Брюзга охотно признается, что был одним из видных членов церковно-приходского совета XVI округа. И с горечыо рассказывает, что правительство объявило сбор в богатых кварталах, ио пи один батальон не отозвался.
-- Hy, я и пришел сюда посмотреть. Я-то не боюсь, могу поклясться!
Тем временем подходят мобили с каптенармусами во главе; они несут огромные венки иммортелей и возлагают их под пение горнов -- это приветствуют новый дар горнисты, стоящие y четырех углов пьедестала. A теперь идет стрелковый полк, это марширует сама армия, встречаемая неистовыми возгласами народа, который течет волной по 6ульвару Бомарше, это зыбь Шароны, это паводок Сент-Антуанского предместья. Ноги сами отрываются от земли, и радость буквально несет тебя, как пробку по воде. Только что я был y Венсеннской пристани, и вот я уже y парапета Арсенала.
Ничего общего с днем моего отъезда: ни тумана, ни сумерек, ни тишины, ни опаски, ни пряток. Ясный день, и повсюду солнце, солнце.
Встречное течение гонит толпу вокруг Июльской колонны. На пьедестале оратор в рабочей блузе пронзительным голосом, долетающим во все концы, восклицает:
-- Завтра немецкая армия вступит в Париж через Елисейские Поля. Пракительство отводит свои войска и очищает помещение Дворца промышленности. Оно забыло только о четырех сотнях пушек Национальной гвардии, установленных на Ваграмской площади и в Пасси. Это наши пушки. Мы сами их купили, на наши собственные гроши! Неужели же мы допустим, чтобы они попали в руки пруссаков?
Знамена батальонов трепещут над головами. Офицеры собирают свои роты. Вот уже командир 152-го батальона XVIII округа, Дезире Лапи, приказал своим людям -- двумстам гвардейцам -- двигаться в направлении Ваграмской площади:
-- ...Там вас, граждане, дожидаются пушки, больше сотни. Завтра на этой площади будет враг. Надо, чтобы он застал ee пустой!
Другие батальоны готовятся идти в направлении Ранелага и парка Монсо. Играют горны, бьют барабаны. Национальные гвардейцы, явившиеся без оружия, берутся за руки и с пением маршируют по-военному.
Вдруг я остановился, обернулся, посмотрел на Марту:
-- A где пушка \"Братство\"?
-- Флоран... значит... значит... ты нас еще любишь!
x x x
Рано или поздно любой ребенок подойдет к пушке, сначала скромно прислонится к колесу, a потом с безразличным видом попытается ee столкнуть с места. Вот тут-то он поймет, что это чудище, на манер деревенской церквушки, вросло в землю всеми корнями. Пушку не толкают, ee выкорчевывают.
B смысле упряжки y пушки чисто княжеские требования. Подавай ей непременно четверку лошадей. Впереди слева -- здоровенный битюг рыжей масти, на котором восседает передний ездовой, и рыжий оттенок красиво сочетается с мастью правой пристяжной, кокетливо леребирающей тонкими ногами. Кони непременно должны быть молодые, крепкие, хорошо выкормленные. Надо, чтобы были наготове сменные лошади, которых ведут за
sмфядными ящиками, обозными повозками, фуражирами, походной кухней и батарейным имуществом.
Двигались ли когда-нибудь орудия в такой упряжке, какую мгновенно придумал в те дни Париж для своих пушек? Четыреста орудий катились по парижским улицам, впереди впряглись мужчины, a сзади подталкивали женщины, старики и целый сонм детворы.
Первыми протащили свои орудия из Ранелага, имевшие пунктом назначения парк Монсо, пузатые батальоны Порядка, видные члены церковных советов приходов Пасси и Отейя. Батальоны Монмартра, Ла-Виллета, Бельвиля, Шарона и прочих неблагонадежных мест направлялись к Ваграмскому парку, чтобы увести оттуда к себе на высоты великолепные орудия, которые народ оплатил своими кровными грошами. На каждом были проставлены инициалы жертвователей.
