Пока Адамберг пешком возвращался в комиссариат, его одна за другой посещали разные смутные мысли.
Он никогда не погружался в размышления. Он не понимал, что происходит с людьми, когда они сжимают голову руками и говорят: «Теперь надо подумать». Что за каша варится в их мозгу, как они приводят в порядок мысли, всякие там индукции, дедукции, логические выводы оставались для него полнейшей тайной. Он признавал, что все это, несомненно, приносит свои плоды, что, поразмыслив какое-то время, человек делает выбор. Комиссар приходил от этого в восхищение и думал, что ему самому, наверное, чего-то недостает. Когда он пытался проделать нечто похожее, когда садился и говорил себе: «Будем думать»,- в его голове ничего не происходило. Более того, именно в такие моменты он ощущал свое полное ничтожество. Адамберг никогда не отдавал себе отчета в том, что он размышляет, а едва он это осознавал, как процесс останавливался. Из чего следует, что он никогда не мог сказать, откуда взялись все его идеи, замыслы и решения.
В любом случае, ему показалось, что рассуждения Веркора-Лори ничуть не удивили его, он всегда знал: человек, рисующий круги, - не просто очередной маньяк. Знал и другое: этим безумцем движет вдохновенная жестокость, череде предметов в кругах непременно суждено завершиться и ее чудовищным апофеозом станет человеческая смерть. Матильда Форестье сказала бы, что комиссару не удалось узнать ничего существенного, потому что наступил второй отрезок, но сам Адамберг видел причину в том, что Веркор-Лори оказался хорошим, но ничем не примечательным человеком.
Назавтра утром круг обнаружился на улице Кюнена Гридена в 3-м округе. В центре лежала одна трубочка бигуди.
Ее-то Конти и сфотографировал.
В течение следующей ночи круги появились на улицах Лакретель и Кондамин в 17-м округе, в первом лежала старая дамская сумка, во втором - ватная палочка.
Конти сделал снимки сумки, потом ватной палочки, никак не комментируя происходящее, но всем своим видом выказывая раздражение. Данглар хранил молчание.
Последующие три ночи принесли новые трофеи: монету в один франк, ампулу с жидким удобрением, отвертку, а также мертвого голубя с оторванным крылом - его обнаружили на улице Жофруа-Сент-Илер, и эта находка, если можно так выразиться, подняла боевой дух Данглара.
Вид Адамберга, бесстрастного, с неизменной улыбкой на лице, приводил инспектора в замешательство. Он по-прежнему искал в газетах и журналах статьи, содержащие хотя бы упоминание о человеке, рисующем синие круги, и беспорядочно засовывал в ящик вырезки вперемешку с фотографиями, которые по мере поступления печатал для него Конти. Теперь в комиссариате уже всем обо всем было известно, и Данглар начал беспокоиться. Однако после того, как Патрис Верну сознался в совершении преступления, Адамберга никто не рискнул трогать, хотя, конечно, так не могло продолжаться до бесконечности.
- Сколько еще будет тянуться эта история, комиссар? - поинтересовался Данглар.
- Какая история?
- Да круги эти, господи боже мой! Что ж нам теперь, всю жизнь каждое утро предаваться размышлениям, стоя над валяющимися на асфальте бигуди?
- А, так вы о кругах! Это может быть надолго, Данглар. Даже очень надолго. Но разве это так уж плохо? Заниматься кругами или чем-то другим, не все ли равно? Да и бигуди выглядят очень забавно.
- Значит, мы приостанавливаем работу? Адамберг резко поднял голову:
- Об этом не может быть и речи, Данглар, ни в коем случае.
- Вы не шутите?
- Меньше, чем когда-либо. Дело скоро примет скверный оборот, Данглар, я уже вам говорил.
Данглар пожал плечами.
- И нам понадобятся все документы, что лежат здесь, - произнес Адамберг, указывая на ящик стола. - Возможно, после они будут нам совершенно необходимы.
- И после чего же?
- Не будьте таким нетерпеливым, Данглар, неужели вы желаете, чтобы кто-то поскорее умер!
На другое утро в 7-м округе, на проспекте Доктора Бруарделя, был найден рожок мороженого.
Матильда явилась в гостиницу «Жилище Великих Людей», чтобы найти красавца-слепого. «Для такого громкого названия отель, пожалуй, маловат», - подумала она. Или, может быть, предполагается, что не нужно много номеров, чтобы поселить всех великих людей.
Дежурный у стойки позвонил в комнату Рейе и назвал имя посетительницы, затем сообщил, что господин Рейе не может к ней спуститься, у него неотложные дела. Тогда Матильда сама отправилась к нему.
- Что случилось? - крикнула Матильда через дверь. - Вы там голый и вы не один?
- Вовсе нет, - ответил Шарль.
- Что-нибудь еще похуже?
- Я мерзко выгляжу, я не могу найти бритву. Матильда задумалась:
- Вы не видите, где она? Так?
- Правильно,- отозвался Шарль. - Я обшарил все. Не понимаю, куда она могла подеваться. И он открыл дверь.
- Понимаете, королева Матильда, вещи пользуются моей слабостью. Они скрываются от меня, прячутся между сеткой кровати и матрацем, они выскакивают на пол из мусорной корзины, протискиваются в щели между плинтусом и паркетом. С меня довольно. Думаю, мне придется освободиться от вещей.
- У вас способностей даже меньше, чем у рыб, - заявила Матильда. - Те рыбы, что живут на больших глубинах, в полной темноте, как и вы, между прочим, выходят из положения и еды себе находят хоть отбавляй.
- Рыбам бриться не надо,- проворчал он. - Черт бы побрал ваших рыб, глаза б мои их не видали!
- Опять вы: «видел», «глаза»! Вы что, нарочно?
- Вот именно, нарочно. У меня целый репертуар подобных выражений: «глаза б мои не видали», «взглянул одним глазком», «я вам глазки строю», «глазам своим не верю», «у меня дурной глаз», «я на вас давно косо посматриваю», «в этом кафе меня кормят за красивые глаза», «когда-нибудь и я навсегда закрою глаза», «у меня глаз-алмаз», и все в таком же духе. У меня этих выражений сотни. Очень люблю их употреблять. Как те, кто снова и снова возвращается к одним и тем же воспоминаниям. Что до ваших рыб, то это правда: глаза б мои их не видали.
- Не вы один такой. Честно говоря, большинству людей на рыб наплевать. Можно я сяду на этот стул?
- Прошу вас, садитесь. Скажите, а вы-то что находите в рыбах?
- Мы с ними друг друга понимаем. Кроме того, мы прожили вместе тридцать лет и теперь просто не решаемся расстаться. Если бы меня вдруг бросила какая-нибудь рыба, я бы совершенно растерялась. И потом, я с ними работаю, они мне помо¬ают зарабатывать деньги, если хотите, они общаются со мной.
- Вы пришли ко мне потому, что я напоминаю вам одну из ваших чертовых рыб, живущих в полной темноте?
Матильда на секунду задумалась.
- Знаете, так у вас ничего не получится, - заключила она. - Хорошо бы вам стать немного рыбообразным, более гибким, более податливым. Конечно, это ваше дело, если вы поставили перед собой цель мучить всех и вся. Я пришла, потому что вам нужна была квартира, и, судя по всему, она вам по-прежнему нужна. Должно быть, у вас не так уж много денег. Между тем гостиница эта дорогая.
- Мне также дороги призраки, в ней обитающие. Главная же причина в том, что люди не хотят сдавать жилье слепому, так-то, королева Матильда. Люди боятся, как бы он чего не натворил, как бы не поставил тарелку мимо стола, не помочился на ковер, решив, что он в туалете.
- Лично меня слепые вполне устраивают. Мои работы о колюшке, морском петухе и особенно о морском ангеле позволили мне купить три квартиры, расположенные одна над другой. Большая семья, занимавшая квартиры на втором и четвертом этажах, то есть «Морского ангела» и «Колюшку», уехала. Сама я живу на третьем этаже, в «Морском петухе». «Колюшку» я сдала одной странной даме, а в «Морском ангеле» вполне могли бы поселиться вы, тем более что это на втором этаже, возможно, там вам будет удобнее. Я возьму за нее недорого.
- Почему недорого?
Шарль услышал, как Матильда усмехнулась и закурила. Он нащупал рукой пепельницу и протянул ей.
- Вы подаете пепельницу окну, - сказала Матильда. - Я сижу минимум в метре слева от того места, где, как вы считаете, я должна находиться.
- О, простите. Все-таки вы слишком прямолинейны. В подобных случаях люди стараются приспособиться, встают, хватают пепельницу и никак это не комментируют.
