Лань, свеженькая, как из душа, вошла в кабинет.

— Все хорошеешь, деточка! — сказала Бирюкова совершенно искренне.

— Ну что вы, Валентина Сергеевна… — вполне натурально засмущалась Лань. Четырнадцатилетняя девочка, услышав первый в жизни «взрослый» комплимент, не могла бы трогательнее вспыхнуть.

— Вот объект, — сказала Бирюкова, протягивая Лани пачку фотографий Хардинга. — Вот тысяча долларов на расходы, распишись. Как снимешь его, вези на «Папину дачу». Сегодня готовься, а завтра с утра тебя выведут на нужное место. Контакт с группой обеспечения в восемь ноль-ноль.

Валентина разъяснила Лани задание и напоследок улыбнулась:

— Внеочередной комплект нижнего белья получи сегодня на складе у Трофимыча, я ему позвоню. Все понятно?

— Так точно, Валентина Сергеевна.

— Можешь идти.

Бирюкова проводила легонькую фигурку взглядом. И как эти девчонки делают, что у них — никаких кругов от бессонницы под глазами!



Бывают же такие чудесные дни, черти б их побрали! Погода — как будто ее специально заказывал Вилли по своему вкусу, недурная дорога (что вообще-то нечасто бывает даже в окрестностях Москвы), запись новой русской рок-группы — безо всяких скидок будет изюминкой на сегодняшней гулянке… Он доедет до Серебряного Бора за полчаса, транспорта совсем немного. А там, на даче американского посольства, сегодня будет масса народу, жареные сосиски, веселье, выпивка… И конечно же там будет Анна с потрясающими своими ногами и бюстом, но, по закону подлости, — и со своим женихом из Сан-Франциско. Ничего не скажешь, вовремя приехал! До чего обидно.

Вилли притормозил у светофора, и тут его тряхнуло. Серенькая «лада», ехавшая следом, уткнулась в задний бампер его «форда». Чертыхнувшись, он вылез из машины разбираться. Из «лады» навстречу ему выпорхнула виновница, с заранее умоляющими глазами, в черном платье с разрезом вдоль правого бедра. Взгляд Вилли рикошетом проследовал от разреза к помятому бамперу, а потом обратно. В конце концов он решил быть непреклонным:

— Какая неприятность. Нужно вызвать полицию.

При этих словах губы девицы задрожали.

— Умоляю вас, что угодно, только не милицию! Вы же иностранец! Меня за это посадить могут! Вы американец, да?

Вилли приосанился. Блондинка быстро залопотала на вполне приличном английском:

— Давайте отъедем отсюда поскорее. Тут рядышком дача моего отца, он в командировке в Египте. Но машину вам починят, не беспокойтесь. Ах, какая же я растяпа! Не губите меня, пожалуйста! Клянусь, через сорок минут у вас будет новый бампер. Только не надо милиции! У вас такие добрые, смелые глаза!

И тут она взяла его за руку.

Впоследствии Вилли клялся сам себе, что всему виной было шампанское, которое Лина (так звали его новую знакомую) мгновенно извлекла из холодильника, привезя его на дачу. Дача произвела на Вилли впечатление. Там даже был бассейн с бурлящей водой.

— Ваш отец, наверное, член правительства?

— Он из простых рабочих. Сейчас, правда, занимает ответственный пост. У нас многие так. Говорите мне «ты», Вилли, пожалуйста…

Разговор с помятого бампера быстро перешел к темам более приятным и интересным — таким как гадание по руке и форме черепа. Лина, склонясь над ладонью Хардинга, с поразительной точностью описала его прошлое, а затем, ощупав его лоб и затылок, тонко подметила его железную волю и умение нравиться женщинам.

Следующим пунктом программы конечно же оказалась постель. Тут видавший виды Вилли совсем уже забыл и о бампере, и о вечеринке в посольстве. Какая девочка, елки-палки, какая девочка! Говори по-русски, малышка, я люблю, когда говорят по-русски…

Наградив его еще одним поцелуем, Лина промурлыкала:

— Ты ведь не думаешь, что я из КГБ?

— Конечно нет, бэби. Это все сказки для дураков. Еще, мой зайчик, еще… О, как хорошо!

— А почему вы так уверены, мистер Хардинг, что я не из КГБ?

— Откуда ты знаешь мою фамилию?

— Мы все про вас знаем, мистер Хардинг. А чего не знаем — вы сейчас мне уточните. Только без истерик, пожалуйста!

Лина прошлась по комнате и щелкнула пальцами. Как по волшебству, экран стоявшего в углу телевизора ожил, и Вилли увидел на нем себя и ее. Господи, в каком виде!

— Не хотите ли выпить, господин дипломат?

Вилли запоздало натягивал на себя одеяло, а Лина продолжала:

— Да что вы так разволновались? Дело житейское. Мы можем с вами сделать маленький бизнес. Продадим этот фильм в Швецию, к примеру. А может, и Голливуд заинтересуется… Смотрите, какое качество съемки — пальчики оближешь! А может, и ваша супруга захочет иногда проглядывать его перед сном, а?

Вилли застучал зубами по протянутому ему стакану.

— Ладно, мальчик, не дергайся. На твое счастье, я действительно работаю на КГБ, и лишний шум нам не нужен. Расскажи мне все, что знаешь, о Поле Россе и о грузе, который он везет. И никто ничего не узнает.

— А какие у меня гарантии? — сообразил все же спросить Вилли.

— Здесь вопросы задаю я! — обдала его Лина презрением и, предупредив, чтобы Вилли не вздумал врать, начала задавать вопросы.

Не прошло и получаса, как Лина провожала совершенно расстроенного Вилли к машине. Погнутый бампер был заменен на новый. На прощанье она обняла его и поцеловала в губы:

— Мы еще встретимся, мой дорогой. В постели ты просто великолепен. Пока.



Санек, скучая, созерцал, как вот уже второй час хозяин большой московской квартиры Боря Камнев показывает Вилли свою коллекцию.