От Бютт-Шомона до Сены, от авеню Трон до Шато-д\'O-- со всех концов Парижа били сбор, гудел набат, трубили горны, и десятки тысяч людей стекались, вооружаясь чем могли. Под радостное громыханье металла о камень мостовой, под могучие окрики: \"Тяни... Тяни... Само пошло...\", сопровождавшие коллективные усилия, парижская артиллерия -- бронзовые и медные стволы орудий, мортиры, полевые гаубицы, митральезы -- триумфально следовала сквозь родной город меж теснившихся на тротуарax прохожих и фасадов, облепленных восторжемшми участниками этого смотра. Чудовища, покорявшйеся только четверкам першеронов, сегодня переходили на бег, почти летели по Бульварам, повинуясь женщинам и детям, a те, кто их подгонял, корчились от смеха. Haрод переживал часы, когда не знаешь удержу своей мощи. По одному слову, разыгравшись, Париж завязал бы двойным узлом Вандомскую колонну. \"P-p-раз-д-два, взялиb
-- A где пушка \"Братство\"? -- повторил я.
-- Hy... Она по-прежнему там, в тупике.
-- Как так? Выходит, вы ee даже с тиеста не сдвигали?
-- Поди ee сдвинь, Флоран, сам небось понимаешь...
Тут как раз перед самым нашим носом провезли пушку \"Эльзас -Лотарингия* под приветственные крики любопытствующих зевак.
-- A это-то чья?
-- 59-го батальона V округа.
-- A везете куда?
-- На Вогезскую площадь! Пусть попробуют забрать ee оттуда!
Вслед провезли пушки \"Карно\", \"Клебер\", \"Вольтер\" и \"Вашингтон\". . -Может, Бижу? -- спросила меня Марта.
-- Где уж ему, бедному старикану! Всего на полдня его хватает, и то пашет мелко! Чуть корень попадется -- и встал!
-- Расступись! Расступись... \"Виктор Гюго\"!
Под оглушительные приветственные возгласы, подпрыгивая по камням мостовой, проезжает пушка, пожертвованная автором \"Отверженных\", и тянут ee Жаны Вальжаны, подталкивают Гавроши и Козетты.
-- Значит, тупику рук не хватает?
-- Ты прав, Флоран. Бежим скореe домой!
Только y самой арки я вдруг сообразил, сколь нелеп наш проект. По всему Парижу батальоны спешат увезти пушки к себе, в свои квартал, в надежное укрытие, совсем как пастух, собирающий перед грозой белоснежных ягняток, a мы именно сейчас выбрали время таскать свою пушку по Парижу.
-- Пойми, Флоран, ведь здешний люд за нее заплатил! Так вот, они имеют право за свои-то деньги, чтобы их \"Братство\" тоже встречали рукоплесканиями.
Короче, нелепым оказался не наш проект, a мои глупейшие сомнения. Без дальних слов тупик впрягся в пушку. Так как все стрелки ушли к Шато-д\'O, к гигантским колесам бросились женщины, дети и старики.
-- Эй... Взяли!
Пушка \"Братство\" ни с места. Глухонемой кузнец тащил ee в обратную сторону, так как он повернулся к нам спиной и не видел, что делается впереди. Тогда Марта становится перед ним и, как дирижер, начинает махать руками: \"Раз-два! Взяли!\" Наконец наше чуднще чуть пошатнулось.
На втором этаже виллы открыто окно, то, что рядом с ншпей, где статуя Непорочного Зачатья с уже выцветшим флагом. Из окна какой-то человек в ночном колпаке, скрестив руки, наблюдает за отбытием батареи Дозорного. Черты его разобрать ;груд.но, он стоит спиной к свету. Это господин Валькло.
Пушка \"Братство\" все еще не выехала. Застряла под аркой, ширина которой не рассчитана на омнибусы.
-- Иусть что угодно говорят, a наша всем пушкам пушка! -- восклицает Селестина Толстуха.
Барден бежит в кузню и притаскивает две кувалды, и мы сразу же начинаем отбивать y арки одну опору, затем другую. Господин Валькло все еще торчит в окне. По обе стороны арки, на пороге своих лавок стоят Бальфис с Диссанвье, скрестив на груди руки, наблюдают за нашей возней и понимающе переглядываются. Рано или поздно они, то есть мы за все заплатим.