- Вы сочтете меня еще более прямолинейной, когда я вам сообщу, что квартира большая, красивая, но никто не хочет в ней жить, потому что она слишком темная. Поэтому я сказала себе: Шарль Рейе мне очень нравится. А поскольку он не видит, все сходится как нельзя лучше: ему же все равно, если он будет жить в темной квартире.
- Тактичной вас и раньше нельзя было назвать, а сейчас и подавно, - вздохнул Шарль.
- Что верно, то верно, - согласилась Матильда вполне серьезно. - Так как же, «Морской ангел» вас не прельщает?
- Пожалуй, я не прочь взглянуть на него одним глазком, - с улыбкой ответил Шарль и притронулся к своим очкам. - Думаю, это мне очень подходит: мрачный морской ангел. Но если я хочу там поселиться, я должен досконально изучить повадки этой рыбины, в противном случае моя собственная квартира станет обращаться со мной как с идиотом.
- Проще простого. Squatina aculeata, странствующая рыба, населяющая рыхлые придонные отложения в прибрежных зонах Средиземного моря. Почти безвкусная, мало кому нравится. Плавает как акула, загребая хвостом. Морда округлая, бахромчатые ноздри расположены по бокам, жабры широкие, в форме полумесяца, пасть оснащена многочисленными зубами, широкими у основания и заостренными к концу, наподобие шипов. И кое-что напоследок: окраска коричневатая, с темными мраморными прожилками и светлыми пятнами, немного похожая, если угодно, на ковровое покрытие у входа.
- Пожалуй, этот зверь может мне понравиться, королева Матильда.
Было семь часов. Клеманс Вальмон работала у Матильды.
Она разбирала по порядку диапозитивы и умирала от жары. Она с удовольствием сбросила бы свой черный берет, с удовольствием сделала бы так, чтобы куда-нибудь подевались ее семьдесят лет и волосы стали, как прежде, густыми. Но теперь она уже никогда не снимала берет. Вечером Клеманс собиралась показать Матильде в сегодняшних газетах два интересных объявления, на которые очень хотелось ответить:
Г., мужчина 66 лет, хорошо сохранившийся, высокого роста, но с небольшой пенсией, ищет женщину приятной наружности, небольшого роста, но с приличной пенсией, чтобы вместе дожить остаток дней.
Честно и откровенно. Но было еще одно объявление, тоже весьма соблазнительное:
Сильный медиум, потомственный ясновидящий, с первого сеанса обеспечит вам необходимую защиту. Прочные любовные отношения, удача в делах, возвращение неверных супругов, хорошая ра¬ота, приворот: усиление любовных чувств и укрепление счастья. Работаю по письмам: прислать фото и конверт с маркой для ответа. Полный успех гарантирован.
«Я ничем не рискую», - подумала Клеманс.
«Морской ангел» понравился Шарлю Рейе. На самом деле он все решил сразу, как только в гостинице Матильда сказала ему о квартире; колебался он лишь потому, что хотел скрыть, до чего ему не терпелось согласиться. Шарль чувствовал, как с течением времени он становится все ужаснее, и его постепенно охватывал страх. Ему казалось, что именно Матильда, сама того не ведая, сможет вырвать его мозг из состояния болезненной ненависти, в которое он стремительно погружался. В то же время он не видел иного средства выжить, кроме как по-прежнему упорствовать в своей ненависти, и идея стать «добрым слепым» вызывала в нем чувство омерзения. Шарль шаг за шагом обходил всю квартиру, проводя ладонями по стенам, а Матильда указывала ему, где находятся двери, краны, выключатели.
- Зачем мне ваши выключатели?- спросил Шарль. - Зачем мне свет? Какая вы глупая, королева Матильда!
Матильда пожала плечами. Она уже усвоила, что приступы озлобления случаются у Шарля Рейе примерно каждые десять минут.
- А другие? - ответила Матильда. - Если кто-нибудь придет к вам в гости, вы не станете включать свет и будете держать их в темноте?
- Поубивал бы всех на свете,- пробормотал Шарль сквозь зубы, словно желая оправдаться.
Он попытался отыскать кресло, натыкаясь на всю мебель в комнате, еще ему незнакомой, а Матильда не стала ему помогать. Ему так и не удалось сесть, и он повернулся к ней:
- Я сейчас стою к вам лицом?
- Более или менее.
- Включите свет.
- Он включен.
Шарль снял очки, и Матильда увидела его глаза.
- Да, конечно, - произнесла она после недолгого молчания. - Не надейтесь, что я сейчас скажу, что ваши глаза выглядят вполне сносно, потому что они ужасны. А с вашей бледной кожей они, честно говоря, делают вас похожим на живого мертвеца. В очках вы просто великолепны, а без очков смахиваете на скорпену. Если бы я была хирургом, милый Шарль, я бы вам все это подправила, чтобы вид был более подходящий. Нет никаких причин оставаться похожим на скорпену, если можно это изменить. У меня есть друг, он очень хорошо умеет делать такие вещи, он как-то раз привел в порядок одного парня, который после несчастного случая напоминал рыбу-солнечника - так его сплющило. Надо сказать, солнечники тоже не красавцы.
- А что, если мне нравится быть похожим на скорпену? - заявил Шарль.
- Черт возьми!- воскликнула Матильда. - Не будете же вы до конца дней утомлять меня историей своей слепоты, честное слово! Вы желаете остаться уродливым? Отлично, оставайтесь уродливым. Вы желаете быть мерзким злюкой, освежевать и выпотрошить весь мир и нарезать его на тонкие полоски? Отлично, сделайте это, милый мой Шарль, мне без разницы. Вы еще не знаете, но сейчас неудачный для вас момент: сегодня четверг, а значит, самое начало второго отрезка, а значит, до самого воскресенья никакие моральные принципы во мне не проснутся. Сострадание, терпение, утешение, вселяющие надежду предсказания и иные доблестные проявления любви к ближнему - всего этого до конца недели не предвидится. Мы рождаемся и умираем, а в промежутке, выбиваясь из сил, теряем время, делая вид, что хотим его сэкономить, - только это я могу сказать о людях. Когда наступит понедельник, я снова начну восхищаться их противной медлительностью и тысячелетиями их блистательного пути, но только не сегодня, это совершенно немыслимо. Сегодня - время бесстыдства, разброда, пустячных дел и сиюминутных удовольствий. Значит, вы вправе желать быть скорпенообразным, муреноподобным или кишечнополостным, или гидрой о двух головах, или Горгоной, или просто чудовищем,- пожалуйста, если вам так хочется, милый мой Шарль, только не надейтесь этим вывести меня из равновесия. Лично я люблю всех рыб без исключения, даже самых противных. Следовательно, в четверг все эти разговоры неуместны, совершенно неуместны. Своими истерическими приступами реваншизма вы вносите разлад в размеренное течение моей недели.
Что действительно могло бы стать неплохим реваншем во втором отрезке, так это подняться в «Морского петуха» и выпить по стаканчику; а заодно я представила бы вам пожилую даму, живущую наверху. Однако сегодня ничего не выйдет, вы будете плохо с ней обращаться. С Клеманс следует быть особенно деликатным. Уже семьдесят лет она одержима одной идеей: найти любовь и мужчину, и если возможно, в одном лице, а это такая редкость. Вот видите, Шарль, у каждого в жизни свои проблемы. У нее-то у самой любви хоть отбавляй, порой ей случается влюбиться в кого-нибудь по объявлению в разделе знакомств. Она читает, теряет голову, отвечает, отправляется на свидание, ее унижают, она возвращается и начинает все снова. Она кажется слабоумной и порой немного раздражает своей чрезмерной любезностью и навязчивыми знаками внимания; при всяком удобном случае она достает карты из кармана своих широких брюк и начинает раскладывать пасьянсы и гадания. А еще я постараюсь описать вам ее внешность, поскольку в голове у вас засела нелепая мысль, будто вы ничего не видите: у нее неприветливое, худое и по-мужски грубоватое лицо и мелкие острые зубки, как у землеройки, Crocidura russula, - пожалуй, палец ей в рот я бы совать не стала. Она очень сильно красится. Я наняла ее два раза в неделю разбирать мои бумаги. Она аккуратна и невероятно терпелива, словно у нее впереди уйма времени и умирать она не собирается никогда. Порой это меня успокаивает. Когда она работает, мысли ее где-то витают, она тихонько обсуждает сама с собой свои желания и разочарования, перебирает в уме возможные свидания, репетирует то, что собирается сказать, - и старательно раскладывает по порядку документы и материалы, хотя, как и вы, рыб она всерьез не принимает. Наверное, это единственное, что у вас с нею есть общего.
- Вам кажется, мы поладим? - спросил Шарль.
- Не беспокойтесь, вы будете видеть ее нечасто, точнее, почти никогда. Она всегда где-то ходит, рыщет в поисках супруга. И потом, вы ведь никого не любите - в таком случае, разве это важно, как говорила моя мать?
