26 ноября

Месяцы неслись один за другим.

Услышав предложение Маргарет, я с той поры больше не могла ни о чем думать. В прежние времена сразу категорически отказалась бы. Однако все изменилось, и я тоже стала другой. Я обязана была хотя бы попробовать.

По подсчетам, мне хватало средств, чтобы закрыть ипотеку за пять месяцев и доказать менеджеру из банка, что я вполне потяну новый кредит. Но денег все равно не хватило бы, чтобы покрыть всю запрошенную Маргарет сумму.

Причем это была не единственная моя беда.

— В колледже есть заочное отделение, — объявила Маргарет еще летом, предвосхищая мою очередную отговорку. — Там занимаются два раза в неделю, по вечерам. Изучают ведение бизнеса и основы бухгалтерии.

— А как же одежда? Мне не хватит времени и шить новые вещи, и управлять магазином.

— Для этого и нужен персонал, дорогуша. Обратись к девчонкам из колледжа — они за такую работу удавятся. Или к той же Селене. Это мне она не хотела помогать, а тебе — согласится.

На каждый мой аргумент Маргарет находила очевидное решение. Живот изнутри щекотало непривычное тепло. Я, как Дороти, угодила в страну Оз; вот только, сколько ни щелкай каблучками, домой не улететь. Я обязана рискнуть!

Правда, придется вести двойную жизнь. Дома — мамаша буйного выводка, а в бутике — начинающая бизнес-леди.

Следующие несколько месяцев я сопровождала Маргарет на лондонские встречи с дизайнерами и поставщиками. Она даже оплатила мои перелеты до Парижа, Милана и Мадрида на модные показы. Это был совершенно другой мир, волнительный и страшный. Я словно попала прямиком на страницы модных журналов. Если честно, временами казалось, что я здесь не к месту: в зале, на третьем ряду, когда Тьери Мюглер демонстрирует свою весеннюю коллекцию…

Голос матери в голове твердил, что я мошенница, а Маргарет на старости лет ударилась в благотворительность.

Вряд ли мне хватило бы смелости или уверенности в себе, будь Саймон жив. С ним я имела все, в чем нуждалась. Два года назад я была совершенно другой женщиной. Однако с каждым новым испытанием обнаруживала в себе энергию, амбиции и желание стать, наконец, собой.

А еще я была готова сделать новый шаг и впустить в свою жизнь то, о чем уже не мечтала.



Нортхэмптон, наши дни

15:30

Кэтрин жадно вслушивалась в каждое слово: вдруг мелькнет хоть толика сожаления из-за убийства Полы. Но Саймон винил ее саму и лишь в очередной рад показывал свою гадостную натуру.

«Как это не по-мужски», — пронеслось в голове у Кэтрин.

Он не мужчина, он лишь тень: безжизненная и бесцветная.

Как она ни старалась, никак не могла понять, зачем он вообще вернулся после стольких лет и признается в поступках, которые способны вызвать лишь омерзение. Саймон мог унести свою тайну в могилу, и Кэтрин ничего не узнала бы. Зачем же он решил причинить ей боль? В подобных злодеяниях способен признаться лишь человек, которому нечего терять. С чего вдруг Саймон стал таким бесстрашным?

— Вот, значит, как ты поступаешь, когда тебе что-нибудь надоедает или попросту мешает идти дальше?.. — спросила Кэтрин.

— Извини, не понимаю, о чем ты.

— Я про Полу. Про машину, которую ты спалил. И про отель, который сжег. Про меня. Про детей. Если что-то мешает твоим планам, ты просто берешь и избавляешься от помехи.

— Нет-нет-нет, — запротестовал Саймон.

Почему Кэтрин так и не поняла, что означало для него избавление от Бетти или отеля? Что это был ритуал, точка в очередной главе?

Хотя какой смысл спорить? Может, потом она поймет, что пострадали лишь те, кто могли ему помешать…

— Если ты приехал не затем, чтобы убить меня, назови хоть одну вескую причину не звонить в полицию и не сообщать про Полу.

— У тебя есть полное право сдать меня властям. Если хочешь позвонить в полицию, прошу только об одном: дай мне сперва закончить.

— А скоро ли конец? — спросила Кэтрин.

«Скоро, — подумал Саймон. — Осталось уже чуть-чуть».

Глава 12

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать два года назад

7 января

Признаюсь честно, положа руку на сердце: за два с половиной года после пропажи Саймона я ни разу не глянула на другого мужчину.

Порой я представляла в мечтах, как это будет — влюбиться снова, но рослый красавчик из моих грез так и не обрел конкретного облика. Я боялась новых отношений, боялась опять потерять близкого человека. Трясло от одной мысли, что придется заново переживать недавний кошмар. Поэтому я пообещала себе, что всех потенциальных ухажеров буду держать на расстоянии вытянутой руки.

Я с головой ушла в работу и, самое главное, — в поиски денег, чтобы выкупить бутик Маргарет. Стараниями Стивена их с Саймоном компания окрепла, теперь там работали пятеро сотрудников. Половина Саймона до сих пор принадлежала мне, и когда я рассказала Стивену о предложении Маргарет, тот решил, что отказываться глупо. Если б он выкупил мою часть компании, мне хватило бы средств на магазин.