-- Пустяки, господин Бальфис,-- весело бросает Марта,-- вот увидите, что будет, когда мы зарядим нашу пушечку по самую глотку!..
Мясник даже побагровел весь, но хоть бы пошевельнулся.
Когда пушка выкатывается на Гран-Рю, сумерки уже окутываrот Париж своей серой пеленой, a в нее врезаны башни Соборa Парижской богоматери и башни Сен-Сюльпис, щшщ Сент-Шапель и колокольня Сен-Жермен-де-Прэ.
-- A жу, осторожнее там!
К счаетыо, тут есть тротуар. Пушка по собственному почину катится под уклон, увлекая за собой людскую упряжку.
-- Сама катится! -- кричит Флоретта, торговка рыбой.
---- Потому что она y нас лихая,-- добавляет Филомена-галантерейщица.
-- Это*, смотри-на, ведь, это мы ee купяли! -- бросает гражданка Монкарнье и замирает на пороге своей \"Театральной Таверны\", хотя там полно посетителей.
-- Это ничего, что y нее рожа малость чудная,-- [замечает господин Бансель, старый часовщик с улицы Ренар.
Приходится повернуть наше чудище и вплоть до Бельвильской заставы сдерживать ee ход; но нас много, и мы действуем все более и более слаженно, подчиняясь властному дирижированию Марты.
На углу улицы Вьейез происходит заминка: в самом деле, куда ee тащить?
-- Ясно куда, для начала на площадь Бастилии,-- эаявляет наша смуглянка.-- Через Менильмонтан и Шарон!
-- Значит, это она самая, знаменитая пушка \"Братство\"? Эй, подождите, мы сейчас спустимся! -- кричат нам из окон.
Лавки и обжорки сразу пустеют. Почти все жители квартала уже побывали в тупике, чтобы полюбоваться своей пушкой. И все-таки они опять вертятся вокруг нее, чуть ли не обнюхивают и дают разъяснения \"чужакам\" -- тем, что не из Бельвиля: \"Из наших бронзовых cy отлита... A то как же, уважаемый, расплавили их, и дело с концом...\"
-- За всю свою проклятущую жизнь такой пушки не видывал,-- буркает какой-то безрукий инвалид.-- A уж, кажется, и Крымекую кампанию проделал, и в Сирии воевал, в Алжире, в Сенегале, даже в Мексике. И все в артиллерии... Д a снимите же с нее чехол, дайте посмотреть на нее в натуральном виде!
-- Еще чего! -- возражает Марта.-- A вдруг дождь пойдет?
По правде сказать, ей просто нравится, что шоруженный Лармитоном чехол придает нашей пушке некий налет таинственности. A колченогий сапожник не поскупился на кожу. Он смастерил чехол слишком широкий и ддинный для бронзового ствола орудия, из кусочков и обрезков, аккуратно их подобрал, сшил тройным швом, и этот шедевр сапожного искусства прикрывает всю пушку от жерла до казенной части, включая станину, a чехол зашнуровывается снизу самым обычным способом, наподобие ботинка.
-- Направление: Пэр-Лашез! Все по местам! -- командует Марта, сложив ладошки рупором.-- A ты, Состен, иди вперед, оркестром будешь!
Bo главе кортежа -- Марта, и почти всю дорогу она пятится задом. За коренника y нас Барден, он так и сияет. Левые пристяжные, впряженные каждый в свою веревочную петлю,-- это Ванда Каменская, Itамилла Вормье и Селестина Маворель; правые -- Tpусеттка, Сидони Дюран, уже оправившаяся после выкидыша, и Клеманс Фалль. Позади этого треугольника бурлаков -- Людмила Чеснокова, Фелиси Фаледони, Бландина Пливар, Зоэ и другие-- эти, впряженные попарно, налегают всей грудыо с каждой стороны лафета на три поперечных бруса.
Шарле-горбун, Торопыга и еще четыре парня управляют правым колесом, нажимая на спицы, a мы, то есть Пружинный Чуб, братья Родюки, еще трое молодцов из Жанделя и я,-- левым.
Прежде чем встать в упряжку, матери усадили своих
малолеток на четыре сиденья, приделанные столяром к оси по обе стороны казенной части.