- Вы правы, - согласился Шарль.
Несколько дней спустя, в четверг утром, на улице Абэ-де-л\'Эпе нашли пробку от винной бутылки, а на улице Пьера и Марии Кюри, в 5-м округе, - зарезанную женщину, лежащую лицом вверх с открытыми глазами.
Несмотря на потрясение, Адамберг невольно подсчитал, что находка имела место в начале второго отрезка, отрезка пустяков, но убийство произошло в конце первого отрезка, отрезка важных дел.
Адамберг бродил по комнате из угла в угол, но выражение его лица было более определенным, чем обычно: подбородок вперед, рот полуоткрыт, словно ему не хватало воздуха. Данглар видел, что комиссар озабочен, тем не менее он не выглядел сосредоточенным. Их предыдущий начальник был прямой противоположностью Адамберга. Прежний комиссар вечно пребывал в раздумьях, о чем-то постоянно размышлял. А Адамберг, как дощатая хижина, был открыт всем ветрам. «У него мозги всегда на свежем воздухе», - думал о нем Данглар. И вправду, казалось, будто то, что проникало в его голову через уши, нос, с дымом, с шуршанием бумаги, посредством цветовых восприятий, - все это сквозняком продувало его мысли и мешало им принять четкие очертания. «Этот тип, - подумал Данглар, - обращает внимание абсолютно на все, а значит, ни на что».
Остальные четыре инспектора уже привыкли заходить в кабинет шефа и выходить, когда им вздумается, не опасаясь прервать нить его… ну, чего-то вроде размышлений. Данглар действительно несколько раз замечал, что Адамберг витает где-то очень далеко, дальше, чем обычно. Когда он рисовал, пристроив листок бумаги не на согнутом колене, а на животе, Данглар говорил себе: «Если я сию минуту сообщу ему, что гигантский гриб пожирает планету и остановится только тогда, когда она уменьшится до размеров ананаса, он не обратит внимания. Между тем это было бы опасно, ведь на ананасе поместилось бы не так уж много людей. Чтобы это понять, большого ума не надо».
Флоранс тоже внимательно поглядывала на комиссара. После спора с Кастро она какое-то время думала, а потом заявила, что новый начальник кажется ей флорентийским принцем, немного потрепанным жизнью, - такого она видела на репродукции одной картины в какой-то книжке, но в какой- точно не помнит. Во всяком случае, ей бы больше понравилось сидеть на банкетке и смотреть на него, как на выставке, особенно когда жизнь кажется отвратительной, или когда снова порвутся колготки, или когда Данглар опять будет долдонить о том, что ему неведомо, где заканчивается вселенная и внутри чего она находится. Флоранс наблюдала за тем, как они уехали на двух автомобилях на улицу Пьера и Марии Кюри.
В машине Данглар процедил:
- Винная пробка и зарезанная женщина… что-то я не вижу связи, не улавливаю. Не могу разобраться, что творится в голове этого типа.
- Когда мы заглядываем в ведро с водой, - ответил Адамберг, - мы видим дно. Погружаем руку и дотрагиваемся до него. Даже если перед нами бочка, мы можем изловчиться и достать до дна. А вот если это колодец, тут уж ничего не поделаешь. Сколько ни бросай в него камешки в надежде разобраться, где же все-таки у него дно, - все бесполезно. Беда в том, что мы все равно пытаемся. С человеком всегда так: он постоянно желает «разобраться». И не имеет с этого ничего, кроме неприятностей. Вы представить себе не можете, сколько камешков лежит на дне колодцев! И бросают их не для того, чтобы услышать всплеск, когда камень падает в воду, а для того, чтобы «разобраться». А колодец - вещь опасная. Стоит только умереть тому, кто его соорудил,- и никто уже больше ничего о нем не знает. Колодец не поддается нашему разумению, он нас презирает в глубине своего таинственного чрева, где плещутся волны, расходясь кругами. Вот так ведет себя колодец, как мне кажется. А сколько волн? Куда они доходят? Чтобы узнать, нужно наклониться, опустить веревку, потом другую.
- Отличный способ утонуть, - подал голос Кастро.
- Разумеется.
- Не вижу, какая тут связь с убийством, - заявил Кастро.
- А я и не говорил, что есть какая-то связь, - ответил Адамберг.
- Тогда зачем вы нам рассказываете про колодцы?
- А почему бы и нет? Невозможно все время говорить только по делу. Однако Данглар прав. Пробка от бутылки и женщина - связь непонятна. Вот что действительно существенно.
Глаза убитой женщины были открыты, в них застыл ужас, рот тоже был открыт, нижняя челюсть неестественно сдвинулась вниз. Казалось, она во всю мочь выкрикивает слова, крупными буквами написанные вокруг нее: «Парень, горек твой удел, лучше б дома ты сидел!»
Всех словно оглушило. Хотелось заткнуть уши, а между тем полицейские возле круга занимались своим делом, не проронив ни слова. Данглар рассматривал недорогое пальто, аккуратно расправленное на теле женщины от по¬ола до самого верха, рану на шее и длинную полосу крови, протянувшуюся до двери соседнего дома. Инспектора начало тошнить. Всякий раз, как он видел труп, его начинало тошнить, и он этого не стыдился. «Не так уж страшно, когда тебя тошнит, если это позволяет забыть другие тревоги, тревоги душевные», - думал он, посмеиваясь.
- Ее убила крыса, вернее, человек-крыса,- произнес Адамберг. - Крысы вот так кидаются и вцепляются в горло. - Потом добавил: - Кто она, эта дама?
Его любимая малышка всегда так говорила: «дама», «господин», «эта дама красива», «господин желает со мной спать», - и Адамберг так и не смог отделаться от этой привычки.
Инспектор Делиль ответил:
- Документы при ней, убийца ничего не взял. Ее зовут Мадлена Шатлен, ей пятьдесят один год.
- Вы уже начали работать над содержимым ее сумки?
- Я еще не все проверил, но ничего интересного пока нет.
- И все же расскажите.
- Ну, если в общих чертах, то обнаружены следующие предметы: журнал по вязанию, перочинный ножик микроскопического размера, маленькие кусочки мыла, какие дают в гостиницах, бумажник и ключи, а еще розовый ластик и небольшой блокнот-ежедневник.
- Она что-нибудь записала на вчерашней странице?
- Да, но вы зря надеетесь, там нет ни слова о свидании с кем-либо. Вот что она написала: «Не думаю, что это так уж здорово - работать в магазине товаров для вязания».
- И много у нее подобных записей?
- Кое-что еще имеется. Например, три дня назад: «Интересно, почему мама считает мартини таким вкусным?» - или еще, неделей раньше: «Я ни за что на свете не решилась бы подняться на самый верх Эйфелевой башни».
Адамберг улыбался. Эксперт-криминалист ворчал, что если уж нельзя находить трупы пораньше, то и от медиков чудес ждать нечего; что, судя по его первым впечатлениям, женщину убили между двадцатью двумя тридцатью и полуночью, но надо бы исследовать содержимое желудка, прежде чем дать окончательное заключение. Рана была нанесена лезвием средней длины, но сначала жертва получила сильный удар в затылочную область.
Адамберг перестал думать о коротеньких записях в ежедневнике и взглянул на Данглара. Инспектор был бледен, еле держался на ногах, руки безвольно висели вдоль обмякшего туловища. Он стоял насупясь.
- Заметили что-нибудь необычное? - спросил у него Адамберг.
- Пока не знаю. Меня смущает то, что вытекающая кровь залила, практически смыла значительную часть мелового круга.
- Вы правы, Данглар. И рука дамы почти касается черты. Если бы он чертил, круг после того, как ее зарезал, мел оставил бы след в полосе крови. Кроме того, если бы я был убийцей, я бы, перемещаясь вокруг тела, не прочертил мелом линию так близко, едва не коснувшись руки жертвы.
- Предположим, что круг был нарисован заранее, так? И что убийца уложил тело внутри него уже после.
- Похоже на то. И выглядит это все крайне глупо, не правда ли? Данглар, займитесь этим вместе с ребятами из лаборатории и с графологом Менье - так, кажется, его фамилия? Теперь-то фотографии Конти нам и пригодятся, как и замеры всех предыдущих кругов и образцы мела, которые вы брали с мест происшествия. Нужно сравнить все ранее полученные данные с новыми. Необходимо непременно узнать, действительно ли все это сделал один и тот же человек и когда он прочертил сегодняшний круг: до или после убийства. Вам, Данглар, я поручаю заняться жилищем, соседями, окружающими, друзьями дамы. Вы, Кастро, возьмете на себя вопросы, связанные с местом ее работы, - если таковое имелось, - с ее сослуживцами, а также с ее доходами. А вы, Нивель, выясните все, что касается ее семьи, любовных связей, ссор с близкими, возможного наследства.