Теоретически решение было идеальным, но, прежде чем озвучивать его вслух, я постаралась все просчитать. Саймон потратил на компанию немало сил, он буквально взрастил ее с нуля, и продать ее — значит оборвать очередную ниточку. Тем не менее мне следовало думать о себе. Прощаясь с его мечтами, я реализовывала свои собственные амбиции. С деньгами Стивена и небольшой ссудой из банка я могла стать бизнес-леди.

Однако стоило распланировать жизнь на год вперед, как судьба опять решила устроить мне сюрприз.

Тома я приметила в первый же вечер, когда по совету Маргарет пришла на занятия в колледж. Он единственный улыбнулся мне, когда я нервно вошла в аудиторию. Мужчиной он был весьма привлекательным: с темными кудрявыми волосами, сединой на висках и морщинками от смеха вокруг карих глаз.

Я приволокла целую гору учебников, увенчав ее пеналом в стиле Барби, который утащила у Эмили. Тот, разумеется, упал, но Том ловко поймал его на лету и, с усмешкой глянув на картинку, протянул мне.

Я залилась краской.

— Вряд ли все это сегодня пригодится, — заговорил он, когда мы в ожидании первого урока стояли в очереди у кофейного автомата.

— Что?

— Твои учебники. Они рассчитаны на полный курс. — Он махнул в сторону моей парты. — Если, конечно, ты не планируешь освоить полугодичную программу за один вечер.

У меня вырвался нервный смешок — точь-в-точь как поросячье фырканье. Мысленно я сникла.

Том представился и объяснил, что намерен открыть собственное дело: выреза́ть деревянные скульптуры и мастерить мебель. Недавно он отказался от успешной карьеры адвоката, чтобы исполнить юношескую мечту. Отважное решение для мужчины под сорок. Как и я, Том ничего не смыслил в бухгалтерии. Поэтому у нас было кое-что общее.

— Ты вечером занята? — спросил он, когда мы вернулись за парты. — Может, выпьем после уроков?

— Я?.. Кхм… — опешила я, застигнутая врасплох. — Ну… это… мне надо домой.

— Тогда, может, на выходных? В субботу вечером? Давай поужинаем? Если ты не занята, конечно. И если не против.

— Мы ведь совсем незнакомы, — промямлила я, словно пугливая девственница из романов сестер Бронте.

Том усмехнулся.

— Поэтому я и приглашаю тебя на ужин.

Я глупо захлопала ресницами. А потом, сама не понимая зачем, выпалила:

— У меня трое детей, а еще пропал муж, и он, скорее всего, погиб, но я не знаю наверняка, потому что тело так и не нашли, и вообще я не ходила на свидание с тех пор, как «АББА» выиграла «Евровидение»[22].

Том молча улыбался, ожидая, когда поток откровений иссякнет.

— Прости, не знаю, что на меня нашло… — выдавила я.

— Ну, а я развелся с женой, которая обобрала меня до нитки и которая, увы, до сих пор жива. И с удовольствием схожу с тобой на свидание, — он широко улыбнулся. — Так что скажешь?



11 января

Сама не зная как, я очутилась в китайском ресторанчике в компании одинокого и потрясающе красивого мужчины.

Свидания в возрасте за тридцать, как выяснилось, мало чем отличаются от тех, что бывают в шестнадцать. Тогда я переживала из-за торчащей груди и прыщей; в тридцать шесть я стеснялась отвисших сисек и растяжек на животе.

Накладывая макияж для «свидания» — какое глупое слово для женщины моих лет, — я разглядывала себя в беспощадном зеркале ванной. Вспоминалось, как близки мы были с Саймоном с самого начала. Меня, конечно, приглашали на свидания, но ни с кем другим мне не было так легко. Саймон всегда шутил и веселил меня байками про школьных учителей. Рисовал мои портреты и прятал в тетрадях. С ним я чувствовала себя так, будто во мне заключен весь его мир.

Теперь невольно думалось, что такого во мне увидел Том. Я тянула за собой невероятный груз прошлого; голубые глаза, когда-то блестящие, потускнели, и я совершенно не умела вести себя с противоположным полом. Самооценка опустилась ниже некуда. В общем, я была не из тех «цыпочек», которыми можно похвастать перед друзьями.

Дважды я тянулась к телефону, чтобы позвонить Тому и отменить встречу: мол, заболели дети. Однако всякий раз напоминала себе, что свидание — нечто вроде очередной вершины, которую мне предстоит покорить. В конце концов вышло так, что переживала я зря. Когда бабочки в животе успокоились, оказалось, что Том весьма интересный и, главное, честный мужчина, не лишенный чувства юмора.

Он рассказал, что бывшая жена ушла от него к молодому парню, и он, чтобы отвлечься от развода и напряженной работы, принялся вырезать скульптуры из дерева.

— Не знаю, как тебе объяснить, чтобы не показаться идеалистом или хиппи, — начал Том. — На меня словно снизошло озарение. Я понял, что могу делать все, что захочется, если буду вкладывать в дело свои сердце и душу. Творческая работа с деревом приносит мне больше удовольствия, чем карьера законника. Когда я стал увольняться, коллеги решили, что я спятил. Но я должен был хотя бы попробовать. Ты понимаешь?

Внутренне я соглашалась с каждым его словом.

