали сотню за сотней метров со скоростью и целеустремленностью небесных акул. Кроме того, инженер не видел ничего сколь-нибудь схожего с привычными движителями — винтами или барабанными приводами. Планеры держались в воздухе, словно велением божьим, лишь странный пронзительный свист, похожий на звук разрываемой плотной бумаги, сопровождал их стремительный полет, разносясь далеко вокруг. Инженер никогда не слышал ничего подобного и, по-видимому, он был не одинок.

Но если отсутствие пропеллеров еще можно было списать на обман зрения или техническую новинку, то сам по себе внешний вид аппаратов даже не столько удивлял и поражал, сколько по-настоящему пугал. Они были странно, неестественно перекошены — кабина сдвинута влево по отношению к центроплану, а сразу за ним с ощутимой асимметрией вправо вырастал уродливый цилиндрообразный «горб» с непонятными выступами, заканчивающийся сложной конструкцией похожей на рулевое оперение, но нестандартных пропорций. Как бы в продолжение «горба» вровень с кабиной, по ее правому борту торчал «пучок» из трех или четырех длинных палочек странного гофрированного вида. Лишь окраска у машин была похожа на обычную, знакомую — серо-синяя, более темная сверху, снизу — светлее, но оттенки краски были более яркими, контрастными.

Группа загадочных планеров (а планеров ли?) вытянулась в линию и выстроила над судном идеальный круг протяженностью в несколько сотен метров. Пронзительный свист-гул наполнил все пространство, и инженер, наконец, понял, почему ему так тревожно.

Окрас машин при всей необычности был схож с окраской военных планеров, а странные «палочки» сбоку кабины — с батареей пулеметов, только со стволами гораздо толще и длиннее.

— А вот еще, — растерянно произнесла Ксения, но Сергей видел и сам. Вторая группа неизвестных машин быстро приближалась с того же направления, что и предыдущие, но эти были заметно больше, симметричные, числом не меньше десятка, они держали курс прямо на «Гинденбург». Словно очнувшись от спячки или растерянности, на «Гинденбурге» замигали огоньки световых сигналов. Видимо, не надеясь на радио, капитан, воздушного гиганта приказал использовать даже сигнальные дымы, и синие шлейфы густой пеленой потянулись по бортам. Видимого ответа не было. Группа над «Гордостью» вновь развернулась в линию, группа, летевшая к дирижаблю, разомкнула строй, охватывая его как огромным серпом.

Толпа на палубе заволновалась, предчувствуя какие-то изменения и неожиданные события. Возгласы «да что это!», «кто они такие?» и «эти вояки со своими полетами совсем распоясались!» слились в один ровный гул.

Странные очертания, полное молчание, «пулеметы», быстрые, идеально точные маневры, отсутствие каких-либо эмблем на машинах. Все сложилось в единое целое.

— Надо уходить… — пересохшими губами прошептал инженер. Девушка удивленно, непонимающе уставилась на него.

— Бежим! — повторил он, крепко хватая ее за руку. Краем глаза он видел, как заканчивают перестроение планеры. На судне завыли сирены «первой готовности», завибрировала палуба — машины увеличивали ход, палубу ощутимо повело — на мостике резко переложили руль.

Резким движением инженер развернул девушку к себе, испуганную, непонимающую, крепко прижавшую к груди мольберт. Ближайший спасжилет был чуть дальше, у трапа на верхнюю смотровую палубу, ближайший плотик еще дальше, на спусковой аварийной лебедке метрах в пятнадцати по борту. Но он опоздал.

Под плоскостями машин направлявшихся к «Гинденбургу» чередой прошли яркие вспышки, быстрые, похожие на сверхновые в образовательных программах по новостнику. И сразу же от них к дирижаблю, быстро, гораздо быстрее даже стремительно скользивших планеров, подобно странным белесым копьям устремились дымные следы, как во время запуска фейерверков на празднике исчисления грехов в Неаполе или на гуляниях в Поднебесной.

Время для инженера остановилось. Он отбросил, оставил за границами восприятия всю несуразность, невозможность происходящего, оставив лишь две мысли. Первая — это нападение. И пусть нападение такое же нелепое и невозможное как атака Кракена из древних морских сказок или пришествие зловещих инопланетян из кинофильма «Далекие контакты», оно совершенно реально. Вторая — он должен спасти ее.