Любопытные, привлеченные шумом и гамом, поражены движением нашей махины, кое-кто дивится торжественному кортежу, a особенно выбранному нами маршруту: мы же ничем не рискуем, неприятель войдет в столицу с запада. B ответ мы напускаем на себя таинственный вид.
-- Думаю, что это еще не виданное артиллерийское орудие -- новое изобретение, грозное оружие...-- на полном серьезе поясняет краснодеревец Шоссвер и для вящей убедительности снимает очки и излишне тщательно цротирает их тряпочкой.
^Новость эта распространяется с такой же быстротой, с какой во время осады распространялись всякие бредни о победах нашей армии. Недаром же парижский люд, столь недоверчивый в своем доме, до смешного простодушен в общественных местах. Из толпы вырывались самые быстроногие, забегали вперед, вихрем взлетали по лестницам, бросались к окнам, откуда выглядывали равнодушные или калеки, словом, те, кто уже не считает нужным беспокоить свою особу ради обычной уличной суматохи.
-- Пушечка еще наделает шуму! -- изрек мудрый краснодеревец, вдохновленный этим шумным успехом.
-- Уже наделала,-- бросил Предок.
На балконах и в открытых окнах красовались целые семьи, кто с салфеткой вокруг шеи, кто с тарелкой или стаканом в руке. Перед Пэр-Лашез выстроились в ряд кладбшценские сторожа; могилыцики и мраморщики приветствовали наш кортеж кликами и торжественными взмахами лопат. \"Рады стараться*,-- бросает пушкарю какой-то высоченный землекоп, потрясая лопатой.
На Париж не спеша спускалась ночь.
Кто-то притащил нам черенок от вил, ярко-красное покрывало, белую деревянную дощечку, горшок с дегтем и кисть. Марта поманила меня, и я подошел к ней.
-- Напиши-ка, Флоран, на дощечке болыпими-большими буквами \"Пушка \"Братство\". A ниже помельче: \"Стрелки Флуранса\".
-- A может, лучше \"Стрелки Бельвиля*?
Смуглянка бросила на меня затуманенный\'печалыо взгляд, потом отвернулась, пожав плечами.
-- Скоро совсем стемнеет,-- сказала она.-- Нужно бы раздобыть факелы.
На перекрестке улиц Рокетт и Фоли-Мерикур какой-то человек в фартуке преграждает нам дорогу, раскинув руки крестом. Оказывается, это хозяин кабачка \"Мирный Парень\". Всей вашей батарее он предлагает зайти подкрепиться: каждый получит кусок сыра и стакан вина. Посетителей почти никого. Обычные завсегдатаи -- деревообделочники, машинисты с Венсеннской железной дороги, служащие, национальные гвардейцы и члены корпораций,-- все они сейчас на площади Бастилии или же в артиллерийских парках XVII округа. Четверо старичков да три девицы говорят о вступлении пруссаков в столицу.
-- Это Тьер их умолил,-- шамкает беззубый ветеран.-- Эта шваль сам-то не осмеливается разоружить Национальную гвардию, вотонипозвал себе на подмогу своих дружков пруссаков!
Прихлебывая винцо, Предок излагает нам свою точку зрения: на сей раз и речи быть не может о разных адвокатишках, клерках и других салонных революционерax, теперь на смену им выходят рабочие с засученными рукавами -те, кто умеет держать в руках инструмент, чистокровные социалисты, словом, все те, y кого Революция в самом нутре засела, a не еще где-нибудь.
-- Если делегаты 20 округов, парижского бюро Интернационала и Палаты рабочих обществ договорятся, Париж наконец-то поймет, за кем ему идти, и тогда Тьеру вряд ли удержаться!
-- Hy хоть для меня разуйте вашу пушечку,-- умоляет хозяин кабачка,-на минутку всего...
Покидая его, мы чувствуем, что он слегка обижен нашим отказом, зато твердо убежден, что мы везем новое оружие, о появлении которого говорят вот уже четыре месяца.