Том, как и я, не привык ходить на свидания.

— Мужчина, бросивший карьеру юриста ради сомнительного бизнеса, мало интересует женщин, — признался он. — Этим ты меня и привлекла. Тем, что не смотрела на меня, как на психа.

Я тоже следила за его реакцией, когда более подробно, чем при первой встрече, делилась своей историей про то, как однажды утром мой муж исчез без следа.

— Как думаешь, он еще жив? — спросил Том.

— Нет. Я проверила все возможные варианты. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что с ним случилось на самом деле… Мы с детьми уже смирились, что он не вернется.

— И ты готова идти дальше?

— Да, — решительно ответила я. — Готова.

— Это хорошо, — улыбнувшись, Том взял меня за руку.



12 июня

Том без лишних слов понимал, что со мной будет нелегко.

Отношения у нас развивались медленно и с опаской: посидеть после занятий в пабе, пообедать вместе в кафе, выпить кофе и наконец поцеловаться. И пусть переднее сиденье его машины возле магазина «Сделай сам» мало походило на антураж романов Джеки Коллинз, мне было без разницы. Главное, что я получала столь нужные мне ощущения.

А с ними пришло и чувство вины. Получается, я изменяла памяти Саймона. Мы давали друг другу пафосные клятвы — «пока смерть не разлучит нас» и все такое, — но там не говорилось, как быть в случае внезапной пропажи супруга.

Я часто размышляла о том, как поступил бы Саймон на моем месте, и отчего-то верила, что он не позволил бы себе лишнего. Тем не менее после всего, что мне довелось пережить, я хотела встряхнуться.

Впрочем, Тому все равно пришлось терпеть целых четыре месяца, прежде чем я позволила уложить себя в постель. До сих пор я привыкла сама стоять у руля. Несмотря на поцелуи и ласки, мне никак не удавалось доставить ему удовольствие или насладиться происходящим, — я была слишком занята тем, чтобы не трястись у него в руках.

Хотя во второй раз у нас вышло гораздо лучше, а в третий я и вовсе первой проявила инициативу. Потом был четвертый раз, пятый и так далее…

Меня по-прежнему мучили комплексы по поводу своих несовершенств — вряд ли моя фигура была способна произвести впечатление на мужчину, — поэтому я строго-настрого поставила условие: заниматься любовью исключительно при выключенном свете. Следы пяти беременностей не раз вызывали у меня истерику и уныние. Правда, Тому, кажется, было без разницы — он и сам был отнюдь не Кевином Костнером. Впрочем, я не требовала от него кубиков на прессе, крепкой задницы или бешеного либидо, как у восемнадцатилетнего подростка.

Мне нравилось проводить с ним время: ходить в кино и театр, выгуливать вдвоем Оскара вдоль берега, бродить по музеям, где выставлялись разные изделия из дерева и текстиля. Мы старались узнать друг друга лучше, и постепенно увлечение мужчиной, который первым проявил ко мне интерес, переросло в искреннее чувство.

Единственное, чем я не спешила с ним делиться, — это дети. Я старалась поддерживать с ними как можно более открытые отношения и не хотела врать, пряча Тома, будто грязный секрет. Но при этом боялась лишний раз раскачивать лодку.

Джеймс больше не пугал меня своими выходками, потому что всю свою энергию выплескивал с помощью гитары. Не передать словами, какую гордость я испытала в тот день, когда он впервые выступал на школьном концерте. Во время его соло я вскочила и принялась хлопать, заставляя сына заливаться краской. Робби тоже начинал понемногу говорить. Я уже свыклась с мыслью, что болтуном вроде Эмили ему не бывать, но одноклассники стали понемногу приглашать его на дни рождения, и я поняла, что главный кризис миновал.

Поэтому в разговорах с детьми я начала изредка упоминать Тома, объяснив, что это мамин приятель по колледжу.

Эмили первой заподозрила, что он не просто помогает мне с математикой.

— Мама, а ты познакомишь нас со своим другом? — спросила она, когда мы в парке кормили уток.

— С каким другом?

— С тем, из-за которого ты все время улыбаешься. С Томом.

— Почему ты решила, что я улыбаюсь из-за него? — спросила я, краснея пуще помидора.

— Когда ты говоришь, что вы с ним виделись, то делаешь так. — Эмили широко растянула губы в улыбке. — Он тебе нравится!

— Да, мама, почему ты нас с ним не знакомишь? — вставил Джеймс.

Оказалось, что решение за меня уже приняли.



9 июля

Я понятия не имела, во что выльется их знакомство. Мы так долго жили вчетвером, что я забыла, каково это, когда нас — пятеро.

За день до встречи я собрала детей, уселась и объяснила, что Том вовсе не должен заменить им папу, и если он им не понравится, надо сразу сказать. Их чувства я всегда ставила выше своих; если нам с Томом суждено расстаться, значит, так тому и быть.

Когда Том постучал в дверь, я была морально готова ко всему: к истерикам, к неловкому молчанию, открытой враждебности и даже мелким пакостям. Но дети устроили мне сюрприз. Они вели себя до того вежливо и воспитанно, что Том, кажется, заподозрил, будто я похитила их из Степфорда[23]. Стало даже чуточку стыдно, что я в них сомневалась.