— Эта серебряная сахарница, — пел Боря, — работы самого Фаберже. Вы посмотрите, какие линии, что за форма! А это Малевич. Этюд маслом. Колорит, колорит каков! Набросок гения!

Вилли непонятно для каких причин постучал по холсту пальцем.

— Ой, осторожнее, умоляю! Бывшая хозяйка, дура бескультурная, держала ее на чердаке, а там крыша протекала. Ну, работа немножко и заплесневела. Она выглядит чуть старше своих лет. Но для знатока — это только достоинство!

Знаток Боря был когда-то гинекологом и сколотил состояние на подпольных абортах. Лет десять тому назад одна из пациенток умерла: такая у нее оказалась реакция на наркоз. Дело удалось замять, но с такими трудностями, что у Бори осталась дрожь в руках. Пришлось ему выхлопотать себе инвалидность и полюбить антиквариат.

— А вот это, — Боря указал на закопченную доску, висевшую между морским пейзажем и африканской маской, — жемчужина моей коллекции. Николай-чудотворец, XV век, Новгородская школа! Это не икона, а целое состояние. Руками, пожалуйста, не трогайте.

Вилли обозрел икону и задал свой стандартный вопрос:

— Хорошо. Сколько мыла это стоит?

Боря вытаращил глаза, но тут вмешался Санек:

— Не волнуйся, Боря. Наш американский друг скоро получит вагон мыла.

— Импортного?

— Ну конечно, Боря! И все это мыло пойдет в обмен на антиквариат. Представляешь перспективы?

— О, мыло! Это прекрасно! Самый ходкий товар сейчас, — загорелся Боря. — Конечно же мы найдем общий язык! Вилли, дорогой, да я всю партию возьму, дайте мне только сразу же, как прибудет.

— Да у тебя на всю партию товара не хватит! — подкузьмил Санек.

— Хватит, Вилли. Хватит! Это Саня шутит. Я что угодно достану! Может быть, вас что-то конкретно интересует?

— О да, конкретно. Картина «Скрипач и коза» Шагала. Мне известно, что она где-то в частной коллекции, возможно в Москве.

Боря вздохнул.

— Уже год, как сам ищу. Но пока никаких следов. А может, как раз и повезет в последний момент? Вы только не теряйтесь, Вилли, дорогой! Куда вам позвонить в случае, если найду?

Уже три дня Санек по просьбе Алихана выгуливал Вилли по самым богатым коллекционерам Москвы, знакомил с девицами, таскал по ресторанам и внимательно слушал все разговоры. Ему уже ясно было, что Алихан ошибается. Вилли и секретность сочетались плохо. О грузе, который скоро придет, Вилли судачил не покладая языка со всеми: туалетное мыло! целый вагон! детка, тебе еще не приходилось обонять такое мыло! мой друг, конечно, будет заинтересован вашей иконой… монетами… кинжалом… у него есть мыло на обмен! как приятно познакомиться с вашей женой… вы знаете, о чем мы только что говорили с вашим мужем? о мыле! о, конечно, самой прелестной женщине Москвы нельзя отказать в таком пустяке…

Было очевидно, что это не маскировка: Вилли, с его хвастовством, страстью к блондинкам и простодушной самоуверенностью весь был как на ладони. Типичный «специалист по России», каких пруд пруди во всех посольствах. Саньку даже спорить с ним было неохота, когда он затягивал свои обычные восторги по поводу перестройки и прогресса внутри советского руководства. Нет, непохоже, чтоб Вилли темнил, но все же последнюю проверочку сделаем. Не таскать же его еще неделю за собой! Сил уже нет, и прочие дела стоят. Завтра ты у меня, парень, расколешься на все сто. А пока мотай к своей очередной пассии. Когда ты только работаешь, хотел бы я знать.

Злой и усталый, Санек вернулся домой уже за полночь.

— Где ты был, дядя Саня? Брал бы меня с собой, что ли. Какого черта по темноте сам шляешься? Замочат ведь!

— Хорошо, мой мальчик, славненько. Так обо мне и мама не заботилась. А теперь скажи: ты помнишь в лицо того американца, которого я обхаживаю последние дни?

— Конечно, дядя Саня.

— Так вот, завтра у меня с ним встреча. Хвостов за ним уже нету: видно, и КГБ интерес утратило, не только я. Вот место и время, — он протянул Племяшу бумажку, — дом там старый, два входа во двор. — А встретиться мы должны уже в квартире. Как много друзей у твоего дяди, малыш! И все оставляют ему свои ключи, уезжая: мужская солидарность, запомни на будущее, в этом и проявляется. Да, так я о чем? Ты этого гаврика в парадном встреть и пугни как следует, но чтоб без синяков.

— Это запросто, дядя Саня.

— А я зайду за ним следом, этак через минутку-другую. И от тебя его в честном кулачном бою спасу.

Племяш заулыбался.

— Не бойся, детинушка, я тебя сильно бить не буду. Слегка так только, по-родственному. Но чтоб напуган он был до недержания речи!

— Бу сделано, дядя Саня!



Теплым сентябрьским вечером Вилли шел по Арбату. Вот и нужный дом. Он достал из кармана бумажку с адресом и проверил. Да, третий этаж, квартира одиннадцать. Лампочка в парадном горела только на втором пролете. Пахло кошками и окурками. Как все же эти русские много курят.

Вилли не прошел и пяти шагов, как кто-то резко рванул его сзади за плечо. Потом его развернули, и в полутьме он различил огромного детину, черного — даже глаз не видно.

Нью-йоркская полиция рекомендует не нервировать грабителей сопротивлением, а иметь на такой случай в нагрудном кармане десять долларов. Вилли изобразил приветливую улыбку и попытался указать на свой карман. Нападавший, однако, не понял, покрепче ухватил Вилли за грудки и начал трясти с необыкновенной силой. Потом придвинул голову к самому Виллиному лицу и зарычал. Вилли разобрал, что рожа бандита обтянута черным чулком. От ужаса и тряски он не мог бы закричать, даже если бы попытался. Тут тряска прекратилась, Вилли с рычанием развернули, и он почувствовал, как с него стаскивают брюки. Маньяк! Господи, только не это! Он решился пискнуть, но жуткая лапа зажала ему рот.