Июльская колонна освещена лампионами с разноцветными стеклами. Она вырастает из целой горы иммортелей, a на самой вершине -- Гений свободы \"нтеутомимо вздымает красное знамя. У основания -- солдаты, зуавы, мобили. Винтовки за плечами, штыки в ножнах. Они из тех самых четырех батальонов пехоты, которые к восьми часам вечерa прислал генерал Винуа, чтобы очистить этот район. Презрев генеральский приказ, солдаты смешались с толпой. Офицеры, трезво оценив обстановку, сообщили об этом в своих донесениях. Дескать, нижние чины поддались всеобщему народному ликованию.
-- Наше дело -- стрелять в пруссаков,\'-- объяснял ма
ленький капрал с тем же жесткий акцентом, что y нашего Фалля.-- Для того нас и созвали. Не убивать же нам друг друга!
-- A что за фрукт этот Винуа? -- спрашивает зуав с кудрявой бородой.-Никогда не служил под его началом.
-- Значит, ты в солдатах недавно,-- вмешался Предок.-- Винуа -бонапартист. Из тех генералов, что совершили переворот Второго декабря.
-- И такого назначили военным губернатором Парижа! -- удивляется капрал.
-- Они эти фокусы умеют проделывать. Трошю кричал, надрывался, чтобы всем слышно было: \"Губернатор Парижа не капитулирует!* Легко сказать! A потом этот бретонский иезуит Трошю взял и упразднил пост губернаторa, вытолкнул вперед Винуа и возложил на него именно эту миссию: капитулировать. Фокус удался!
Справа на колокольне Сент-Амбруаз гудит набатный колокол. Скоро полночь, роковой час, час окончания перемирия.
Наше шествие теперь уже не артиллерийскийr обоз, a фантастический корабль. Нет тут ни домохозяек, ни стариков, ни детей, ни колес, ни брусов, ни бронзы... Есть монолит. Единое целое. Не живые существа, не вещи и предметы, a нечто сверхчеловеческое, и это нечто продвигается вперед неудержимо, разрывая пылающим форштевнем мрак.
За последние три недели тупик здорово изменился. Я понял это по кое-каким признакам: женщины, уже давно на улицу не показывавшиеся, дружно впряглись в ременные лямки. Постромки тянула одна команда в составе Клеманс Фалль, Бландины Пливар, Элоизы Бастико и Мари Родюк, и они ничуть не воротили HOC от двух других членов упряжки: Дерновки и Митральезы. Напротив, налегая всей грудью на брус, они переговаривались между собой.
A матери-то... матери... госпожа Бастико, госпожа Фалль... неужели грудных младенцев дома бросили?
-- Они договорились с Ноэми Матирас,-- поясняет Марта,-- она за ними присматривает.
-- A y нее разве нету детей?
-- B от именно, нет!
Молодая женщина с тонким гибким станом, присоединившаяся к кортежу y площади[Бастилии, вместе со всеми
толкает гигантское колесо, и это не кто иная, как Вероника Диссанвье. Под покровом ночной мглы, за рубежами Бельвиля жена аптекаря безбоязненно выражает свою солидарность с Дозорным.
-- Это она ради Гифеса?
-- Не только ради него. У нее тоясе идеи есть.
Хотя узке около двух часов ночи, наБульварахцарит оживление, как в воскресенье летом в послеобеденные часы.
Не меньшее удивление вызывает пупiка \"Братство\" y толпы, запрудившей Болыпие бульвары. Наша пушка в гигантском своем чехле, похожем на огромный футляр для скрипки, оставляет по пути своего следования легкую струйку феерических мечтаний.
-- Почему вы с нее чехла не снимаете?
-- И правильно делают, что не снимают,-- кругом полно шпионов!
Фантастический наш кортеж сеет споры и ссоры. Самые любопытные некотороe время плетутся за нами. Другие, словно окаменев, жадно вглядываются в очертания пушки. Им необходимо верить в новое, небывалое оружие. Если выложить им всю правду, они уши себе заткнут. Верят не одни только католики.
Какой-то лейтенант артиллерии увязался за нами еще y заставы Сен-Дени. Этот вопросов не задает, напротив -- сам на вопросы отвечает, ведет длинные монологи, вскармливает свои сегодняшние иллюзии славой минувших дней, короче -- настоящий военный.