Полет ракет (а теперь уже не оставалось сомнений, что это были именно ракеты) занял лишь несколько мгновений. Мастерство атакующих было велико, а условия запуска идеальными, поэтому дымные «острия» ударили по борту дирижабля одновременно на всем его протяжении, ни одна ракета не миновала цель. Серия взрывов прошла по серо-стальной поверхности, круша прочнейшее комбинированное покрытие и огнеупорные переборки. Несколькими мгновениями спустя громоподобный гул докатился до «Гордости», тяжко ударив по барабанным перепонкам.

Если бы «Гинденбург» был построен как его великий предок, мирно доживающий свой век в музее воздухоплавания в Берлине, он взорвался бы сразу, но огнеопасные наполнители давно уступили место нейтральному газу. Большая часть газовых цистерн была разрушена, но оставшиеся не позволили воздушному кораблю обрушиться вниз. Оставляя за собой густой дымный шлейф, языки пламени и падающие в море обломки, дирижабль начал резко снижаться, сопровождаемый дьявольским хороводом планеров. Немного погодя над ним стали раскрываться крошечные яркие шарики — экипаж и пассажиры покидали дирижабль с помощью индивидуальных спасательных баллонов. От планеров к шарикам беззвучно потянулись тонкие пунктиры, они тончайшими иголками кололи баллоны, и тела под ними.

Сергей этого уже не видел, посреди толпы, впавшей в панику, схватив железной хваткой Ксению, он торопливо натягивал на нее жилет, прихватив прямо к телу руку с мольбертом.

Три аппарата из первой группы прошли прямо над судном, от них отделились темные предметы, похожие на огромные сигары, и устремились вниз, прямо к «Гордости». Корабль уже шел полным ходом, сирены заливались во всю мощь своих механических глоток, на мостике резко рванули штурвал и «Гордость» завалилась на бок, стараясь уйти от беды, падающей с небес. Но и «сигары» неожиданно, изменили направление падения, стремясь к цели подобно живым, мыслящим существам.

Конечно же, Сергей не мог знать и никогда не узнал, что на «Гордость Франкфурта» были сброшены три бронебойные планирующие бомбы оптического наведения старой доброй серии PC750 модернизированные по опыту сражений с линкорами «президентской» серии. На высоте пятидесяти метров сработали пороховые ускорители, разогнавшие снаряды до без малого четырехсот метров в секунду.

Оптимизированная для уничтожения кораблей наподобие «Президент Майкрофт Хаст» с их дециметровыми бронепалубами первая бомба пробила корпус «Гордости» почти на всю высоту, от палубы до киля. С секундным интервалом за ней последовали еще две. «Гордость» едва заметно содрогнулась под тройным ударом, и сразу же вслед за этим строенный взрыв полностью вскрыл подводную часть судна на четверть его длины. Обшивка и большая часть оборудования, оказавшиеся в зоне поражения исчезли, превратившись в крошево металла и пластика.

Оглушительный грохот и удар — вот то, что почувствовал Сергей. Палуба встала на дыбы и резко ударила по ногам, его швырнуло на ограждения. Каким-то чудом он успел ухватиться за поручень одной рукой, другой же обхватил Ксению, только поэтому они оба не оказались за бортом. Прямо в голову ему прилетело что-то небольшое и увесистое, оглушив на несколько секунд

На палубе разверзся подлинный ад. Передняя треть палубы страшно вспучилась, пошла разрывами и лохмотьями искореженного металла, ощетинилась древесными щепками. Были видны огромные буруны, вырывающиеся по бокам, из-за бортов, корабль ежесекундно принимал тонны воды и стремительно уходил под воду со все увеличивающимся креном на нос. Люди метались по кораблю, падали за борт. На глазах у Сергея давешняя старушка споткнулась и покатилась по настилу, пытаясь зацепиться за что-нибудь, собачка тоскливо выла, не в силах освободиться от поводка, увлекаемая вслед за хозяйкой в бездну.