Адамберг говорил неторопливо. Сегодня Данглар впервые видел, как комиссар отдает приказы. Он делал это, не демонстрируя превосходства, но и не опускаясь до просительных интонаций. Забавно было наблюдать, как все сотрудники моментально воспринимали, буквально впитывали манеру поведения Адамберга. Они впитывали ее так же неизбежно, как одежда впитывает воду во время дождя. Полицейские словно тоже промокли; они безотчетно стали вести себя как Адамберг: медленно двигаться, улыбаться, задумываться. А больше других изменился Кастро, которому, как и их бывшему комиссару, нравилось, когда разговаривают грубовато, как и подобает мужчине, когда приказы отдают по-военному четко, без лишних объяснений, когда никому не позволяют падать в обморок, громко хлопают дверцей машины и сжимают кулаки в карманах форменной куртки. Сейчас Кастро листал маленькую записную книжку дамы, чуть слышно зачитывая оттуда отдельные фразы, а сам то и дело бросал внимательные взгляды на Адамберга, словно взвешивая каждое слово комиссара; Данглар подумал, что, возможно, ему стоит поведать Кастро о своих проблемах с трупами.
- Едва я на нее посмотрю, как меня начинает тошнить, - сказал ему Данглар.
- У меня не так. Коленки трясутся. Особенно когда трупы женские. Даже если женщина такая уродина, как эта, - ответил Кастро.
- Что ты вычитал в ее дневнике?
- Послушай: «Я сделала завивку, но все равно выгляжу ужасно. Папа был уродлив, мама тоже. К чему витать в облаках? Одна покупательница попросила у меня голубой мохер, а он кончился. Бывают же такие неудачные дни».
Адамберг смотрел, как четыре инспектора усаживаются в машину. Он думал о своей любимой малышке, о Ричарде Третьем и о записной книжке дамы. Однажды его любимая малышка спросила: «Скажи, убийство похоже на пачку слипшихся макарон? Наверное, достаточно опустить их в кипящую воду, чтобы они распутались? Получается, что кипящая вода - это мотив преступления, да?» Он тогда ей ответил: «То, что распутывает, - это скорее знание, и нужно позволить ему управлять тобой». Она сказала: «Я не уверена, что поняла твои слова»,- и это было нормально, потому что он тоже понимал не все, что она говорила.
Он ждал, пока медэксперт, продолжавший недовольно бурчать, закончит предварительный осмотр тела. Фотограф и остальные эксперты-криминалисты уже уехали. Комиссар остался один с телом убитой дамы, он смотрел на нее, а рядом, у фургона, суетились полицейские. Он надеялся, что в нем зародится хоть крохотная частица знания. Однако он знал, что пока не встретится с человеком, рисующим синие круги, ему бесполезно напрягать мозги. Теперь нужно было собирать сведения, а для Адамберга сведения не имели ничего общего со знанием.
Судя по всему, Шарлю стало лучше, и Матильда решила, что может рассчитывать на четверть часа спокойной жизни, что за это время он не сотрет в порошок вселенную, а значит, следовало бы познакомить его нынче вечером со старушкой Клеманс.
По этому случаю Матильда попросила Клеманс остаться дома и даже попыталась предотвратить печальный исход встречи, уведомив соседку, что новый жилец слепой, и внушив ей, что не следует ни восклицать: «Господи Иисусе, как вы, должно быть, страдаете», ни делать вид, будто о его слепоте ей ничего не известно.
Шарль слушал, что говорила Матильда и что отвечала Клеманс. Голос последней совсем не соответствовал образу той наивной женщины, который нарисовала королева Матильда. В этом голосе скорее слышалась глубокая убежденность человека одержимого и угадывался самобытный и недюжинный ум. Конечно, все, что она говорила, звучало довольно глупо, но за завесой слов, где-то в недрах слогов и интонаций, скрывалось тайное знание, запертое в клетке и не обнаруживающее себя ничем, кроме дыхания, словно лев в бродячем цирке. Когда в ночи раздается грозный звериный рык, люди начинают понимать, что этот цирк не такой, каким кажется, что он вовсе не в таком плачевном состоянии, как можно было бы судить по программе выступлений. Шарль, властелин шумов и звуков, умел безошибочно различать этот мощный рык, раздающийся неведомо откуда и оттого еще более пугающий.
Матильда налила Шарлю виски, а Клеманс продолжала рассказывать обрывочные истории из своей жизни. Клеманс вызывала в нем беспокойство, а рядом с Матильдой он чувствовал себя счастливым. Удивительная женщина, спокойно принимающая его озлобленность на весь мир.
- А этот мужчина,- продолжала Клеманс,- был просто умопомрачителен, вы бы со мной согласились. Так вот, он сказал мне, что я интересная женщина, я точно повторяю его слова. Он не посмел зайти слишком далеко, но я поняла, что все к тому и идет. Ведь он хотел, чтобы я поехала с ним в путешествие по Океании, потому что собирался жениться на мне. Господи Иисусе, какое счастье! Он попросил меня продать мой дом в Нейи и всю обстановку. Все, что осталось, я сложила в два чемодана, а он сказал: «Ты ни в чем не будешь нуждаться». Я приехала в Париж, чтобы встретиться с ним, и я была слишком веселой: тогда бы мне и заподозрить, что у меня что-то не клеится. Я сказала себе: «Клеманс, старушка, ты потратила столько времени, но теперь все в порядке, благодарение Господу, ты невеста, твой жених - человек образованный, и ты едешь с ним путешествовать по Океании. Только вместо Океании я восемь с лишним часов разглядывала достопримечательности станции «Сансье-Добантон». Я прождала его весь день, и отсюда, из метро, меня вечером забрала Матильда, которая приметила меня здесь еще утром. Должно быть, она подумала: «Господи Иисусе, у этой милой старой женщины что-то в жизни не клеится».
- Клеманс иногда бывает такой фантазеркой, - вмешалась в рассказ Матильда,- она изменяет факты, как ей вздумается. На самом деле вечером, в день ее одинокой свадьбы на станции «Сансье-Добантон», она отправилась на поиски гостиницы и, проходя по улице мимо моего дома, увидела объявление: «Сдается». Так она и попала ко мне.
- Наверное, так могло быть,- ответила Клеманс,- хотя, в сущности, все было по-другому. С тех пор, стоит мне оказаться на станции метро «Сансье-Добантон», как я начинаю путать ее с островами в Тихом океане. Таким образом, я все-таки путешествую. Знаете, Матильда, вам дважды звонил какой-то господин, у него такой мягкий голос, Господи Иисусе, я думала - в обморок упаду, только имени его я не могу припомнить. Кажется, что-то срочное. Что-то у него не клеится.
Клеманс постоянно была на грани обморока, но насчет голоса по телефону она, вероятнее всего, не ошиблась. Матильда сразу подумала, что речь идет, должно быть, о том полицейском, странном и обольстительном, с которым она познакомилась десять дней назад. Но она не представляла, зачем Жан-Батисту Адамбергу понадобилось звонить ей так срочно. Разве что он вспомнил о ее обещании свести его с человеком, рисующим синие круги. Тогда она предложила это сгоряча, но еще и потому, что боялась упустить возможность снова увидеть этого полицейского, оказавшегося для нее в тот день ценнейшей находкой и в последний момент спасшего ее первый отрезок. Она знала, что этого парня ей будет нелегко забыть, что он поселился где-то в уголке ее памяти по меньшей мере на несколько недель и освещает ее дни своей беспечностью и спокойствием. Матильда нашла номер телефона, нацарапанный мелкими каракулями Клеманс - почерком землеройки.
Адамберг вернулся в свой кабинет, чтобы дождаться звонка Матильды Форестье. День обещал быть точно таким же, какими обычно бывают дни после убийства: в лаборатории молча трудились эксперты, взмокшие от напряжения, в кабинетах висел густой, едкий запах пота, повсюду на столах стояли пластиковые стаканы, графолог жадно изучал снимки, ранее сделанные Конти. Необычное дело об убийстве погрузило комиссариат 5-го округа в лихорадочную атмосферу страхов и опасений. Чего все боялись - провала дела или самого убийцы, действительно жуткого типа,- в этом Адамберг даже не пытался разобраться. Чтобы не видеть того, что творится в конторе, он решил отправиться на улицу и до вечера побродить по городу. Данглар перехватил его у самой двери. Был еще только полдень, а Данглар, судя по всему, уже крепко выпил. Инспектор предупредил Адамберга, что с его стороны крайне неосмотрительно уходить из комиссариата в день, когда произошло убийство. Не мог же Адамберг признаться ему в том, что лицезрение одновременно десятка человек, погруженных в напряженные раздумья, напрочь лишает его всяких мыслительных способностей.