Том вел себя непринужденно и запросто нашел с ними общий язык, хоть у него самого детей не было. Он постарался уделить внимание каждому, и дети охотно потащили его наверх показать свои комнаты и игрушки. Даже Робби — и тот выдавил несколько слов: значит, Том и впрямь ему понравился.

Позднее, стоя возле раковины и моя посуду после ужина, я закрыла глаза и прислушалась к детскому смеху, которому вторил мужской голос, эхом разносящийся по дому.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я снова услышу то и другое в этих стенах…



24 ноября

Я жонглировала десятком мячиков, и добавить к ним еще один было непросто. И все же у меня получилось.

Я понемногу разобралась в азах бухгалтерского учета, и Маргарет уже мысленно представляла, как будет загорать под южным солнцем. Том понимал, что занимает в моей жизни третье место после детей и магазина. Мы виделись реже, чем хотелось бы, но его, похоже, все устраивало.

Дважды в неделю Том ночевал у нас дома; по выходным, оставив детей на Селену, я приезжала к нему. По вечерам он заглядывал к нам на ужин, который, как правило, завершался тем, что в Тома вцеплялись три пары рук, и дети шумно требовали сказку.

Выяснилось, что в университете Том играл в рок-группе, хотя ему так и не удалось соблазнить меня песнями «Лед Зеппелин», и я осталась верна Джорджу Майклу и Филу Коллинзу. А вот Джеймс оказался куда более впечатлительным, поэтому Том стал брать его в Бирмингем или Лондон на концерты музыкантов, о которых я даже не слышала. Возвращались они поздно, распевая во весь голос песни и с целым ворохом гастрольных товаров.

Я разрешила Тому перетащить инструменты в мастерскую Саймона, и скоро в саду поселился запах свежих опилок.

Том понимал, что призрак Саймона будет долго обитать в доме, где живет его семья, но если это его и смущало, то виду он не подавал. Я понемногу привыкала, что в доме живет мужчина, и вспоминала, чем хороша жизнь с мужем.

А потом вышло так, что Саймон даже из небытия все разрушил.



САЙМОН

Сан-Франциско, США, двадцать два года назад

7 января

Бетти превратилась в груду расплавленного металла посреди пустыни, и мне оставалось только одно: передвигаться поездами и междугородными автобусами.

Так я добрался до Канады, потом вернулся в США и объездил Горные штаты[24] вроде Колорадо и Невады. Я все время был в пути, в компании других людей. Одиночество плохо сказывалось на моем душевном здоровье, давая время задуматься.

Еще во Франции я осознал, как устроены у меня мозги, и постоянно себя контролировал. Если я не хотел о чем-то думать, то запихивал эти мысли поглубже и закрывал плотной крышкой. Правда, о Поле забыть не получалось. Ее смерть жрала меня изнутри раковой опухолью. Как я ни старался, она пролезала ко мне в голову. Я вспоминал о последних роковых минутах Полы так часто, что порой начинал сомневаться, верное ли тогда принял решение. Иначе почему она меня преследует? Почему я вечно слышу, как она окликает меня по имени? Почему щека до сих пор ноет от ее пощечин? И почему я вижу смятение в ее глазах, когда она почувствовала мой толчок?

Я сто раз напоминал себе, что Пола сама заставила поднять на нее руку. Увы, все без толку…

В каждом городе, в каждой деревне обязательно есть район с сомнительной репутацией, где легко достать наркотики. Надо лишь приглядеться внимательней к прохожим. Мысли о Поле мог унять только кокаин.

Марихуану я тоже употреблял, но, скорее, в качестве снотворного. Выкуривал несколько «косяков», потом держался сколько мог и, вконец измотавшись, когда не оставалось сил думать, лез в спальник.

Я старался все время быть в движении, вечно искал себе занятие. Разглядывал местные достопримечательности, увлекся рафтингом[25] и скалолазанием, строил с другими такими же путешественниками новые планы… Чем больше безымянных троп я исследовал, тем меньше было шансов пойти по знакомым следам.

Меня трясло от мысли, что придется застрять в одном месте. Однако я не мог остаток жизни провести в бегах. В конце концов надо было что-то решать.

Два года в постоянном движении вымотали меня настолько, что кости молили о покое, а разум — о глотке свежего воздуха. И вот по рекомендации приятелей я выбрал в качестве очередного пристанища Сан-Франциско.

Приехав в город, я встал на вершине одного из холмов и наконец понял, отчего это место завоевало столько сердец. Шикарные панорамные виды, очаровательные домики в викторианском стиле, туманное небо — все это буквально завораживало.

Я остановился в хостеле «Хейт-Эшбери», расположенном в самом сердце бывшего района хиппи. «Дети цветов» обитали тут и поныне, их легко было узнать по одежде.

Сан-Франциско оказался городком очень компактным, его запросто было обойти пешком. Ничего похожего на те бескрайние просторы, которые я наблюдал из окон поездов и автомобилей. Здесь удавалось вздохнуть полной грудью: и в буквальном смысле, и в переносном.

Сан-Франциско славился своими парками, музеями, галереями и кофейнями, где можно было расслабиться и полюбоваться тем, как изящество сочетается с абсурдом. В этом городе неудачников я чувствовал себя словно дома.