Сергей мотнул головой, сбрасывая пелену с глаз, непослушными пальцами защелкнул последнее крепление на жилете девушки. И сразу же огненная полоса прошла рядом с ним, выбивая искры, пробивая металл и плоть. И еще одна, и еще — планеры кружили над тонущим судном, расстреливая людей на палубе и в воде.

Что-то ударило его в спину, несильно, как будто слегка толкнули раскрытой ладонью. Ноги сразу онемели и подломились. Тяжесть и слабость разлились по всему телу, что-то теплое побежало по пояснице.

— За борт… и плыви… — только и сумел он сказать, чувствуя, как подкашиваются ноги, тяжело оседая на скользкую палубу, мокрую от воды и крови. Разум отказывался признавать случившееся, но тело инстинктом тысячелетней эволюции понимало, что это все…

Она смотрела прямо на него огромными, расширенными глазами, в которых бился смертельный ужас, и Сергей понял, что девушка не видит и не слышит его, ее вообще нет с ним. Все случившееся было слишком неправдоподобным и невозможным, так просто не могло быть, не здесь, не сейчас, не с ней. И ее разум просто отказался воспринимать реальность. Ксения смотрела в пустоту невидящим взглядом, бледные губы дрожали, не в силах вымолвить ни слова.

— Прыгай! — крикнул он ей, хлестнул по щеке. Но вместо крика из горла вырвалось лишь слабое сипение, а вместо удара — слабый толчок. Она пошатнулась и села, обхватив свободной рукой поручень, даже не изменившись в лице.

— Боже мой… — только и сумел сказать он. Теперь пришла боль, безмерная, всепоглощающая, но это было даже хорошо, боль заставила почувствовать отказывающиеся слушаться ноги.

«Гордость» ушла под воду уже наполовину, обезумевшие от ужаса люди метались по палубе, бросались в воду, кто успев схватить жилет или плотик, кто просто надеясь на удачу. А над этим хаосом смертными тенями метались летающие убийцы, неустанно поливая корабль и людей свинцом. Инженер понял, что еще минута, даже меньше, и «Гордость» затонет. Если его любимая останется на палубе, то почти наверняка погибнет. Если же окажется за бортом, то будет призрачный, исчезающее малый шанс, что она останется жить.

И все оставшиеся ему мгновения жизни, вытекающие из тела вместе с кровью из раны, Сергей вложил в три простых движения.

Встать… Ноги не слушаются, ноги не держат, но это ничего… ничего…

Взять ее… обеими руками. Крепко. Изо всех сил…

И выбросив ее за борт, он упал мертвым.

Через полминуты вода, покрытая мазутной и кровавой пленкой, сомкнулась над «Гордостью Франкфурта». На поверхности, среди водоворотов остались обломки надстроек, спасшиеся пассажиры и покачивающиеся на взбаламученных волнах трупы. Сделав прощальный круг, крылатые убийцы потянулись обратно, в ту же сторону, откуда пришли, за исключением одного. Немногие оставшиеся в живых провожали их взглядами с ужасом и ненавистью, надеясь, что это конец страшным испытаниям, но они ошибались.

Два бочкообразных предмета, сброшенные последним планером на небольших парашютах приводнились незаметно и тихо. И через несколько мгновений вспухли полусферами всепожирающего пламени, расходящегося по воде в клубах пара, уничтожая, обращая в пепел все — и живое, и неживое.

Глава 2. Исландия молчит

5 августа, день второй

Блудный сын возвращается домой, улыбнувшись, подумал Виктор. Интересно, ожидать ли упитанного тельца заколотого к приезду любящим отцом?

Тихо шуршали по дорожному покрытию широкие шины, ровно гудела дизельная спарка. Девятивагонный автопоезд приближался к пригородам Мурома, пробивая ночную тьму ярчайшим светом фронтальной батареи галогенов.

Последние четыре месяца не баловали Виктора Таланова бытовым комфортом. Тесные отсеки военных дирижаблей, еще более тесные кабины гиропланов, чуть более свободные, но гнетущие кубрики субмарин. Вездесущие запахи металла, масла и газойля пополам с бензином. Острый аромат жизни балансирующей на грани встречи со смертью. А потом была прокаленная сушь африканских пустошей, где солнце похоже на адский очаг, а природа и люди безжалостны к слабым.