В следующий момент что-то хлопнуло за спиной, Вилли был отброшен на пол и постарался откатиться подальше к лестнице. Рычание сменилось придушенным вскриком. Драка была такой короткой, что Вилли даже не успел решить, прийти ли ему на помощь своему неожиданному избавителю или унести поскорее ноги. Черный громила выскочил в дверь парадного, на миг обрисовавшись в синем проеме, и знакомый голос спросил:

— Это ты, Вилли? С тобой все в порядке?

Вилли все еще трясло, и он никак не мог натянуть брюки.

В квартире первым делом Санек потащил Вилли на кухню, достал из холодильника бутылку водки и налил Вилли стакан.

— Глотни быстренько. Разом! Ну?

Вилли послушно сглотнул все и даже не почувствовал ожога. Только теплая волна покачнула его, и руки перестали трястись. Какой отчаянный парень этот Санек! Конечно, Вилли бы ему помог отделать того бандита! Он просто не успел.

— Я просто не успел, понимаешь, мой друг?

Санек все понимал.

— Есть о чем говорить, такие пустяки. Выпей, Вилли, еще, хорошо от стресса помогает. Огурчиком, огурчиком закуси! И расслабься теперь.

Уже без всхлипов Вилли изливал Саньку свои эмоции:

— Ужасная страна! Я уверен, Александр, что этот человек из КГБ. Меня уже шантажировали их люди. Они меня просто запугивают. Это хардлайнеры, я понимаю. Чтоб государственная разведка чуть не убивала человека из-за контейнера мыла! Сумасшедшая страна! Какой тут может быть бизнес?

— А что, те люди спрашивали про мыло?

— Там была одна девица, она даже не скрывала откуда. Мыло ее интересовало, и в какую минуту!

— А этот битюг тоже тебя о грузе спрашивал?

— Нет, он только рычал. Но я уверен, Александр, я уверен!

— Почему бы им так было за тебя взяться? — раздумчиво произнес Санек. — Может, этот твой Росс не только мыло везет, а?

— Только, только, я знаю! Я же сам подал ему идею, будь проклят тот день и час! Откуда мне было знать, что из-за этого будет такая заваруха! А если в посольстве узнают, что я не поладил с советскими…

— Не узнают, не волнуйся. Если все чисто конечно. А может, все-таки твой Росс что-то финтит?

— Я Поля со школы знаю, Александр! Он простак, хоть и славный парень. Не может финтить. Неспособен патологически.

— Ну и ладно, не воспринимай это все так серьезно. Этот, которому я зубы выбил, скорее всего, просто хулиган. А на девицу наплюй. Давно это было?

— С неделю назад.

— И в посольство пока никто не обращался?

— Нет, я бы знал.

— Ну, значит, проверили и отстали. Вряд ли тебя еще побеспокоят. У КГБ других дел хватает. Кушай колбаску, а то развезет тебя. Ты, кстати, насчет картины Шагала упоминал?

— Да, Александр. Так ты думаешь, что отстанут?

— Уверен, Вилли, уверен. А насчет картины ты давно бы мне сказал. А то ведь я вижу: что-то ищешь, а что — только вчера понял. Есть у меня конец на эту картину.

— Ту самую? «Скрипач и коза»? — повеселел Вилли.

— Конечно. Это, правда, уже не за мыло будет, а за зелененькие.

— А как я буду знать, что это та картина?

— Посмотришь сам. И при тебе же я кусочек отрежу с краешку — пошлешь на экспертизу. Ты ведь небось для себя ищешь?

На это Вилли предпочел не ответить. Харальд Пламмер не любил афишировать свои контакты.

— В общем, не мое дело. За сто пятьдесят тысяч отдам картину, хоть и жалко. Сделай с нее слайд, организуй проверку как хочешь — хоть в Америку посылай. А картина подождет, она кушать не просит.

— Но ты ее никому не отдашь?

— До тех пор, пока цену не перебьют… Я же деловой человек, Вилли! Поторопись, если заинтересован. И деньги, пожалуйста, бумажками по двадцать долларов. Большие купюры людей нервируют.

Вскоре Санек провожал окончательно утешенного Вилли домой. С таким надежным другом не проблема была поймать такси на ночной улице. Племяш вел машину следом за такси — на всякий случай.

Глава 11

МЕНТАЛИТЕТ

Гадать Любка и впрямь умела: бабушка научила в детстве. Но по опыту молодых своих забав знала, что карты порой раскладываются верней, чем того бы всем хотелось. Пару раз она сдуру брякнула, что прочла, не пытаясь как-то отцензурить. И поняла, почему в старину принесшим худые вести рубили головы. Тех нагаданных ею развода и смерти хватило Любке для того, чтобы поумнеть и разработать новый метод. При этом врать впрямую она боялась: бабушка предупредила, что небезопасно. И Любке вовсе не улыбалось проверять на себе, предрассудок это или нет.

Теперь отбою не было от солдат. То ли их привлекали охальные изображения на картах, то ли сам процесс гадания, но Любка поняла: пока у нее не перебывает весь эшелон — сопротивляться бесполезно.

— На сердце у тебя бубновая дама — светленькая, значит. Пиковой рядом не видно, так что все у вас выпадает хорошо.

Зинка Гном скорчила рожицу:

— Я б ей, пиковой, показала!

Все расхохотались, кроме Салымона. Он почему-то смутился и цыкнул:

— Тише, черти! Мне гадают или кому? Не встревайте!

— А ты, Салымон, позолоти ручку — тогда не будем!

— Я те счас позолочу лицевой угол! Давай, Любка, дальше.

— А дальше, Салымон, не очень понятно: будет тебе дело какое-то большое. Стой, дай еще разок раскину… Да, уж такое большое, что ты даже сам понимать не будешь поначалу, чего натворишь. Но к худу или к добру — не разберу: дальше путаница какая-то начинается. А ну-ка, руку покажи! Нет, рука как рука, тебе по ней еще двух деток иметь положено. Похоже, Салымон, что ты это дело сделаешь, но судьба у тебя в другую сторону пойдет, от него независимо.