Хостел тоже попался ничего, такой же уютный, как «Рутар». Как и тот, он прежде был отелем и знавал лучшие времена. Впрочем, в реставрации этот хостел не нуждался, обновления искал только я. И услышав очередное предложение, не сумел отказать.



20 апреля

Повидав на своем веку десятки хостелов, я позволил себе дать пару советов Майку, молодому и немного бестолковому владельцу «Хейт-Эшбери». К тому времени я стал практически экспертом, по личному опыту зная обо всем, что может потребоваться путешественнику без лишних средств. Майк охотно прислушался к моим рекомендациям. Так непринужденная болтовня за бутылкой пива обернулась предложением поработать у него менеджером.

Я прибыл в город, чтобы собраться с силами, и за три с половиной месяца в новой обстановке стал практически таким же, каким пустился в приключения.

Мое прежнее «я» решило принять вызов. Сама идея — выстроить дело с нуля — казалась слишком интересной, чтобы отказываться. Кроме того, так я занял бы суматошную голову полезными мыслями. Передо мной уже давно не стояло серьезной задачи — с тех пор как я шел по улице рю-дю-Жан, а пламя горящего отеля лизало мне пятки.

Дважды в неделю я стал проводить семинары, где советовал гостям, как найти работу без вида на жительство и сэкономить деньги. Наладил контакты с хостелами по всей стране и договорился о скидках в обмен на рекомендации. А еще — поскольку и сам не раз ночевал в приютах для бездомных — убедил наших владельцев подавать в столовой бесплатные обеды.

Однако, как ни старался я себя занять, мне по-прежнему не спалось. Если я не накуривался вусмерть «травкой», то водил гостей по барам и клубам. Я выдавал себя за парня, который был на девять лет младше меня, поэтому с трудом мог угнаться за юнцами. Чтобы набрать сил для бурной ночи, приходилось увеличивать дозу кокаина. Наутро, когда похмелье становилось невыносимым или ноздри немели настолько, что уже не могли вдыхать порошок, я втирал амфетамин в десны, пытаясь продержаться на ногах остаток дня. Это казалось разумным решением в ту пору, когда моя свеча горела, подпаленная с обоих концов.

Корчить из себя Даррена было гораздо интереснее, чем жить в шкуре Саймона Николсона. В своем маскараде я зашел так далеко, что уже не понимал, где я, а где та роль, которую играю.



3 июля

Порывы холодного соленого ветра плескали мне в лицо морской водой и ерошили волосы. У меня тряслись губы.

Паром медленно полз из Алькатраса к тридцать третьему причалу, а перед глазами стояла камера размером полтора на два метра, где я только что побывал. Здание давным-давно, с шестьдесят третьего года, не использовалось как тюрьма, превратившись в главную туристическую достопримечательность, но по-прежнему впечатляло.

Было искренне жаль заключенных, которые до конца дней боролись там с клаустрофобией. Ничего странного в том, что многие предпочли утопиться в море, лишь бы не гнить в каменном мешке. Я, как никто другой, знал, каково это — угодить в подобную ловушку.

Мой старый приятель Дуги — тоже, хоть и по своим причинам.

Прошло уже больше двадцати пяти лет, но я так и не забыл его поцелуй, хотя никому о нем не рассказывал, даже Кэтрин. По мере того как мы взрослели, Дуги все сложнее было притворяться, и я знал, что он испытывает ко мне отнюдь не дружеские чувства. Это проявлялось в мелочах: в долгих пристальных взглядах или в полном равнодушии к девчонкам в баре, с которыми активно заигрывали Роджер и Стивен, в то время как сам Дуги предпочитал сидеть со мной.

Впрочем, его интерес меня не пугал и не отталкивал. Скорее, наоборот. Я был счастлив, что у меня есть сразу два близких человека, которые могут утолить мою нужду в семье.

Я больше переживал за самого Дуги и надеялся, что когда-нибудь — с мальчиком ли, с девочкой — он тоже обретет свое счастье. Я не хотел видеть его страдания и уж тем более намеренно причинять ему боль. Но по-другому не получалось — так было заведено самой нашей природой.

— Я женюсь, — признался я, когда мы спешили в клуб на встречу с Кэтрин и Полой. — На прошлой неделе я сделал предложение.

Дуги на мгновение округлил глаза, потом нацепил вымученную улыбку.

— Здорово! — выпалил он и крепко меня обнял. — Я рад за вас. Она замечательная девушка.

— Хочу, чтобы ты был моим шафером, — продолжил я, понимая, что проворачиваю в ране нож.

— Спасибо. Сочту за честь. Пойду принесу выпить — это надо отметить!

Дуги рванул к бару. В зеркалах отразилось, как он сильно закусывает нижнюю губу. Впрочем, тут же одарил барменшу сияющей улыбкой.

Спустя три месяца Дуги сделал предложение Бет — школьной учительнице, с которой познакомился в тот вечер. Спустя год после нашей с Кэтрин свадьбы они тоже поженились.

Двигатели парома загудели, взбивая пену.