Ему нужно было, чтобы его коллеги немедленно пришли в себя, выздоровели от этого недуга, этой трехдневной лихорадки, чтобы никто из них ничего не ждал от Адамберга, и тогда он смог бы разобраться в собственных мыслях. А сейчас, когда весь комиссариат находился в состоянии крайнего возбуждения, его мысли бросились врассыпную, как струсившие солдаты, удирающие с поля боя. Вот уже много лет, как Адамберг усвоил простую истину, заключающуюся в том, что сражение прекращается, когда некому сражаться. Сам он тоже всегда прерывал работу, когда у него не было новых идей, не пытаясь вытащить их из дальних углов мозга, где они могли деформироваться, а значит, усилия все равно оказались бы напрасными.
У двери его ждала Кристиана.
Какое невезение, он так хотел побыть один! Или тогда уж провести ночь с молоденькой соседкой, живущей этажом ниже; он раз пять сталкивался с ней на лестнице, один раз встретил на почте, и она вызвала в нем прилив нежных чувств.
Кристиана сообщила, что приехала из Орлеана и собирается провести с ним выходные.
Пока она говорила, он пытался угадать, что именно тогда, на почте, хотела выразить взглядом его юная соседка: может быть, «я не прочь вас полюбить», а может, «я не прочь поболтать, мне скучно». Адамберг был мягким и сговорчивым человеком, он имел склонность спать со всеми девушками, если они того хотели, иногда это даже казалось ему совершенно правильным, потому что такое поведение, похоже, доставляло всем удовольствие, а иногда он считал это всего лишь суетой. В любом случае, понять, чего хочет от него соседка снизу, не представлялось возможным. Он попытался подумать еще, но потом решил отложить это до лучших времен. Какой вывод сделала бы его сестричка? Его сестричка была настоящей фабрикой по производству мыслей - просто убийственно. Она излагала свои соображения по поводу каждой его подруги, какую ей доводилось встретить. О Кристиане она сказала: «Оценка «три», тело безупречное, на часок даже может развлечь, извилины шевелятся медленно, мозг работает центростремительно, мысли концентрические: три основные, а остальные цепляются за них; обычно пару часов ходит вокруг да около, а потом бежит в постель, в любви услужлива до самопожертвования, и не только в первую ночь, но и после. Диагноз: не злоупотреблять, лучше сменить на другую».
Однако не из-за этого Адамберг весь вечер старательно избегал Кристианы. Возможно, из-за девушки-соседки и ее взгляда там, на почте. Возможно, по другой причине: ожидавшая его Кристиана была абсолютно уверена в том, что он ей улыбнется, уверена, что он распахнет перед ней двери, распахнет рубашку, распахнет свои объятия в постели, уверена, что завтра утром она ст¬нет варить ему кофе. Уверена. А Адамберга просто убивало, когда кто-то был в нем уверен. У него тут же возникало неудержимое желание разочаровать этого человека. Кроме того, в последнее время он что-то слишком часто, по поводу и без повода, вспоминал свою любимую малышку. Особенно сегодня днем, когда вдруг осознал, что прошло уже девять лет, как он ее не видел. Господи, целых девять лет! Внезапно его осенило, что это ненормально. И ему стало страшно.
До сегодняшнего дня он представлял себе, как она путешествует по морю на голландском корабле, или бороздит пески пустыни на берберском верблюде, или учится метать копье в Африке под руководством воина из племени фульбе, или поедает третий круассан в «Кафе спортсменов и художников» в Бельвиле, или гоняет тараканов, ползающих по ее постели в гостиничном номере в Каире.
Сегодня он впервые представил ее мертвой.
Его это настолько потрясло, что он зашел в кафе, сел за столик и заказал кофе. Лоб его пылал, а на висках выступил пот. Он видел ее: она умерла несколько дней назад, ее тело разложилось и лежит под могильной плитой, и рядом с ней в могиле - маленький сверток с останками Ричарда Третьего. Он пытался звать на помощь араба с верблюдом, воина-африканца с копьем, голландского моряка, владельца кафе в Бельвиле. Он умолял их вернуться и вновь возникнуть у него перед глазами, сыграть спектакль, как в театре марионеток, и изгнать видение могильной плиты. Но ни один из этих негодяев не соизволил объявиться. Они оставили Адамберга на растерзание страху. Мертва, мертва, мертва. Камилла мертва. Конечно, она мертва. Покуда он представлял ее себе живой, даже если она обманывала его, как и он ее, и скрывала от него свои мысли, даже если она ласкала молодого служащего в каирской гостинице, присланного прогнать тараканов, или фотографировала облака где-нибудь в Канаде (Камилла коллекционировала облака с человеческим профилем, а найти их совсем не просто), даже если она уже не помнила ни лица Адамберга, ни его имени, - даже если все обстояло именно так, но Камилла по-прежнему существовала где-то на этой земле, все было в полном порядке. А если Камилла умерла в каком-нибудь уголке планеты, значит, прервалось дыхание жизни.
Если умерла Камилла, чудесное дитя греческого бога и египетской уличной девки (Адамбергу казалось, что только таким и могло быть происхождение его малышки), тогда уже не стоило суетиться по утрам и заниматься весь день делами. Наверное, не стоило ни разыскивать убийцу, ни помнить, сколько сахару класть в кофе, ни спать с Кристианой, ни замечать камни на мостовой, если где-то на свете не украшала собою жизнь его Камилла; серьезность ее чела и беспечность ее уст, соединяясь, сплетались в восьмерку - символ бесконечности. Если Камилла умерла, значит, Адамберг потерял единственную женщину, которая могла тихонько прошептать ему утром: «Жан-Батист, я уезжаю в Уахигуиа. Это у истоков Белой Вольты». Отстранившись от него, она сказала: «Я тебя люблю», оделась и ушла. Он подумал, что надо не забыть купить хлеба. А она не вернулась, его любимая малышка. Прошло девять лет. Он был бы не так уж далек от истины, если бы сказал: «Я знаю, что такое Уахигуиа, я даже прожил там какое-то время».
Ко всему прочему, теперь здесь была Кристиана, уверенная в том, что утром сварит ему кофе, тогда как его любимая малышка отдала концы где-нибудь на другом краю земли, а его не было рядом, чтобы хоть попытаться что-нибудь сделать. И он в один прекрасный день испустит дух, так и не повидавшись с ней. Он мечтал, что Матильда Форестье сможет вытащить его из этого мрака, хотя звонил ей совсем по другому поводу. Он надеялся, что, увидев Матильду, сможет запустить фильм с того момента, где застряла пленка: с эпизода в каирском отеле. И Матильда позвонила.
Адамберг посоветовал лишившейся последних иллюзий Кристиане побыстрее лечь и уснуть, потому что он вернется поздно, и полчаса спустя он уже был в доме Матильды Форестье.
Она встретила его с такой радостью, что он даже перестал задыхаться от преследовавшего его последние несколько часов ощущения, будто внутри него умирает вселенная.
Она даже порывисто поцеловала его - не то в щеку, не то в губы, - рассмеялась и заявила, что это было очень приятно, что она сразу присмотрела место для поцелуя, что в таких вещах она всегда очень щепетильна, что ему не стоит беспокоиться, потому что она берет в любовники только мужчин своего возраста и этот принцип соблюдается ею неукоснительно, дабы избежать ненужных историй и неприятных сравнений. Затем она положила руку ему на плечо и проводила к столу, где какая-то старая дама раскладывала пасьянс и одновременно разбирала почту, а слепой великан, сидевший рядом, судя по всему, давал ей советы касательно обоих ее занятий. Стол был овальный и прозрачный, внутри него в воде плавали рыбы.
- Это стол-аквариум,- объяснила Матильда. - Я его сама придумала как-то вечером. Вещь броская и немного легкомысленная… как я сама. Рыбам не нравится, когда Клеманс раскладывает пасьянсы. Всякий раз, как она хлопает картой по столу, они пугаются и прячутся, видите?
- Не сошлось, - вздохнула Клеманс, собирая колоду. - Это знак: должно быть, мне не следует отвечать на объявление хорошо сохранившегося мужчины шестидесяти шести лет. А мне так хочется. Я так прониклась тем, что там написано.
- И много раз вам приходилось отвечать на объявления? - осведомился Шарль.
- Две тысячи триста пятьдесят четыре раза. Но никого подходящего я так и не встретила. Наверное, судьба у меня такая. Иногда я говорю себе: «Клеманс, никогда - никогда у тебя ничего не получится».
- Получится обязательно, - сказала Матильда, стараясь ее подбодрить, - особенно если Шарль поможет вам составлять ответы. Он ведь мужчина, поэтому знает, что могло бы понравиться другим мужчинам.
- Однако, судя по всему, этот товар продать не так-то просто, - заявил Шарль.