— Ну и черт с ним, раз двое деток. И так, значит, мороки хватит. Спасибо, Любка.

— Кушай на здоровье. Кто там дальше? Ты, Федя?

Федор Брусникин послушно сдвинул колоду и на Любкин приказ думать о своем сердечном желании так комично взялся за голову, что вызвал смех и аплодисменты.

— Пошути, Федя, пошути — и судьба с тобой пошутит, — сказала Любка вкрадчиво, с подозрительной лаской в голосе.

— Ты чего, Любаша? Ты давай дело говори! — обеспокоился майор, которого никто, кроме девиц, не осмеливался называть просто Федей.

— Я, дорогой, только читаю, от себя не сочиняю. Будешь слушать или будем шуточки шутить?

— Ну, сердце с перцем! Все, я уже тихий и послушный. Бунт подавлен, народ безмолвствует. Оглашай приговор.

— А будет тебе, Федя, перемена всей жизни в скором времени. Другое дело у тебя будет и другие люди. Главное твое не на молодость выпадает, а на потом. А то, что сейчас, — это еще присказка, а не сказка сама.

— А поконкретней, Любаша?

— Ну, дай руку. Видишь, как линия жизни на излом идет? И развилок нет… И кажется мне, Федя, что ты это главное свое лучше карт знаешь, только себе самому сказать не решаешься. Так неужели хочешь, чтобы первое слово мое, а не твое было?

— Ох, мать, хитра ты! Ох же генерал-баба! Где ж ты, лапа моя, стратегии с тактикой училась?

— Где я училась, там не дай бог твоим доченькам учиться, Федя. Иди, не обижайся на меня. Дело-то твое, похоже, хорошее получится. Авось и меня, хулиганку, где-нибудь помянешь…

— Это что, Любка, он у нас попом станет?

— Да не попом, олухи! Я вам гадаю или ему? Вот его и спросите, если он вам ответит конечно.

Спрашивать Брусникина охотников не нашлось: уж больно он стал задумчив и шутки понимать явно был не расположен. Следующим к Любке подошел Чирва-Козырь. Он со смаком поцеловал ей ручку, и снова все оживились и заржали:

— Гляди, как позолотил! Во, молодежь, учитесь!

Любка раскинула карты и призадумалась, но лишь на самую малость.

— Девочки тебя любят, Чирва-Козырь. И всегда любили. И любить будут до конца твоей жизни. Ни дня ты нелюбимым не проживешь…

Чирва-Козырь приосанился, выслушивая посыпавшиеся советы и пожелания. Чмокнул Любку в щечку, встал и провозгласил:

— Слышали, девочки? Смотрите мне, чтоб ни одного трудодня не пропустили! Карты сказали — значит, все, заметано!

От дальнейшего гадания Любка отказалась.

— Устала я чего-то, ребята. Завтра приходите. И карты отдохнут, путаться не будут. А то как бы мне чьих-то деток другому не нагадать!



Вся компания уже вывалилась из купе и досмеивалась в коридоре. Только Сонька Пуфик задержалась.

— Слышь, Любка, тебе Чирва целую головку чеснока притаранил!

Любка опешила:

— Ты что, Сонь? Я же всю жратву на всех девочек делю — поровну, при всех! Неужели думаешь — чеснок зажилю? Приди завтра утром, когда делиться будем — свое получишь! Или ты думаешь, что я ночью тайком чеснок поедаю? Так я, к твоему сведению, еще целоваться не разучилась!

— Да не, Любка, ты мне интригу не шей! Я тебе о чем толкую: ты стержень-то от головки не выбрасывай больше! Это ж — самая ценная вещь!

— Стержень — ценная? Вот эта палочка посередке?

— Сразу видно, что ты, Любка, зоны не нюхала! Это я не в упрек тебе, а в порядке обмена опытом. Если этот стержень на спичке обжечь — то им и брови наводить можно, и ресницы. Меня девки в лагере научили — красота! А то все импортное шмаровидло в дороге изведем — что останется, когда на место приедем?

— Ну, Сонька, не сердись: не так я тебя поняла. Дура я сегодня, а то бы ни в жизнь ничего такого не подумала. Ну, ты не обижаешься? Ну поцелуй меня! Тошно мне что-то, Соня, вот я на людей и кидаюсь. А стержень — конечно, выбрасывать не будем. Я не знала просто.

— Ты что, сестричка? Ты не плачь! Устала, да? Ты ложись давай. Вот я тебя укрою… Сейчас согреешься, не дрожи. Все будет хорошо… Спи, киса моя. Я пойду, ладно? Или кипяточку принесть?

— Нет, Сонечка, не надо. Я угрелась уже.

— Ну спи. Голубые тебе сны с голубыми глазами.

Любка выждала, пока Сонька ушла и только потом поревела всласть. Это было непросто — гадать судьбу всему эшелону. Может, карты и врали, но уж больно страшно было от этого вранья. Она сегодня ясно видела смерть Чирвы-Козыря от другого, которому тоже гадала, и смерть эту не сказала — хватило ума! — а сказала другую правду, которая тоже была на картах и утешила Чирву и подбодрила.

— Отче наш… дальше, Господи, я не знаю… пускай все будет хорошо! Пускай все будет хорошо! И у нас с Иваном, и у Соньки, и у Чирвы… Пожалей нас всех, Господи!



Бронзовая нимфа, которую Санек все жалел продавать, благодарно ему улыбалась в зеленом свете настольной лампы. Санек просматривал каталог последнего аукциона «Sotheby\'s» — рассеянно, чтоб только занять руки. А вот часы надо продавать, подумал он, уж очень громкий у них бой. С последним ударом часов ожил телефон. Санек потянулся в кресле. Он знал, что звонков будет восемь, и даже не стал считать. Это был долгожданный вызов от Алихана. Племяша Санек решил не будить, просто оставил на подзеркальнике пятикопеечную монету кверху гербом.