Африка, пожалуй, единственное место на земле, где еще остались голод и нищета. Не недоедание и скверные условия жизни, а настоящий голод, непрерывно собирающий богатую смертную дань. И настоящая нищета, отчаянная, неприглядная, безыскусная.

Но эта земля богата, очень богата. Золото, медь, марганец, платина, хром, алмазы — все то, что движет вперед мир и капиталы. И нефть, очень много нефти — кровь, питающая каждую клеточку цивилизации. Новый металл, смертельно опасный в добыче, но способный раз и навсегда решить проблему нехватки электроэнергии. А еще — контроль над торговыми путями из Атлантики в Пацифиду. Не самая перспективная, не самая главная ключевая точка контроля над Индийским океаном, но в умелых руках и при достаточном количестве боевых дирижаблей-ракетоносцев из Африки можно управлять многотысячным оркестром мировой трансокеанической торговли.

Поэтому на юге Черного Континента не будет мира пока две сверхдержавы — Российская Империя и Североамериканская Конфедерация не разделят эту землю по негласным, но железно соблюдающимся границам. Но до этого еще очень далеко, и ему, Виктору, еще не раз доведется встретить на прохладных улицах российских городов людей с характерным загаром, одетых не по погоде легко, так, словно они до сих пор не могут остыть от жара далекого солнца. Встретить, обменяться понимающими взглядами и разойтись, не проронив ни единого лишнего слова.

Потому что Империя не воюет. И Конфедерация не воюет. Военные расходы растут, сходят со стапелей новые боевые корабли, поднимаются в небо новые аппараты легче воздуха, несущие уже до десяти управляемых ракет. Но войны нет, никто не хочет сражаться вновь, прививка почти столетней давности, превратившая Пруссию в Священный Пангерманский Союз действует по сию пору.

Но все это позади, по крайней мере, на следующие три недели. Заслуженный двадцать один день полновесного внеочередного отпуска за заслуги и успехи, дома, в кругу семьи.

— Простите, я вам не помешаю?

Виктор взглянул на спутника. Тот подсел в двухместное купе на предыдущей остановке, с какой-то непонятной робостью примостился на обитое искусственным бархатом сиденье, почти на самый краешек, крепко прижимая к груди чемоданчик — «дипломат» желтой кожи, да так и застыл в неподвижности, нахохлившись, как воробей, так что Виктор почти забыл о его существовании.

— Нет, — немного удивленно ответил Таланов.

— Замечательно! — с энтузиазмом воскликнул спутник. Немного суетливо он привстал, протянул Таланову руку, уронив при этом чемоданчик, спохватился, наклонился, чтобы поднять, сбросив при этом стакан со столика у окна. Виктор поймал емкость у самого пола, уже заинтересованно наблюдая за эволюциями собеседника. Тот, смутившись окончательно и густо покраснев от смущения, все-таки распределил по купе «дипломат» и себя, с чувством пожал твердую ладонь Таланова.

— Здравствуйте еще раз, — сказал он вновь, теперь более уверенно, — понимаете, я работаю в издательстве, работаю в редактуре и коррекции, привык работать по ночам. Работа, понимаете, серьезная, а ночью тихо, спокойно, знаете ли, не отвлекает ничего, так вот. Такая работа.

Немного заблудившись во всех этих «работах» Таланов молча слушал.

— Вот я и говорю, много езжу и часто работаю по ночам, некоторым неудобно, возмущаются.

Виктор усмехнулся, ему неожиданно очень захотелось сказать смешному суетливому редактору-корректору, что работающий за полночь сосед — это ничего, это нормально. Когда веселые негры гоняли их штабной бронеавтомобиль по равнине, не в состоянии попасть из трех безоткаток — это было неудобно и возмутительно. Пушки были неплохие, французские, но в краях южнее Солсбери считалось хорошим тоном перед стрельбой дунуть добрую порцию китайской мутировавшей конопли, дескать, духи, толкающие пули, так лучше слышат.

— Нет, вы мне не помешаете, — скромно ответил он.

— Это хорошо, это хорошо! — обрадовался спутник. — Кстати, я Марк, Марк Амелякин. Вот так.