- Я рассчитываю на вас, может, вы все-таки найдете какой-нибудь способ,- ответила Клеманс с таким видом, словно никогда и ни на что не обижалась.
Матильда провела Адамберга в свой кабинет:
- Давайте устроимся за моим космическим столом, если он вас не раздражает. Он оказывает на меня благотворное воздействие.
Адамберг внимательно осмотрел стол из черного стекла, усыпанный сотнями сверкающих точек, создаваемых подсветкой снизу. Они составляли изображения небесных созвездий. Это было очень красиво, даже слишком.
- Мои столы совершенно неинтересны с коммерческой точки зрения,- сообщила Матильда. - Напротив вас,- продолжала она, тронув пальцем столешницу,- находится созвездие Скорпиона, вот здесь - Змееносец, дальше Лира, Геркулес, Северная и Южная Корона. Вам нравится? Я обычно сижу здесь, поставив локти на созвездие Рыб. Открытые людьми созвездия - сплошной самообман. Пока их открывают, тысячи звезд, свет которых мы видим, успевают исчезнуть, и получается, что известное нам небо уже устарело. Вы представляете, Адамберг? Устаревшее небо, а? И если мы его все же видим именно таким, что это нам дает?
- Госпожа Форестье, - произнес Адамберг, - мне бы хотелось, чтобы вы сегодня ночью отвели меня к человеку, рисующему синие круги. Вы сегодня не слушали радио?
- Нет, - ответила Матильда.
- Сегодня утром в двух шагах отсюда, на улице Пьера и Марии Кюри, нашли женщину с перерезанным горлом, лежащую в точно таком же круге, какие были раньше. Обычная толстушка, без признаков порочных наклонностей, которые могли бы послужить причиной ее убийства. Человек, рисующий синие круги, перешел пределы дозволенного.
Лицо Матильды помрачнело, она подперла щеки сжатыми кулаками, потом резко вскочила, достала бутылку скотча и два стакана и поставила все это на созвездие Орла, между Адамбергом и собой.
- Не очень-то со мной весело сегодня, - произнес Адамберг. - Это убийство прочно засело у меня в голове.
- Это заметно. Выпейте глоток, - предложила Матильда. - Сначала расскажите мне о зарезанной женщине, а о другой смерти поговорим после.
- О какой другой? - удивился Адамберг.
- Наверняка есть и другая смерть, - сказала Матильда. - Если бы у вас делалось такое лицо всякий раз, как где-нибудь совершалось убийство, вы давно уже сменили бы профессию. Значит, умер кто-то еще и от этого вы места себе не находите. Я должна отвести вас к человеку, рисующему синие круги, потому что вы хотите его арестовать?
- Для этого еще время не пришло. Я хотел бы засечь его местонахождение, увидеть его и познакомиться с ним поближе.
- Я не знаю, что мне делать, Адамберг, потому что мы с этим человеком стали чем-то вроде сообщников. То, что я вам рассказала в прошлый раз, должно было остаться между нами - между ним и мною. На самом деле за это время я видела его более десятка раз, и уже на третий раз мои уловки не остались незамеченными. Хотя он по-прежнему держался от меня на расстоянии, он больше не прятался, когда я за ним следила, иногда поглядывал на меня, кажется, даже улыбался: я точно не могу сказать, он никогда не давал мне приблизиться или опускал голову. А в прошлый раз он даже едва заметно махнул мне рукой, прежде чем уйти, я совершенно уверена. Раньше я не хотела вам это рассказывать, потому что у меня не было ни малейшего желания попасть в категорию маньяков. Впрочем, разве можно помешать полицейским делить всех людей на категории?
Однако сейчас все изменилось, потому что полиция разыскивает этого человека за убийство. Вы знаете, Адамберг, он кажется мне совершенно безобидным. Я достаточно таскалась ночью по улицам и научилась чувствовать опасность. Рядом с ним у меня не возникало такого ощущения. Он маленького роста, для мужчины - просто крохотного, щуплый, ухоженный, черты лица подвижные и какие-то странные, словно смещенные, выражение его постоянно меняется; в общем, красивым этого человека не назовешь. Ему, вероятно, лет шестьдесят пять. Прежде чем присесть на корточки, чтобы сделать надпись, он приподнимает полы плаща, чтобы их не запачкать.
- Как он чертит круг, изнутри или снаружи?
- Снаружи. Он идет, идет, потом останавливается как вкопанный около какой-нибудь штуки на асфальте и тут же вынимает из кармана мел с таким видом, словно совершенно уверен, что наконец нашел то, что искал весь вечер. Он осматривается, ждет, пока улица опустеет: он старается остаться незамеченным, и только мое присутствие он готов терпеть, и для меня самой это необъяснимо. Возможно, он предполагает, что я способна его понять. Вся операция занимает у него секунд двадцать. Он чертит большую окружность, обходя вокруг предмета, потом садится на корточки и делает надпись, не забывая постоянно озираться. И тут же исчезает со скоростью света. Он проворный, как лисица, и, похоже, у него есть свой звериные тропы. Ему всегда удавалось оторваться от моего преследования, и мне так и не удалось засечь место его убежища. Во всяком случае, если вы арестуете этого типа, боюсь, вы сделаете ужасную глупость.
- Не знаю, - отозвался Адамберг. - Пока что мне надо бы на него взглянуть. Как вы его нашли?
- Никаких чудес здесь нет, я просто его искала. Перво-наперво я обзвонила нескольких своих друзей-журналистов, тех, кого с самого начала заинтересовала эта история. Они мне дали телефоны людей, сообщивших о появлении кругов. Тогда я позвонила очевидцам. Вам, должно быть, кажется странным, что я лезу не в свое дело, но вы это так воспринимаете, потому что никогда не занимались рыбами. Когда проведешь столько времени, внимательно разглядывая рыб, поневоле подумаешь, что тебя занесло куда-то не туда, что человеческие существа заслуживают по меньшей мере такого же внимания и за ними наблюдать не менее интересно.
Ладно, это я вам объясню в другой раз. Почти все свидетели заметили круги до половины первого ночи, не позже. Поскольку человек, рисующий круги, колесит по всему Парижу, я подумала: «Отлично, этот тип ездит на метро и боится опоздать на пересадку». Не правда ли, соблазнительная теория? Глупо, да? Однако два круга были обнаружены около двух часов ночи, недалеко друг от друга: на улицах Нотр-Дам-де-Лорет и Тур-д\'Овернь. Улицы эти оживленные, поэтому я и предположила, что круги были нарисованы поздно, после закрытия метро. А возможно, и потому, что он живет где-то поблизости. Так, до сих пор я достаточно ясно все излагала?
Адамберг медленно кивнул. Он был восхищен.
- Следовательно, решила я, если это так, то он живет около станции «Пигаль» или «Сен-Жорж». Четыре вечера подряд я ждала в засаде на станции «Пигаль»: ничего. Между тем за это время появились круги в семнадцатом и втором округах, но никто, похожий на моего незнакомца, не входил в метро и не выходил из него между десятью часами вечера и закрытием станции. Тогда я решила попытать счастья на станции «Сен-Жорж». Там я заметила одинокого маленького господина, державшего в карманах сжатые кулаки и упорно смотревшего в пол. Он сел в поезд в десять сорок пять. Я заметила и других, также напоминавших разыскиваемого мной человека. Но только одинокий маленький господин вернулся обратно в четверть первого, а четыре дня спустя повторил тот же маршрут: туда и обратно.
В следующий понедельник, в начале первого отрезка и новой эры, я вновь пришла на станцию «Сен-Жорж». Он появился, я последовала за ним. В ту ночь нашли стержень от шариковой ручки. Это действительно был он, тот человек. Потом я несколько раз ждала его у выхода из метро, чтобы выяснить, где находится его дом. Но здесь-то он от меня и уходил. Разумеется, я не бросалась за ним вдогонку, я же не полицейский.
- Не хотелось бы говорить, что вы проделали фантастическую работу, получается как-то слишком по-полицейски, и всетаки скажу: фантастическая работа!
Адамберг часто употреблял слово «фантастический».
- Да, у меня получилось,- согласилась Матильда,- уж во всяком случае, получше, чем с поисками Шарля Рейе.
- Скажите, он вам действительно нравится?
- Он злой как черт, он мерзкое создание, но это меня не смущает. Он станет противовесом Клеманс, той пожилой даме, которую вы только что видели, она-то добра до идиотизма. Иногда даже можно подумать, что она так ведет себя нарочно. Ни меня, ни тем более Клеманс Шарль не сможет заставить сцепиться с ним. Ему это только на пользу, так у него клыки затупятся.
- Кстати, у Клеманс очень странные зубы.