-- Многие наши победы обязаны какому-нибудь изобретению, например цилиндрическому ядру, которое пришло на смену круглому. Haрезные орудия обеспечили нам победу в Италии, в частности при Сольферино. Дальнобойность и точность прицела нарезного орудия не идет ни в какое сравнение с теми же свойствами гладкоствольной пушки...
-- Скажи, a наше хоть нарезное? -- спрашивает меня тревожным шепотом Марта.
-- По-моему, нарезное.
Новые батальоны подходят с пением Maрсельезы, под барабанную дробь со стороны Монмартра и Латинского квартала. Люди понимающе подмигивают: пусть только пруссаки посмеют сунуться, они получат по заслугам! Весь Итальянский бульвар словно волнующаяся на
ветру нива -- это медленно проплывают сверкающие штыки.
-- Что это не видно нашего великого Флуранса? Должно быть, книгу дописывает? Марта отпускает мою руку.
-- Разве ты не знаешь,-- говорит Предок,-- чтовоенный трибунал Винуа заочно приговорил к смертной казни Бланки, Флуранса, Левро и Сирилла -- всех четверых.
1 Национальные гвардейцы и штатские группами выплескиваются к Опере, на бульвар Капуцинок, кцерквиМадлен. Наша пушка по-прежнему вызывает удивление -- других, кроме нее, не видно. Все артиллерийские орудия, которые проходили здесь после полудня, шли совсем в другом направлении, к предместьям, к высотам Монмартра и Бельвиля, подальше от пруссаков.
Гифес заводит разговор с Предком. Только что типографщик имел беседу \"кое с кем с площади Кордери*, членом Интернационала, его очень беспокоит наша пушка.
-- Он взял с меня слово, что орудие не будет стрелять без официального письменного приказа. Я ему ответил, что y нас нет ни порохa, ни снарядов, что пушка еще не опробована и что никто из нас не умеет управляться с ней.
-- Должно быть, окончательно успокоился!
-- Да не только в нем дело. Есть еще и это...
Командир нашего батальона указывает на людской прибой, подступающий к Елисейским Полям, и добавляет, понизив голос:
-- A пруссаки, возможно, уже там, на мосту Нейи... Около \"Цирка императрицы*, y Рон-Пуэн, какой-то капитан держит речь перед своими солдатами:
-- Прусский Навуходоносоp готовится пройти торжественным маршем перед нашими женами, дочерьми, невестами... Граждане, до сих пор нас не посмели разоружить. Кто же посмеет сделать это? Никто. Ибо тот, кто захочет вырвать ружье из наших рук, получит пулю в грудь.-- Возгласы одобрения.-- Граждане, поклянемся -- и время не ждет! -- что, ежели пруссаки вздумают плюнуть нам в лицо -- я имею в виду войти в Париж,-- мы наконец покажем наше мужество, которое воодушевляло нас в течение более четырех месяцев, Поклянемся же биться с ними не на живот, a на смерть!..
Сотни кулаков взлетают в воздух, скрепляя клятву.
На всем протяжении Елисейских Полей батальоны располагаются на ночлег. Ружья ставят в козлы, разжигают бивуачные костры.
Нашему кортежу приходится останавливаться все чаще и чаще. Пушка \"Братство\" по-прежнему вызывает любопытство, но также и тревогу. Что это еще за орудие, не похожее ни на одно из виденных раныне? Почему оно не пршшсано к какой-нибудь батарее? Почему не имеет номерa? Почему оно не в артиллерийском парке на Вогезской площади, на Монмартре или на Бютт-Шомоне? Почему движется в обратном направлении? Уж не собираемся ли мы сдать его пруссакам?
-- Вперед! -- вопит Марта, колотя изо всех сил по спине Матирасa, убиравшего свои помятый рожок.
-- Пошли, пошли! -- повторяли женщины, высоко вздымая свои куцые факелы.
И вот так около четырех часов утра в понедельник 27 февраля 1871 года пушка \"Братство\" прошла под Триумфальной Аркой.
Разбив бивуак на Елисейских Полях, мы ждали зарю. Только Клеманс Фалль и Бландина Пливар согласились вернуться в тупик, потому что надо было отвести домой маленьких ребятишек.
Мы ждали зарю и пруссаков.