Машина уже ждала. У открытой дверцы стоял поджарый тип с обмороженными глазами. Не произнеся ни слова, Санек влез на заднее сиденье серой «Волги», и машина тронулась. Через час, проведенный в полном молчании, Санька высадили у знакомого ему загородного дома. Черноволосый красавец, тоже знакомый, с приятной улыбкой проводил его в кабинет.

Тут все было по-прежнему, с той лишь разницей, что на огромном письменном столе на месте, где стоял раньше бюстик Ленина, была теперь бронзовая пепельница в виде черепа с зубами из слоновой кости.

Алихан церемонно встал из-за стола и, слегка склонив голову, широким хозяйским жестом пригласил Санька к камину. Черноволосый секретарь неслышно исчез за дверью. Алихан разлил коньяк в два пузатых бокала и пододвинул к Саньку раскрытую коробку сигар.

— Старею я, Саня, — задумчиво произнес Алихан, — на две работы уже сил не хватает. Пришлось второстепенную бросить.

Санек с хорошо разыгранным удивлением развел руками. О том, что Алихана Ибрагимовича Хусейнова недавно вывели из состава Политбюро он конечно же знал.

— Как же они теперь без вас обойдутся, Алихан Ибрагимович?

— Загнивают, понимаешь. Ишаки. Ладно, это мелочи. Мы с тобой люди деловые, нам не до официальных званий. У меня к тебе несколько вопросов. В этой комнате можешь говорить свободно, подслушки нет. Что ты мне можешь рассказать о булатных саблях?

Санек с готовностью оседлал любимого конька:

— Первые упоминания о булате появились во времена Александра Македонского. Он столкнулся с булатным оружием во время своего похода на Индию. Впоследствии секрет был утерян — по разным данным, в период от VI до XII века. Затем сходную по свойствам сталь начали производить в Сирии, в Дамаске. Впрочем, дамасская сталь хуже булатной, да и отличить их друг от друга может даже неспециалист. Настоящих булатных сабель индийской ковки в мире осталось всего несколько десятков. Стоят они безумно дорого. В Оружейной палате в Москве есть две булатные сабли. Однако поручиться за это я не могу, так как в позапрошлый четверг Оружейную палату неожиданно закрыли на ремонт. А за прошедшую неделю я случайно повстречался с шестью любителями старинного оружия из наших зарубежных друзей, и все они обмолвились, что за каждую из этих сабель готовы выложить от двадцати пяти до пятидесяти тысяч долларов.

— И кто же из них больше всего похож на джигита? — спросил Алихан.

— Они мало чем отличаются друг от друга.

— Я не совсем понял.

— Мне бы не хотелось обижать ни одного из них. Насчет экспертизы можете не волноваться, это моя забота.

— Сколько тебе нужно для этого времени?

— Месяц, полтора.

— Находчивость нужно поощрять. Твоя обычная доля тридцать процентов. Как ты смотришь на сорок?

— Я смотрю на пятьдесят.

— Согласен. Все, что тебе нужно, получишь послезавтра. Теперь я хотел бы узнать, как поживает наш друг Хардинг. Кстати, не было ли у тебя непредвиденных в связи с ним затрат?

— Восемьсот долларов на…

— Можешь не уточнять. Это мелочь. Что же ты выяснил?

— Он типичный чиновник, которому вряд ли светит повышение. О России знает не больше, чем Майк Тайсон о теории относительности. Считает себя великим ловчилой. Вывозит по дипломатической почте антиквариат. До сих пор работал по мелочам, только теперь заинтересовался вещами моего калибра. В политике — абсолютный ноль, хотя, возможно, связан с любителями искусства побогаче. Связь его с грузом — чистая случайность. КГБ его хвостило на высшем уровне, когда кооператив «Москва» замели, — он даже и не заметил. Допросили они его, он мне сам жаловался. И слежку сняли пару дней назад. Видимо, интереса не представляет. С разведкой он не связан, я проверял. В ЦРУ, конечно, стандарт невысок, но хоть чему-то они своих людей учат. А у этого Вилли мозгов даже на хорошего кота не хватит. Короче, Алихан Ибрагимович, мыло, только мыло, и ничего, кроме мыла!

— Мыло, мыло… — вполголоса повторил Алихан и вдруг безудержно расхохотался. Он представил себе лица членов Политбюро, когда они вскроют контейнер с загадочным грузом.

Глава 12

ГУЛЯЙПОЛЕ

Проскочили Днепр по плотине Днепрогэса и поняли: назад дороги нет. Только отстукал поезд последние стыки на плотине, а уж огромный, с виду давно брошенный башенный кран развернулся и положил на рельсы ржавый паровоз. А потом на каждом полустанке закрывались за Золотым эшелоном все новые и новые двери: кто-то с грохотом кидал на рельсы стальные трубы и бетонные блоки. По тем, что позади эшелона запирал путь к отходу, не стреляли: какой смысл? Постреляешь, уйдешь вперед, а они из укрытий вылезут да и вывалят на рельсы самосвал бетонного раствора. Спереди путь не закрывают, и ладно. Пока кому-то выгодно путь держать открытым.

Уже в сумерках прошли огромный миллионный город Запорожье — ни звука, ни огонька, ни живой души. Страшно ночью в маленьком брошенном людьми городке, где ветер свистит в трубах и хлопают открытые двери. А если людьми брошен огромный город, как тогда? Какие тогда размышления в голову полезут? Ползет поезд медленно-медленно: если путь разобран, если под откос лететь, так хоть чтоб время было тормознуть, чтоб хоть прыгать из поезда сподручно было. Усилил Зубров посты. Наблюдение во все стороны. Сам вперед не отрываясь в инфракрасный прицел смотрит. В одном месте высветил вдруг прожектор шевелящуюся земную поверхность и сто тысяч пар крысиных глаз на ней. В другом на него смотрели глаза человечьи, но мертвые, и он не выдержал взгляда.



А чудеса начались с рассветом, на подходе к славному городу Гуляйполе.