С этими словами он открыл портфель. На свет появились стопка исписанных от руки листов, стопка отпечатанных листов, пенал с набором разных канцелярских принадлежностей и наконец большая лампа с аккумулятором. Все это корректор расположил на столике и вооружился толстым красным карандашом, заложив второй за ухо.

Теперь Таланов понял, почему Марк так стеснялся, включенная лампа давала свет почти как маленький прожектор, напрочь забивая уютный свет плафона купе мертвенным сиянием лампы дневного света, модной новинки года. Но возмущаться теперь, после собственного разрешения, было как-то неудобно, ехать оставалось не более получаса, так что Виктор вспомнил услышанное где-то «сильные люди — добрые люди» и решил быть снисходительным к чужим привычкам.

— Извините, привык с детства, — сказал Марк, перехватив его взгляд, — могу работать только при ярком свете. Иначе никак.

— Да ладно, понимаю, — отозвался Виктор. — Над чем работаете?

Вопрос был риторическим, но корректор воспринял его с энтузиазмом, как, похоже, и вообще все, что делал.

— Очень интересный проект, очень любопытный! Иван Терентьев, знаете ли, наверняка доводилось слышать?

Таланов наморщил лоб, вспоминая, имя было знакомым, но как-то ускользало, не даваясь памяти зацепиться. Помнится, чем-то подобным зачитывались ребята на «Нептуне», транспортном «ныряльщике», что вывозил их от мыса Барра.

— Ну, как же, «Гибель Империи», «Гражданская Война» и «Двадцатые годы». Их еще называют «Страшная Трилогия». Неужели вы не читали, это же самые популярные и известные книги последних лет!

— Последнее время я не очень много читал, — дипломатично заметил Таланов. — Времени все не было. Вы рекомендуете?

— Безусловно, безусловно. Это очень интересные произведения, они написаны в новомодном жанре, он называется «альтернативная история», слышали?

— Да, что-то такое слышал, — безразлично отозвался Виктор, теряя интерес к разговору. История, тем более «альтернативная» не числилась в списке его увлечений. Но было поздно, редактор сел на любимого конька, пришпорил вовсю и слезать уже не собирался. Марк даже перестал повторяться.

— Автор описывает иную реальность, интересную, очень тщательно проработанную, но притом совершенно абсурдную, невероятную, я бы даже сказал болезненную. В его придуманном мире освоение Мирового Океана ограничилось простой добычей рыбы…

Таланов удивленно скривился.

— … а Мировая Война случилась в начале нашего века, в десятых годах. Германия ее проиграла, но жестче всего Терентьев обошелся с Россией!

— Она тоже проиграла? — скептически спросил Виктор.

— Если бы! Наше богоспасаемое отечество пало в результате революции, даже двух! В стране разгорелась гражданская война, в результате к власти пришли совершенно безумные, но очень решительные люди. История трилогии заканчивается в середине двадцатых. Книги пользовались огромной популярностью, содержание было абсурдным, но автор так тщательно продумал свою реальность, что в нее поневоле верилось. Совершенно другая история, люди, техника, наконец! Одни только аппараты тяжелее воздуха чего стоят. Никаких гироскопических агрегатов и роторов, подъемная сила возникала за счет крыльев особой формы.

Суворов Петр Иванович

Откуда пошла слава о Борисе

Петр Иванович СУВОРОВ

ОТКУДА ПОШЛА СЛАВА О БОРИСЕ

Уже три-четыре года во время отпуска мы с Борисом плавали по Вороне, ловили спиннингом рыбу; нас хорошо знали мальчишки прибрежных селений, но смутно представляли себе колхозницы, и уж почти ничего не знали о нас колхозники. Все сведения о нас исчерпывались одной фразой: \"Да катаются тут на лодке двое москвичей, жируют и рыбу удочкой с каким-то колесиком ловят\". Вот и всё. А уж делать какую-то разницу между мною и Борисом - об этом и речи быть не могло. Мы оба были просто \"два москвича\".

Но вот к Борису вдруг, в один день пришла такая слава, что о нём узнали все, кто хоть раз побывал на Вороне, в районе между Инжавином и Караулом. Дело было так.