Спускаясь по деревянному трапу на Рыбацкую пристань, я невольно задумался о судьбе Бет. Хотелось бы, чтобы она тоже обрела счастье с мужчиной, который действительно ее полюбит. Может, человек, которым стал Дуги, не сумел ее сломить до конца…



11 ноября

Химические препараты рикошетом скакали по моим артериям, а я выжимал из жизни все удовольствие, какое только можно получить. Но когда я случайно заметил свое отражение в стеклянной двери книжного магазина, то мне аж дурно стало — слишком изменился я и лицом, и фигурой, превратившись в собственную бледную тень.

Пришлось все-таки признать: впалые щеки и синяки вокруг потускневших глаз напрямую связаны с гибелью Полы полтора года назад. Десна над верхними зубами покраснела, а левая щека дергалась, особенно когда в организме кончались стимуляторы.

Я выглядел гораздо старше своих тридцати шести — не говоря уж про Даррена в его двадцать семь. Я окончательно потерял себя там, где пытался найти. Личность, которую я придумал, пожирала меня изнутри. И все же мне не хватило стыда, чтобы хоть чуточку изменить свой образ жизни. Я просто пообещал себе есть больше овощей и фруктов.

Вдобавок навалилась масса неотложных дел. Меньше чем за год в Сан-Франциско я успел промотать и пропить средства, вырученные у французского издателя, и теперь приворовывал у Майка. В хостеле хватало пустых комнат, и некоторых постояльцев я регистрировал в обход системы. Плату за жилье, естественно, клал в карман.

Также мою казну пополняли откаты наркодилера, которому я разрешил торговать возле гостиницы. Только мы двое знали, что в сломанном дозаторе в женском туалете лежит больше сотни пластиковых аппликаторов из-под тампонов, в каждом из которых — по полграмма кокаина.

Даррен обожал быть в центре внимания. Он был шумным и непредсказуемым парнем, вызывал к себе интерес, любил рассказывать всяческие байки. В общем, душа компании. И самое главное — надежный щит для той тьмы, которая окружала Саймона.

Однако в конце концов мой обман разоблачили — и сделал это незнакомый мне человек, который долго меня разыскивал.



2 декабря

Раз в месяц я устраивал экскурсии по побережью, благо что при хостеле имелся автобус — Майк купил его давным-давно по чистой прихоти. За пятьдесят долларов постояльцы имели возможность взойти на борт «Пурпурной черепахи» и проехать через Санта-Крус, Санта-Барбару, Лос-Анджелес и Сан-Диего вплоть до границы с Мексикой — до Тихуаны.

Сиденья внутри Майк убрал, положив вместо них матрасы, отчего салон автобуса превратился в эдакий хостел на колесах, где гости могли разместиться со всем удобством или даже вздремнуть — в общем, ощутить себя частью маленькой дружной коммуны.

Рюкзак с самым необходимым у меня всегда был при себе, так что сборы в тур не отнимали много времени.

— Здесь кто-то сидит? — спросил меня парень с британским акцентом, когда я в шумной столовой наваливал себе на тарелку гору блинчиков.

— Нет, свободно, — ответил я и, подняв глаза, увидел перед собой лохматого мужчину лет за тридцать. Его улыбка отчего-то казалась знакомой. — Давно приехал?

Тот жадно закинул в рот кусок яичницы.

— Нет, утром… Устал как собака. Прилетел в Нью-Йорк месяц назад и с тех пор гоняю кругами.

— Ого. А по какому поводу спешка?

— Да так, ищу одного парня… Ты, кстати, можешь его знать. Не встречал, случайно, типа, который называет себя Даррен Гласпер?

По спине пробежал холодок.

— Даррен Гласпер? — переспросил я: вдруг от амфетаминов, которые я только что запил чашкой кофе, начались галлюцинации…

— Ага. Правда, на самом деле его звать по-другому. Он прикидывается моим братом.

Я наконец опознал собеседника — он был на фотографиях, которые висели возле койки Даррена во французском «Рутаре». Не знаю, как я удержался и не дал деру.

— Впервые слышу, — соврал я. — А на кой ему это надо?

— Вот и хотелось бы выяснить…

Ричард Гласпер рассказал, что французская полиция сообщила родным о безвременной кончине Даррена от инфаркта спустя пять месяцев после того, как мы с Брэдли обнаружили беднягу мертвым. Мы указали для протокола его гражданство, но фамилию Брэдли не знал, а я утаил ее намеренно.

Через Ла-Манш выслали зубные слепки, однако опознать по ним Даррена удалось не сразу: только когда родные заявили о пропаже.

Перевозить тело к тому времени было уже поздно. Из-за бюрократической волокиты Даррена похоронили как бездомного: то есть кремировали, а семье отослали дешевую урну с прахом.

— Это ужасно подкосило маму, — продолжил Ричард. — Потом, через пару месяцев, нам стали приходить какие-то чеки из французского издательства, а полиция сообщила, что моего брата задержали в Нью-Йорке, якобы у него была просрочена американская виза. По адресу, который он указал как место регистрации, располагался хостел. Управляющий проверил записи и подтвердил, что у них впрямь останавливался человек с таким паспортом.

Я кивал, поддакивая рассказу, но в душе вскипала злость: до чего небрежно я, оказывается, заметал следы. Чем, черт возьми, я думал, когда решил отдать гонорары за книгу родным Даррена? С тем же успехом можно было нарисовать стрелку прямиком к моей двери. Кто бы мог знать, что моя якобы гениальная затея обернется таким провалом? Надо было меньше упиваться собственным благородством.