Когда вдали на востоке прямо по курсу небо зеленовато-серой краской изукрасили, успокоился Зубров и закрыл глаза, навалившись на дальномер-перископ. Тут-то и заорал наблюдатель из зенитной башни: «Во дает, во дает!» Встрепенулся Зубров, сообразил, где он, развернул перископ и тоже присвистнул: во дает!

Летит рядом с поездом, обгоняя, тачанка — та самая, наверное, в которой еще сам батька Махно езживал. Запряжена тачанка четверкой вороных, тянут те вороные тачанку, словно дьяволы. Гром да грохот. Все как в те славные времена: расписана тачанка цветами да райскими птицами, а по дубовому задку серебряными гвоздиками непристойный девиз выбит самого решительного содержания. Мужичище кнутищем коней хлещет, а рядом еще один, с цыганской серьгой в ухе. На одном картуз с поломанным козырьком, на другом — шапка баранья, серебряный кинжал на поясе и обрез за поясом. Не картина — загляденье. Все по стилю, только антенна радиостанции Р-227 гармонию нарушает, да вместо пулемета «Максим» вооружена тачанка автоматическим гранатометом АГС-17.

Тот, что с обрезом и серьгой, хохочет да поезд матом кроет, а тот, что с кнутищем, так коней и хлещет, так и хлещет, норовит впереди поезда прямо на рельсы выскочить. И уж видится Зуброву, как коснутся колеса рельсов, и от касания того разлетятся со звоном, и тачанка в куски рассыплется да еще и поездом ее тут же придавит. А тем зубастым гогочущим вроде и нестрашно, летят смерти навстречу да матерятся.

— Локомотиву!

— Я! — отозвался по селектору машинист.

— Придержи локомотив на минутку, а то ведь раздавим. Коней жалко.

Плавно затормозил поезд, а тачанка к бронеплощадке несется, вроде бы знают ее сумасбродные пассажиры, что именно в броневом вагоне командира встретить можно.

Выглянул Зубров из люка:

— Здоровы будете паны.

— Здоров, коли не шутишь.

— С чем пожаловали?

— А с тем пожаловали, что впереди станция Пологи. Так вот, вперед от той станции пути вам вовсе не будет: разобрали мы его. И вправо к морю пути не будет. Мы туда тоже пути разобрали. Кому то море нужно? Назад дороги нет. Это вы сами знаете. Так что от Пологов вертайте влево — на Гуляйполе. Батько Богдан Савела челом бьет та в гости просит.

— Ладно, спасибо за приглашение. Поедем к батьке в гости.

— Ну, добре. А мы будем рядом скакать та дорогу указывать.

— Зачем нам дорогу указывать? Поезд наш по рельсам идет, а рельсы в Гуляйполе ведут…

— А мы ж таки будемо рядом скакать та дорогу указывать. Батько велел.

— Ну, раз велел, так велел, только вы на рельсы не выскакивайте, а то поездом ненароком раздавлю.

— А то мы ще побачим, хто кого раздавить.

Двинулся поезд, а к Зуброву делегация ответственных товарищей: некогда нам в гости ко всяким там заезжать, в Москве давно уж пора быть!

— Славненько, — отвечал Зубров, — да только рельсы прямо к хозяину ведут и свобода маневра одной колеей ограничена, да и то движение одностороннее.

— Вы в Москве в прокуратуре все это расскажите, а в гости мы не поедем.

— Ну, вам из погреба виднее.

На том и разошлись. А славный город Гуляйполе, знать, близко, ибо справа и слева от Золотого эшелона несутся теперь тачанки почетным эскортом, и числа им нет. И украшена каждая по-своему, и в вооружении индивидуальность соблюдена: у кого пулемет Горюнова, у кого станковый Калашников, у кого и дегтярев-шпагин, а у иных и Владимиров. Кто граммофон крутит, а у кого компакт-диск «Тошиба». Прет Золотой эшелон, как лайнер океанский в сопровождении яхт на подходе к порту Сидней. Гик, да смех, и веселье до самого горизонта, а горизонты в степях — вон как далеки.



Скрипнули тормоза у шатра столь же огромного, как палатка «Союзгосцирка». Сам батько Богдан Савела на персидские ковры выступает. Красив батько, но одет странно: белый фрак с длинными фалдами да красные шелковые запорожские штаны в сафьяновые сапоги заправлены. Местные красавицы аж умолкли, увидев прекрасного витязя степей. И Зубров умолк, а потом присвистнул. Узнал Зубров в степном императоре друга детства своего и юношества. Правда, в те времена грозный атаман звался не Богданом Савелой, но Борей Савельевым. Прошел с ним Зубров долгие годы Суворовского училища, прошел почти полный курс разведывательного факультета Киевского высшего общевойскового командного училища имени Фрунзе. С самого детства, с одиннадцати лет, делил Витя Зубров с Борей Савельевым холод и сырость, мороз и пургу, и котелок на двоих, и долгие ночные караулы, и муштру, и парады, и книги те же самые любил.

Железный был парень Боря Савельев, стальной. С одиннадцати лет не знали ни взводный, ни ротный, ни батальонный командиры управы ему. Железный мальчишка. Одна только разница со сталью — не было в Боре Савельеве стальной упругости. Твердость — да. Гибкость — нет. Сломать можно, согнуть — нет. Правда, сломать его можно было только теоретически. На практике этого никому не удалось. Перед самым уже выпуском сорвался Савельев и загремел в штрафной батальон без зачета всех его долгих лет военного обучения. Потом, слышал Зубров, сорвался его друг и в штрафном батальоне: вроде бы дал в морду сержанту и попал после этого уж в настоящую тюрьму, после того след его теряется. Потом в Военно-дипломатической академии ГРУ услышал Зубров о неком дельце по кличке не то Савела, не то Соловей, который золото скупал, золото же и продавал. И подумалось: уж не друг ли это мой?