В воскресный день плыли мы в своей лодке вниз по Вороне. Миновав Куликову косицу, мы подплывали к деревне Криволучье. Река тут несётся быстро, петляя между обрывистыми берегами, подмывая их и образуя водовороты. Глубоко в тёмной воде извиваются длинные косы ярко-зелёных водорослей.

Ещё издали мы заслышали песни, гармошку: в Криволучье гуляли. Когда мы миновали последнюю излучину, перед нами открылась деревня, а на берегу реки сидели кучками колхозники. Парни с гармошкой и девчата - отдельно, а солидные колхозники - отдельно.

Как только мы показались на виду, песни и гармоника умолкли и все уставились на нас. Мы подплыли к берегу, поздоровались. Борис остался в лодке, а я взял ведёрко и пошёл в деревню за молоком.

Наверное, прошло не больше получаса, как я вернулся из деревни. Выйдя к реке, я с тревогой увидел, что берег опустел и все сгрудились в тесную кучу около того места, где я оставил в лодке Бориса.

\"Что-то случилось\", - подумал я и быстро пошёл к реке. Лодка стояла на месте, а Борис держал в руках свой спиннинг и что-то рассказывал окружившей его толпе. Кто-то взмахивал руками и ахал, ктото качал головой и чмокал языком, а парни внимательно слушали Бориса, рассматривали спиннинг, катушку, наперебой задавали вопросы.

На дне лодки, в подвёрнутом подсачке, лежал едва поместившийся там огромный красавец жерех. Я впервые видел такого! Когда мы его потом взвесили, в нём оказалось 4 килограмма 700 граммов. Он так запутал блесну в сетке подсачка, что Борис, видимо, не смог её распутать и обрезал леску, оставив блесну с тройником и поводок с грузилом в подсачке.

Когда я подошёл к Борису, он сказал мне, что поймал этого жереха, пока я ходил за молоком. Вот его просят опять закинуть спиннинг и опять поймать \"ещё такую же рыбину\", но его блесна слишком запуталась в подсачке, а другой такой у него нет. Я понял, что Борис не хочет ещё раз забрасывать спиннинг, и поддержал его: нам и так давно пора быть в Карауле, а то мы поздно туда попадём. Так мы и уехали.

Когда мы отъехали от Криволучья, Борис рассказал мне, что сначала к нему приставали ребятишки: \"Ну, кинь, дяденька! Покажи, как вы ловите!\"

Потом подошли взрослые и тоже стали просить забросить и показать, как работает наше \"колесо\". Они слышали об этом, а вот видеть ни разу не приходилось.

Конечно, Борис не мог отказать и без всякой надежды на то, что у него \"по заказу\" схватит какая-нибудь рыбинка, забросил блесну. Не успел он начать подмотку, как у него так рвануло, что от неожиданности чуть не вырвало из рук спиннинг. Когда же он подсек, то сразу почувствовал, что блесну схватил большой хищник. Леска туго натянулась, удилище согнулось. Он включил тормоз, катушка затрещала. Все обступили его.

В это время жерех выскочил высоко из воды, дал \"свечу\" и с грохотом шлёпнулся обратно. Все ахнули: решили, что рыбина ушла. Потом, видя, как Борис медленно, но настойчиво подматывает туго натянутую леску, закричали: \"Есть, есть! Не сорвалась!\"

Борис несколько раз подводил жереха близко к лодке, пытался подхватить его в подсачек, но это удалось ему не сразу: подсачек был не по рыбе. Вся деревня переживала борьбу с жерехом и дружно ахала при каждой неудачной попытке захватить жереха в подсачек.

Когда наконец жерех был подцеплен подсачком и лежал на дне лодки, Бориса стали просить ещё разочек кинуть блесну. Но, чтобы не портить впечатления, Борис отказался снова бросать.

Вот с этих-то пор и пошла молва, как здорово ловит рыбу \"один москвич\". Уже не два, а именно один! \"Махнёт удочкой, колесико завертится, он - дёрг! Есть рыбина! Махнёт ещё раз - ещё рыбина!\"

А обо мне, наверное, говорят: \"С ним ездит ещё один. Но тот не ловит, а только за молоком ходит\".