- Так вы заметили? Они точь-в-точь как у Crocidura russula, то есть у землеройки, совсем не похожи на человеческие. Наверное, это отпугивает ее ухажеров. Надо бы переделать глаза Шарля, переделать зубы Клеманс, переделать весь мир. Тогда потом можно будет лечь и помереть со скуки. Если поторопимся, к десяти часам успеем на станцию «Сен-Жорж», ведь вы хотите именно этого; тем не менее я вам еще раз говорю, Адамберг: думаю, что это не он. Думаю, кто-то другой использовал его круг после него. Это возможно, как вы считаете?
- Это мог сделать только тот, кто чертовски хорошо изучил его привычки.
- Я их хорошо изучила.
- Да, только говорите об этом потише, потому что вас начнут подозревать в том, что вы выследили человека с кругами в ночь убийства, потом привезли оглушенную жертву в вашей машине на улицу Пьера и Марии Кюри, положили ее в центр круга, следя, чтобы тело ни на сантиметр не выступало за пределы черты, и зарезали бедную женщину на месте. Однако все это, наверное, скучно.
- Вовсе нет. Так странно все сложилось, что теперь мне действительно надо попытаться сделать так, чтобы не обвинили меня. Между прочим, это очень заманчиво: маньяк, подносящий себя на блюдечке правосудию, рисующий круги диаметром два метра, точно по размеру человеческого тела. А ведь это могло у многих вызвать желание кого-нибудь убить.
- А откуда у правосудия возьмется мотив преступления, если будет доказано, что человек, рисующий круги, никогда не был знаком с жертвой?
- Правосудие придет к выводу, что это немотивированное убийство, совершенное маньяком.
- В данном случае классические признаки такого убийства отсутствуют. Тогда почему «настоящий» убийца, согласно вашей гипотезе, мог быть уверен в том, что вместо него обвинение предъявят человеку, рисующему круги?
- У вас появились какие-нибудь мысли, Адамберг?
- По правде говоря, мадам, никаких. Просто от этих кругов исходит ощущение тревоги, и я с самого начала это почувствовал. Не знаю, убивал ли ваш подопечный эту женщину, может статься, и нет. Возможно также, что человек с кругами сам оказался жертвой. Похоже, вы умеете анализировать и делать выводы гораздо лучше меня, ведь вы занимаетесь наукой. Работая, я не разбиваю дело на этапы, не прибегаю к дедуктивному методу. Хотя в данный момент я чувствую, что человек, рисующий синие круги,- далеко не ангел, даже если он ваш подопечный.
- Но у вас ведь нет никаких доказательств?
- Ни единого. Однако вот уже несколько недель, как я стремлюсь все о нем узнать. Он был опасен уже тогда, когда обводил мелом ватные палочки и бигуди. Таким он и остался.
- Господи боже мой! Адамберг, да у вас же все получается шиворот-навыворот! Это все равно что заявить, будто блюдо протухло, оттого что вас начало тошнить еще задолго до обеда!
- Знаю.
По лицу Адамберга было видно, что он недоволен собой, что ему хотелось бы скрыться среди своих грез или своих кошмаров, куда Матильда не смогла бы за ним последовать.
- Идем, - сказала она. - Вперед, на станцию «Сен-Жорж»! Если нам сегодня повезет и мы его увидим, вы поймете, почему я стараюсь защитить его от вас.
- Ну и почему же? Потому что человек, махнувший вам рукой, не может быть таким уж плохим?
Он смотрел на нее, склонив голову набок и как-то странно сложив губы. Он был так красив в эту минуту, что Матильда снова подумала, что с появлением этого человека жизнь хоть чуть-чуть, но изменилась к лучшему. Шарлю надо переделать глаза, Клеманс надо переделать зубы, а вот Адамбергу следовало бы переделать на лице абсолютно все. Ведь оно такое неправильное: что-то кривовато, что-то маловато, что-то великовато. Но Матильда, будь ее воля, навсегда запретила бы хоть что-то менять в этом лице.
- Вы слишком красивы, Адамберг, - произнесла она. - Вам бы не полицейским работать, а проституткой.
- Но я в каком-то смысле проститутка, госпожа Форестье. Как и вы.
- Значит, именно из-за этого вы мне так нравитесь. Однако это не помешает мне доказать вам, что мои догадки относительно нашего героя ничем не хуже ваших. Помните о том, что сегодня вы его не трогаете, во всяком случае, в моем присутствии, даете слово?
- Обещаю, я вообще никого и ничего не буду трогать, - ответил Адамберг.
Произнеся эти слова, он решил, что постарается так же вести себя и с Кристианой, которая сейчас ждет его в постели совершенно голая. Между тем, когда девушка раздевается, отвергать ее нехорошо. Как говорила Клеманс, сегодня вечером что-то явно не клеилось. У самой Клеманс, впрочем, вообще ничего не клеилось.
Что касается Шарля Рейе, у того не просто что-то не клеилось - он весь трясся, словно на крутом вираже, и внутри у него все клокотало. Когда Адамберг следом за Матильдой, зашедшей взять пальто, вернулся в большую комнату, Шарль продолжал беседовать с Клеманс; та слушала его напряженно и сочувственно, неумело затягиваясь сигаретой, как начинающий курильщик. А Шарль говорил:
- Однажды вечером моя бабушка умерла, объевшись пряников, которые пекли монашки. Но настоящая трагедия в семье разыгралась, когда на следующее утро мы обнаружили, Что отец сидит за столом и доедает эти самые пряники.
- Понятно,- откликнулась Клеманс. - Так что же мы все-таки напишем тому типу шестидесяти шести лет?
- Спокойной ночи, птички мои, - уходя, пожелала им Матильда.
Она уже начала действовать, неугомонная Матильда, она уже бежала к лестнице, мчалась на станцию «Сен-Жорж».
Но Адамберг не умел торопиться.
- «Сен-Жорж», Святой Георгий! - кричала ему Матильда, ловя такси на улице. - Это не он, случайно, сразился со змеем и победил его?
- Не знаю, - отозвался Адамберг. Такси доставило их на станцию «Сен-Жорж» в пять минут одиннадцатого.
- Порядок, - сказала Матильда. - Мы вовремя.
До половины двенадцатого человек, рисующий круги, так и не появился. У ног Матильды и Адамберга образовалась куча окурков.
- Дурной знак, - произнесла Матильда. - Он уже не придет.
- Он опасается, - сказал Адамберг.
- Опасается чего? Обвинения в убийстве? Это смешно. Мы же не можем быть абсолютно уверены в том, что он слушал радио и знает о случившемся. Просто он выходит не каждый вечер, вы же помните!
- Вы правы, может быть, он еще ничего не знает. Или знает и потому проявляет осторожность. Теперь, когда ему известно, что за ним следят, он изменит маршрут. Это точно. Нам будет очень непросто его найти.
- Потому что он убил ту женщину, да, Адамберг?
- Не знаю.
- Вы не пробовали считать, сколько раз в день вы говорите «Я не знаю» и «Может быть»?
- Я не знаю.
- Я в курсе того, каких успехов вы достигли, вы всегда чертовски хорошо работали. Тем не менее стоит вас увидеть, как возникает куча вопросов. Вы уверены, что ваше место именно в полиции?
- Несомненно. Кроме того, я еще кое-чем занимаюсь.
- Например?
- Например, я рисую.
- Рисуете что?
- Листья деревьев, потом опять листья деревьев.
- И вам это кажется увлекательным? Что до меня, то я бы, наверное, сдохла со скуки.
- Но вы-то сами увлекаетесь рыбами, а это ничуть не лучше.
- Да что вы все имеете против рыб? Скажите, вам никогда не хотелось рисовать лица? По-моему, это менее занудно.
- Этим я займусь позже. Гораздо позже или вообще никогда. Сначала надо рисовать листья деревьев. Любой китаец скажет вам то же самое.
- Позже… Мне кажется, вам уже стукнуло сорок пять, или я ошибаюсь?
- Правда, но мне совершенно в это не верится.
- Слушайте, вы точно как я!
Поскольку сильно похолодало, а у Матильды в кармане пальто лежала фляжка коньяку, поскольку вовсю шел второй отрезок и их постигла неудача, им следовало немного выпить.
Уже опустились решетки на дверях метро, а человек, рисующий синие круги, так и не появился. Зато у Адамберга было достаточно времени, чтобы рассказать Матильде о том, что его любимая малышка умерла неизвестно где, вдали от него, а его не было рядом, и он не мог этому помешать. Казалось, эта история поразила Матильду. Она сказала, что стыдно было оставлять малышку умирать, что она, Матильда, знает весь мир как свои пять пальцев и, конечно, сможет точно узнать, похоронили ли где-нибудь его малышку, все равно, с обезьянкой или без нее. Адамберг тем временем почувствовал, что пьян как свинья, вероятно, оттого, что не привык пить. Он даже не мог внятно произнести «Уахигуиа».