И вот он стоит теперь на персидских коврах в сафьяновых сапогах с булавой атаманской и половодье тачанок вокруг. При нехватке бензина, самое мудрое решение — вернуться к конным повозкам, к легкости птичьей. Четверка коней да пулемет. Маневр да огневая мощь. И во главе всей этой степной резвости друг его по имени Богдан Савела. Жаль, что совпадение такое. Лучше бы Зуброву попасть к людоедам племени тум-букту, с теми хоть перед смертью потолковать можно, а через Савелу не пройдешь. Не любит Савела коммунистов и не пропустит их. И Зубров коммунистов не любит, но не имеет права ни с того ни с сего степному волку их отдавать. С Савелой не договоришься, это Зубров знал — не согнешь его и не купишь, и потому тут и кончится путь Золотого эшелона. Тут весь батальон Зубров и положит и сам ляжет, защищая жизнь коммунистов, которые ему ничего никогда хорошего не сделали, как и всей его стране. Бесчестно это — людьми расплачиваться. Чем он тогда их лучше?



Открыл Зубров дверь, выскочил перед ним первый взвод, выстроился, взял на караул, а весь батальон спецназа крыши эшелона облепил, как мартышки банановую ветвь. Ступил Зубров на ковры, по взгляду видит, что узнал его степной властелин, но виду не подал. Поклонился Зубров атаману Савеле, обнял его Савела и облобызались они троекратно. И, увидев это, ударили музыканты в бубны да литавры, понес степной ветер по дальним сухим балкам глухой ритм плясового перебора. Звонче да веселей стук барабанный. Хряснул, не выдержав, шапку оземь пулеметчик и пустился в пляс, а запевалы, поддев друг друга локтями, взвопили плясовую, поддали звуку пулеметчики на тачанках, разом включив «сони» да «грюндики», и пошла в пляс вся рать, а за ней и батальон спецназа. А батько Савела ведет Зуброва на прайват дискашн.

Сели. Коньяку выпили. Для начала, как в дипломатии принято, поговорили о погоде и о затмении Луны, на будущий год предсказанном. А потом взял батько Савела Зуброва за ворот и поинтересовался, понимает ли Зубров, что тут конец его пути пришел. Слегка остыл, удостоверившись, что Зубров это понимает.

— Слушай, — говорит Савела. — Ты мне друг, и я тебе помогу. Решение есть. Выведи всех коммунистов (вся Украина знает, что ты их в поезде везешь) и сам поруби их саблей (саблю я тебе дам): нам хорошо, и тебе радость душевная. А после того поезжай на все четыре стороны, я тебе дорогу построю хоть до самого Ростова.

— Нет, — говорит Зубров.

А несгибаемый пахан не теряет оптимизма приемлемый компромисс найти:

— Ах, Зубров, Зубров. Ты коммунистов не хочешь убивать, да я перестану их убивать, так что ж о нас люди подумают! Да какие же мы после того интеллигенты?

— Нет, — говорит Зубров. — Убей, батько, меня, а уж потом любого из моего эшелона, кто приглянется.

— Нет, друг мой, ты меня тоже за вампира не держи и на штаны мои не поглядывай. Не я такое придумал. Даже президенты в Америке общественное мнение учитывают и одеваются в соответствии со вкусом большинства. Так вот, ты мне друг, и я тебя спасу. Коммунистов я не могу пропустить через свою территорию, мне этого толпа не простит, а кроме того, не простит и моя совесть. Но есть решения в любой ситуации. Давай вроде жребия бросим. Кому фортуна на колесе улыбнется, тот и пан. Черт с ней, с моей репутацией, ради тебя, Зубров, я ее и подмочить готов. Завтра возмещу: тут коммунистов по степям знаешь сколько рыщет. Готов жребий бросать?

— Готов.

— Ну, пошли к народу.

Появились они из шатра, и мигом бубны стихли, пляски замерли. Взобрались степные витязи на свои тачанки, а зубровские солдатики — на крыши своих вагонов. Поднял батько Савела бунчук атаманский и стихло все, замерло.

— Спецназ я всегда любил. — И гул одобрения подтвердил, что грозный атаман действительно всегда любил спецназ. — И охрану себе подбирал только из спецов бывших. — И опять гул подтвердил, что так оно и было. — И вот едет мимо целый батальон спецназа, да неужто я его не пропущу? — И удивилась толпа: а могут ли тут быть другие решения? Пропустить, да и только! А атаман свое войско за собой ведет силой логики: — Так не просто ж батальон спецназа едет, а ведет тот батальон друг моего детства Витя Зубров! Дай же я тебя, друже, расцелую.

Обнялись Савела с Зубровым, расцеловались. На тачанках сивоусые пулеметчики поотворачивались да взоры опустили, а бабы-молодухи заревели все разом.

— Та вот же злая судьба: приказали другу моему коммунистов до Москвы довезти. — При этих словах зашумела толпа, и шум сильно угрозой отдавал и полным неодобрением. — Так вот, мне, паны, задача: и коммунистов пропустить не могу, и друга не могу обидеть. Как же быть? — И озадачилась толпа: как же быть? Век думать будешь, так ничего ж и не придумаешь!

— Так вы ж думаете, что я на такую загадку отгадки не придумал? — И загорелись надеждой глаза. — Придумал! — Вздох облегчения пробежал, как ветер по степной траве.

— Так вот, есть у нас Ленечка. — При упоминании имени Ленечки хохот тряхнул тачанки, поприжимали кони уши, а хохот не утихал, мешая Савеле говорить. Поняла братия своего атамана замысел и хохотала, одобряя мудрость его. — Так вот, есть у нас Ленечка, и пусть они у себя там выберут. И пусть Ленечка встретится с тем, с ихним, на кулачки, значит. Правило старое: до первой смерти. Если убьют нашего Ленечку… — Тут хохот довел до слез многих, и ох как трудно было завершить атаману свою речь. Но нашел Савела силы в себе: — Так вот, если убьют нашего Ленечку, так и спорить не о чем: поезжайте себе. А уж если Ленечка победит, то езжайте себе, а коммунистов тут оставьте!

И вышел Ленечка, далеко за два метра, в наколках по самые уши, с железным зубом. А хохот уж и унять нельзя.