Я убрал руки под стол, чтобы Ричард не заметил, как они трясутся.

— Мама решила, что случилась какая-то ошибка и Даррен на самом деле жив, — продолжил Ричард. — Полиция провела расследование и заявила однозначно, что это не он. Но мама так и не поверила. Мы обратились в Ассоциацию молодежных хостелов и выяснили, что какой-то парень колесит по всей стране, прикрываясь его именем, уже почти три года. Один менеджер из Сиэтла рассказал, что в последнее время часто с ним общается, и тот живет где-то в этих краях. У них с ним какие-то общие дела…

Я прокашлялся.

— Что скажешь ему, когда найдешь?

— Ничего говорить я не собираюсь, — ответил Ричард. — Я просто оторву ему яйца. Этот подонок убил мою маму. Она отправилась на тот свет с разбитым сердцем, потому что думала, что младший сын от нее отрекся. И я, чего бы мне это ни стоило, прикончу этого урода.

— Что ж, удачи, — сказал я, поднимаясь со стула. — Не сочти за обиду, но мне пора: экскурсия.

— Все о’кей, парень, не переживай. Был рад встрече. Если что услышишь, дай знать, хорошо? Я живу в номере четыреста один.

— Естественно.

Я оставил недоеденный завтрак на столе и медленно, уговаривая себя не бежать, прошел в комнату. Там запихал в рюкзак скромные пожитки, заглянул на минуту в женский туалет, а потом отправился в номер к Ричарду — сделать так, чтобы он меня больше не тревожил.



3 декабря

«Пурпурная черепаха» неспешно катила по тихоокеанскому шоссе, а я размышлял о том, что, проживая чужую жизнь, оказывается, был совершенно беззащитен. Я думал, что сотворил себя с чистого листа, стерев прошлую личность, но беда в том, что основу для этого я выбрал неподходящую — она принадлежала другому человеку.

Напоследок я решил изменить еще одну жизнь. На первой остановке в Санта-Крус позвонил в полицию Сан-Франциско и сообщил о британце, который распространяет наркотики в местных хостелах. Его зовут Ричард Гласпер, он проживает в гостинице «Хейт-Эшбери», в номере четыреста один, и в чемодане у него два десятка тампонов, доверху набитых кокаином.

Так было лучше и для самого Ричарда. Не то чтобы меня впечатлили его угрозы. Я больше боялся того, что сделаю с ним я, если нам доведется встретиться лицом к лицу, а в текущих условиях это было неизбежно.

К тому времени я высосал из США все соки, и делать там было нечего.



Тихуана, Мексика

4 декабря

Как только мы добрались до Тихуаны, я без малейших угрызений совести бросил туристов на произвол судьбы без водителя и гида. Если я чему и учил их на своих семинарах — так это тому, что настоящий путешественник должен уметь выпутаться из любой, самой непростой ситуации.

Обменяв доллары на песо, нацепив рюкзак и усыпив бдительность туристов текилой, я выбрался на федеральное шоссе и зашагал в сторону побережья.

А через несколько минут, перевоплотившись в Саймона Николсона, уже сидел в кузове пикапа среди деревянных ящиков с арбузами.



Нортхэмптон, наши дни

16:15

Саймон не был идиотом. Он прекрасно понимал, что рано или поздно Кэтрин найдет себе новую любовь. Было бы странно, если б она осталась одна.

Но теперь безликий соперник обрел конкретные черты, и Саймона это бесило. Противно было слушать, с какой нежностью она говорит про своего Тома, который пробрался к нему в дом и в его постель. Отчего-то незнакомый мужчина вызывал дикую неприязнь. Не потому, что Саймон до сих пор любил Кэтрин — нет, он перестал испытывать к ней чувства задолго до ухода, — но на душе все равно было мерзко. Он как будто ревновал.

В висках натужно застучало.

Он знал, что не имеет права судить, как ей поступать со своей жизнью и кого в нее впускать. Саймона больше злило то, что чужак примерил на себя роль отца его детей.

— Ты предпочел бы, чтобы я осталась одна? — резко спросила Кэтрин.

Видимо, он невольно выдал себя гримасой.

— Нет, разумеется. Ни в коем случае…

Голова совсем разболелась, надо бы что-то сделать. Однако под неумолимым взглядом Кэтрин, отмечавшей каждый жест, Саймон не мог даже глянуть на часы: не пора ли выпить таблетку.

Кэтрин с затаенным злорадством глядела, как его корежит всякий раз, когда она упоминает Тома. Даже изменщики и убийцы испытывают зависть, когда сознают, что им нашли замену. Кэтрин тайком улыбнулась. Тем не менее она старалась держать ухо востро с человеком напротив, хоть он и не вызывал прежнего страха. Стало немного легче, когда Саймон признался, что после смерти Полы его все-таки мучила совесть. Может, не такая уж он и тварь, в конце концов…

Кэтрин понимала, отчего он пристрастился к наркотикам; ведь и сама она в свое время глушила боль алкоголем.

— Ты и этот, как его… забыл… все еще вместе? — спросил Саймон.

— Нет. Мы с Томом разошлись. Хотя по-прежнему дружим, — ответила Кэтрин, изрядно гордясь этим подвигом.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что я все испортил?