К этому времени Данглар находился примерно в таком же состоянии. Близнецы требовали, чтобы он выпил большой стакан воды, потому что, как они говорили, «надо разбавить». Кроме двух пар близнецов, был еще пятилетний малыш, который сейчас спал, свернувшись калачиком у него на коленях. Об этом мальчике он не решился сказать Адамбергу. Этого ребенка его жена сделала с каким-то голубоглазым парнем, это совершенно очевидно, и в один прекрасный день оставила его у Данглара, заявив, что если уж на то пошло, пусть лучше все детишки будут вместе. Два раза по два близнеца плюс один непарный, тот, что спит, свернувшись калачиком, у него на коленях, - всего получается пять. Данглар очень боялся, что, если он обо всем этом расскажет, его сочтут слабоумным.
- Надоели вы мне с вашим «надо разбавить, надо разбавить»,- заявил он. - Вот ты, например, - обратился он к старшему из старших близнецов, - Мне совершенно не нравится, когда ты наливаешь белое вино в пластиковые стаканчики под предлогом, что хочешь проявить заботу и понимание и что тебе вовсе не противно белое вино в пластиковых стаканчиках. Во что превратится наш дом, если повсюду будут валяться пластиковые стаканы, как ты думаешь, Эдуар?
- Но дело не в этом, - возразил мальчик. - И вкус получается другой, и стаканчик можно смять.
- Слышать об этом не желаю,- возмутился Данглар. - О мягкости стаканов ты будешь рассуждать, когда господин виконт де Шатобриан и девяносто юных дев отпустят тебя и ты станешь полицейским, снаружи хорошо одетым, а внутри вялым и придурковатым. То-то я бы удивился, если бы с тобой такое случилось. Слушайте, а не устроить ли нам сегодня тайное сборище?
Когда Данглар и его ребятишки устраивали тайное сборище, это означало, что они намеревались обсуждать полицейские дела. Разговоры могли продолжаться часами, и дети это обожали.
- Представьте себе,- заговорил Данглар,- наш Иоанн Креститель умотал на весь день, а нас оставил разгребать дерьмо. Меня это так взбесило, что к трем часам я, сам не знаю как, уже здорово набрался. В общем, нет никаких сомнений, что надписи около прежних кругов и около круга с мертвой женщиной сделаны одним и тем же человеком.
- «Парень, горек твой удел, лучше б дома ты сидел!», так? - с выражением продекламировал Эдуар. - Или: «Эдуар, пора домой. Ночь темна, а ты бухой», или: «Жизнь, ты гаже червяка, от тебя в душе тоска», или: «Эх, жестокость, дочь моя, развлеки хоть ты меня», или…
- Хватит, хватит, ради бога, - перебил его Данглар. - Да, «Парень, горек твой удел…», за этим стоит и извращенная любовь к смерти, и несчастье, и угроза, и все что хотите. Надо признать, Адамберг учуял это первым. Но разве этого достаточно, чтобы предъявить обвинение? Графолог заявил совершенно определенно, что этот человек не сумасшедший, его даже нельзя назвать неуравновешенным, он образован, его заботит внешняя сторона жизни и успех, но в то же время он не способен добиться своей цели, он агрессивен и при этом скрытен. Именно так и сказал графолог. А еще он добавил: «Этот человек немолод, у него возрастной кризис, но он умеет держать себя в руках; он пессимист, его преследует мысль о смерти, а значит, о вечности. Возможно также, что он неудачник, готовый добиться успеха, или счастливчик, готовый потерпеть неудачу». Наш графолог, он такой: вечно выворачивает фразы туда-обратно, как пальцы у перчаток, сначала он вытянет их на лицевую сторону, потом наизнанку. Например, если он говорит о желании надеяться, он никак не может тут же не сказать о надежде желать, и так далее и тому подобное. Пока его слушаешь, он кажется человеком большого ума, а если немного подумать - в его слова и вникать-то не стоило. За исключением его соображений о том, что надписи на всех кругах сделаны одним и тем же человеком, что этот человек - в своем, вполне ясном уме и что он на грани успеха или провала. А вот насчет того, не было ли тело женщины положено в ранее начерченный круг, наши эксперты затрудняются дать однозначный ответ. Может, да, а может, и нет. Как вы считаете, разве эксперт имеет право так отвечать?
Да и сама покойница тоже не очень нам помогла: она и при жизни была словно неживая, жизнь у нее была гладкая, как водосточная труба. Ни тебе любовных неурядиц, ни патологических личностей в семье, ни проблем с деньгами, ни тайных пороков - ничего. Ничего, кроме мотков шерсти, тысяч мотков шерсти, а еще - отпусков в Турени, юбок скромной длины, добротных туфель, маленькой книжечки для записи набора бессвязных слов и десятка пачек сухариков с изюмом в кухонных шкафах. Она даже пишет об этом в своем дневнике: «Невозможно есть сухарики на работе, от них повсюду крошки, и хозяйка делает мне замечания», и далее в том же духе. Вы меня спросите: «А что она в таком случае забыла на улице вчера поздно вечером?» Она возвращалась от своей кузины, работающей кассиром на станции «Люксембург». Она часто туда ходила, устраивалась в маленьком помещении кассы, ела чипсы и вязала перчатки с индейским орнаментом, которые потом продавала в магазине; домой она возвращалась пешком, возможно, как раз по улице Пьера и Марии Кюри.
- У нее больше не было родственников?
- Кузина - единственная родственница, она же наследница. Наследство состоит из нескольких пачек сухариков и нескольких купюр, хранящихся в банке из-под сахара, и ни кузина, ни ее муж не стали бы из-за этого убивать Мадлену Шатлен.
- Но если кто-то хотел использовать готовый круг, как он мог узнать о том, в каком именно месте этот крут появится в ту ночь? Париж-то большой!
- Вот в том-то и вопрос, мои дорогие! Однако должен быть какой-то способ найти на него ответ.
Данглар осторожно поднялся и отправился укладывать в кровать Пятого, маленького Рене. Затем вернулся и продолжал:
- Например, новая приятельница комиссара, Матильда Форестье, вроде бы видела человека, рисующего круги. Мне об этом говорил Адамберг. Ну вот, я снова могу произносить его имя, наши тайные сборища явно мне на пользу.
- Сегодня это похоже не на сборище, а на моноспектакль в твоем исполнении,- заметил Эдуар.
- Между прочим, эта женщина, видевшая человека с кругами, очень меня тревожит, - произнес Данглар, словно не расслышав слов сына.
- Ты раньше говорил, - сказала старшая из младших близнецов, - что та женщина красива, как трагическая актриса, она немного не в себе, у нее хриплый голос и вообще она потрясная и похожа на египетскую фараоншу в изгнании. Но тогда она у тебя тревоги не вызывала.
- Думай, что говоришь, детка. Ведь тогда еще никого не убили. Теперь я вспоминаю, как она пришла в комиссариат под сомнительным предлогом, изображая из себя чокнутую, добралась до Адамберга, поговорила о том о сем, а затем выложила, что знает человека, рисующего синие круги. Все сходится: разговор состоялся за двенадцать дней до убийства.
- Ты хочешь сказать, что она задумала убить Мадлену и заранее пришла к Адамбергу, чтобы на нее потом не пали подозрения? - спросила Лиза. - Как та женщина, что укокошила своего деда, а за месяц до этого приходила к тебе и рассказывала про «дурные предчувствия»? Помнишь?
- Ты не забыла ту мерзкую бабу? Уж она-то ничем не походила на египтянку и была холодна, как гадюка. Чуть было не выкрутилась. Есть у убийц классический прием: они звонят по телефону и сообщают, что обнаружили тело. Здесь налицо более продуманные действия. Итак, стоит хорошенько поразмыслить о внезапном вторжении Матильды Форестье в наш комиссариат. Я уже слышу, как она возмущенно говорит: «Комиссар, я не пришла бы к вам сама, чтобы рассказать о моих встречах с человеком, рисующим круги, если бы у меня было намерение использовать его для убийства!» Очень опасный, но блестящий маневр, вполне укладывающийся в рамки своего жанра. Поскольку Матильда Форестье - несомненно, блестящая дама, вы это уже, наверное, поняли.
- И такая дама, по-твоему, пожелала убить толстуху Мадлену?
- Нет, - возразила Арлетта, - беднягу Мадлену случайно выбрала судьба, чтобы с нее началась серия убийств, которые полиция повесит на маньяка с его кругами. А настоящее убийство будет совершено позже. Мне кажется, папа думает именно об этом.
- Возможно, что папа действительно об этом думает, - произнес Данглар.
На следующее утро Матильда встретила внизу Шарля Рейе. Он стоял, наклонившись к своей двери.