Оглядел Зубров Ленечку наколотого и условия принял. До первой смерти так до первой смерти. Есть и у нас в спецназе крупные типы.

— Салымон!

— Чего? — нарушая уставную формулу ответа, отозвался Салымон из первого вагона.

— Покажись! — тоже почему-то нарушил Зубров принятую уставом формулу.

Показался Салымон, и враз стихла толпа.

— Вот, Салымон, тебе объект атаки. Биться без лопат, без ножей, без антенн, без кнутов. Кулаками. Насмерть. Понял?

— Понял.

— Ну так бейся.

Вышел Салымон вперед. Осмотрел противника. Солиден. А Ленечка-противник долго не ждал. Развернулся и врубил Салымону прям между глаз кулаком. Врубил так, что слышен был хруст. И тут же врубил Ленечка Салымону в челюсть. И понеслось. Засвистела, заплясала толпа. И Золотой батальон засвистел: вот тебе и Салымон! Думали — богатырь, думали — непобедим. А Ленечка во вкус вошел, лупит Салымона, как хочет, тот только прикрывается. И уж в крови все Салымона лицо, в синяках. И хочется Зуброву крикнуть командно страшный клич: «Салымон, БЕЙ!» — и не помнит Зубров той магической формулы. А Ленечка вошел в заключительный этап убийства, пару раз ногой Салымона двинул и вдруг замолотил его такой серией ударов, от которой толпа в полный восторг пришла, и знала уж толпа наперед, что темп теперь с нарастанием пойдет. И пошел! И пошел! Все чаще и чаще Ленечка лупит. Знает, что нечего ему теперь бояться, и уж удары его не Салымону адресованы, но публике. Теперь Ленечке себя в лучшем свете показать. Теперь Ленечке эффект нужен…

А потом как-то все сразу оборвалось. Логика нарушилась. Впечатление такое неприятное, как в том кинозале, когда вдруг на самом интересном месте пленка порвалась, свет загорелся и вместо сказочного царства сидит зритель в оплеванном зале. Так и тут было. Стоит Салымон — морда избита до полной неузнаваемости. Если б не его рост, так и не узнаешь, Салымон это или какой там Кашкилдеев. Стоит Салымон-бедняга, морду свою побитую рукавом утирает. Горит морда огнем. Хоть бы кто догадался полотенце с холодной водой подать. А Ленечка лежит. Трепыхнулся разок, подтягивая левое колено к животу, и вроде как расслабился, выдохнув. Когда Салымон Ленечке двинул, никто не уловил. И Зубров не уловил. И потому интересуется:

— Ну что там, продолжать будем или хватит?

Наклонился над Ленечкой местный лекарь, нащупал на шее жилу и сообщил, что бой окончен победой Салымона. Полной победой.

Ничего не сказал батько Савела, только махнул рукою, чтоб, значит, баррикаду на пути эшелона убрали, и пошел в свой шатер не прощаясь. Молча и тачанки во все стороны покатили. Каждый к своему куреню поспешил, кашу варить, с глубоким неудовлетворением, мол, зрелища ждали, а зрелище отменилось.

А к Салымону Зинка бежит с полотенцем да с водой холодной. И ревет, и Салымона обнимает. Дуры бабы. Чего реветь-то? Жив человек, здоров, только морда вся избита, как яблоко печеное. Морда заживет. Так чего же реветь?

А Зубров — к последним вагонам, поздравить ответственных товарищей с чудесным спасением. Да решил им и Салымона, их спасителя, представить.

— Салымон!

— Я!

— Ну, кончай мыться, иди сюда.

Кончает Салымон умывание, бежит, на ходу заправляется. А у последних вагонов Зуброва уж поджидают ответственные товарищи.

— А известно ли вам, полковник, что азартные зрелища у нас запрещены?

— Известно.

— Значит, вы, полковник, сознательно свой батальон развращаете. Солдат на кон ставите — и все из-за чего?

Из-за вашей нездоровой тяги к общению с бандитами и острым ощущениям. Уж не на деньги ли вы играли? В надежде разбогатеть сюда завернули, видимо?

Тут и Салымон подбежал, а ответственные товарищи не унимаются:

— Вам приказ дали, а вы вместо того чем занимаетесь? Бесчестно это, полковник! При вашем солдате заявляем: бесчестно!

Ох, не следовало бы товарищу Званцеву этого говорить. Вскипел Зубров и от этого стал исключительно вежлив.

— Вовремя вы мне о чести, господа коммунисты, напомнили. Душевно благодарен. Покажись-ка, Салымон… Эк тебя изукрасило. Славненько, славненько. Был бы я министром обороны — так я б тебя за такой бой, за спасение батальона, за храбрость и стойкость в офицеры произвел. Но с этим пока погодить придется. А пока — при ответственных товарищах — приношу тебе извинения, что жизнь твою на кон поставил. Ошибку свою признаю. Поможешь ли исправить?

— Так точно, командир!

— Постой, гляну, все ли в вагонах. Давай-ка отцепим этот крюк. Так. Хорошо. Теперь заходи в вагон и давай сигнал к отправлению.

Как-то не сразу поняли партийные боссы, что вагоны их отсоединились и больше не составляют целого с Золотым эшелоном. И что расстояние между уходящим эшелоном и отцепленными вагонами быстро нарастает. Закричали они, заголосили. Зубров им с задней площадки уходящего эшелона ответил:

— А идите в…

Но из-за шума уходящих колес не поняли ответственные товарищи, куда им идти: в Ростов? в Донецк? в Славянск?



С давних времен принято в степях шест ставить и конский хвост на вершине, мол, граница владений. И вот стоит телескопическая антенна радиостанции дальней связи, кабина герметическая с аппаратурой — рядом и конский хвост на вершине антенны. Все ясно — тут батько Савелы владения кончаются. Степной разъезд — ни деревца, ни кустика. Только кони в степи стреноженные да пулеметная тачанка распряженная прямо у самой железнодорожной линии.

Остановился Золотой эшелон, подчиняясь красному сигналу.

— Кто тут у вас Зубровым будет?

— Я Зубров. В чем дело?