Кэтрин сердито посмотрела на него.

— Все пошло наперекосяк, когда я узнала, что ты жив.

Глава 13

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать один год назад

16 февраля

Я жадно разглядывала фасад «Фабьен», любуясь каждой трещинкой и кирпичиком. Даже подписав с Маргарет документы, я по-прежнему не верила, что магазин теперь мой. Вот так, неожиданно, я стала владелицей модного бутика, в который прежде боялась зайти.

— Молодец, дорогуша, — прозвучал за спиной голос Маргарет. — Словами не передать, как я тобой горжусь.

На самом деле я хорошо понимала, что она чувствует, потому что и сама была в диком восторге. Впрочем, лишних иллюзий я не питала. Конечно, здо́рово получить в собственность магазин с готовой клиентурой, но чтобы удержать его на плаву, придется приложить всю свою смекалку и работать до седьмого пота.

Я по-прежнему шила наряды для продажи у себя дома или в мастерской в задней части магазина, а моя бывшая коллега по супермаркету, Селена, работала с покупательницами в зале.

Эмили, как и я в ее возрасте, начала проявлять интерес к моей работе. Даже если она путалась под ногами и всячески мешала, я старалась не вести себя, как в свое время мать. Я учила ее пришивать пуговицы и подметывать подол. Еще просила поискать в модных журналах красивые картинки для вдохновения, чтобы шагать в ногу со временем.

Робби крепко подсел на компьютерные игры, Джеймс разучивал с Томом новые песни под гитару, а я старалась проводить как можно больше времени с дочерью.

И порой тосковала по Саймону — сколько он все-таки потерял…



1 августа

В коттедже редко бывало тихо, и такие моменты я ценила особенно.

Том любил гулять с детьми в одиночку, и я охотно отправляла их в парк, радуясь, что в доме хотя бы на пару часов смолкнет телевизор и в дверь гаража перестанут колотить футбольным мячом. Пока никого не было, я решила исполнить давнее обещание, которое дала самой себе, и убрать наконец из шкафа одежду Саймона.

Я уже не раз думала об этом с тех пор, как в нашей жизни появился Том. Но было страшно — все равно что взять и выкинуть самого Саймона. Хотя если он и переступит когда-нибудь порог этого дома, то явно не за чистой рубашкой…

Поэтому я, крепко зажмурившись, распахнула дверцы шкафа. Одну за другой бережно сняла вещи Саймона с деревянных вешалок, свернула их и разложила по пакетам, решив отдать на благотворительность.

С каждым предметом одежды приходили забытые воспоминания: вот Саймон разворачивает новый джемпер, который я подарила ему на день рождения, вот рубашка, которую он надевал по праздникам… Я зарылась носом в лацканы коричневого пиджака из вельвета и уловила смутный запах лосьона после бритья. Потом намотала на руку галстук в синюю полоску, который Саймон надевал на встречу с управляющим банка, где хотел попросить ссуду. Узел тогда пришлось завязывать мне, потому что у Саймона сильно тряслись руки.

Пакеты один за другим ложились на пол, как вдруг зазвонил телефон.

— Можно поговорить с мистером Саймоном Николсоном? — спросил в трубке хриплый мужской голос.

— Простите, мой супруг скончался, — ответила я. — Кто его спрашивает?

— Меня зовут Джефф Яксли. Я служащий тюрьмы Вормвуд-Скрабс в Лондоне.

«Ого», — опешила я.

— Недавно умер отец мистера Николсона, и у него остались вещи, которые он просил передать сыну, — продолжил мужчина.

— Артур умер? — изумленно переспросила я. — Простите, вы сказали, что звоните из тюрьмы?..

— Какой еще Артур? Я про Кеннета Джаггера. Мистер Николсон, когда навещал его, оставил этот адрес.

— Скорее всего, вы ошиблись номером и звоните не тому Саймону Николсону, — перебила я. — Отца моего мужа зовут Артур, и живет он неподалеку от нас, по соседству. Насколько мне известно, в тюрьме он никогда не сидел.

Представив напыщенного старикана за решеткой, я невольно улыбнулась.

— Да, наверное, что-то напутали, — ответил мужчина. — Простите, что потревожил.

— Подождите! — выпалила я, пока собеседник не повесил трубку. — Говорите, кто-то навещал в тюрьме заключенного, назвавшись именем моего мужа и дав наш адрес?.. А когда это было?

— Одну минуточку. — В трубке зашелестели бумаги. — Согласно записям в книге посетителей, восьмого июня, четыре года назад.

— Ну, тогда это никак не мог быть Саймон, потому что четвертого июня он пропал.

— В смысле пропал?

— В прямом. Он в тот день исчез, и его больше никто не видел. Дело до сих пор не закрыли, но мужа признали мертвым.

Я задумалась. В голове не укладывалось, что кто-то мог назваться его именем.

— А что этот самый Кеннет оставил в наследство? — полюбопытствовала я.

— Часы.

В голове вдруг щелкнуло. Я через силу сглотнула.

— Золотой «Ролекс», — продолжил мужчина. — Довольно-таки увесистый. Дорогая на вид вещица.

Дальше я не слушала. В груди расцветала боль; чужие слова расползались, как капли крови в стакане, окрашивая все вокруг красным.