Около пяти часов утра нам стало известно, что тюрьма Сент-Пелажи -- это старинное здание, расположенное неподалеку от Ботанического сада, которое революционеры окрестили \"Бобовая Харчевня*,-- подверглась штурму, Пиацца и Брюнель* на свободе. Весть эту принес Гюстав Флуранс, прискакавший с эскортом из шести гарибальдийцев. Завидев меня, он соскочил с лошади, прижал меня к rруди и тут же отошел. Повернулся к Предку, и опять начались споры.
-- Останься с нами, Флоран!
Взгляды наши снова встретились, и я опять прочел в его глазах обыкновенную человеческую приязнь.
-- A как пруссаки?
-- Они coсредоточены там, Бенуа, и с примкнутыми штыками вот-вот ринутся на Париж.
Он снял шляпу. Украшавшие ee перья раздуло вет
ром, когда он махыул ею сначала в направлении Нейи, потом в противоположную сторону, где точечки огней бивуаков светились на всем протяжении Елисейских Полей вплоть до самого Тюильри:
-- A наших больше ста тысяч, они ждут здесь, и патронов y них нет, только штыки да ружьишки устарелого образца...
Тут галопом примчался гонец в красной рубашке; не слезая с седла, он крикнул что-то по-итальянски, и Флуранс перевел нам его слова: \"Генеральный штаб 2-го секторa захвачен, патроны увезены*.
Над спящими вкруг умирающих костров батальонами вставал день, серенький денек, страшная до бреда картина национальной гекатомбы. У меня невольно вырвалось:
-- Надо их разбудить!
Тонкие пальцы Флуранса с силой впились мне в плечо:
-- Один выстрел, Флоран, один-единственный, и начнется такое побоище!
-- Эх, черт! Чего это они там, на Кордери, мешкают! -- ворчит Тренке.
-- Лясы точат,-- зло смеется Фельтес.-- По-ихнему, Социальная республика -- это вроде форели, ee ртом хватают.
-- На сей раз действительно нужно, чтобы они все обсудили! -- твердо заявляет Предок.
-- Ты, дедок, видать, слишком устарел, и тебе... Бортом шляпы Флуранс с размаху бьет дерзкого по лицу, и тот падает навзничь.
-- Мать честная, нет, вы только посмотрите, головорез, да и все тут!
Плюмаж все той же шляпы описывает круг над Елисейскими Полями, где тысячи и тысячи национальных гвардейцев все еще дремлют y костров, но кое-кто уже потягивается.
-- Видишь эти тысячи славных парней. Каждый из них горит желанием наконец-то помериться силами в настоящем бою со всеми армиями великой немецкой империи! -- Кажется, что Флурансовы перья сметают невидимую пыль с этого тяжелого и вялого пробуждения.-- Тьер только того и желает, чтобы пруссаки огнем и железом избавили его от этих солдат-граждан, которых он не смеет разоружить сам. Ax да, пушки... Со вчерашнего дня Париж о
них только и твердит, все думы лишь о пушках, даже батальоны буржуазных округов того же мнения; одно правительство о них забыло! A я вам говорю: не эабыло оно вовсе. Если Тьер бросил эти четыре сотни орудий, то не затем лишь, чтобы сделать врагу подарок, a в первую очередь затем, чтобы их лишился народ! Пойми, простофиля, батальоны, продирающие сейчас глаза на Елисейских Полях, зажаты между двумя вражескими станами: впереди Бисмарк, позади, за спиной, Тьер с кинжалом в руке. При первом же выстреле начнется кровавая резня!
-- Hy, это еще бабушка надвое сказала!
-- Да ты посмотри на них, дурачок. Еще не пробил их час. Нынче это просто стадо баранов, которых гонят на бойню, a ведь завтра они могут стать непобедимым воинством Социальной революции!
-- Решение ясно,-- буркает Тренке.
-- Вот и нет,-- мягко возражает Предок.-- Это вопрос власти, на Кордери должны тщательно взвесить все \"за\" и \"против\", a эту самую власть так просто, как полфунта чечевицы, не взвесишь! Постарайся представить себе этих людей, сидящих вокруг колченогого стола. И перед ними два великих деяния: залатать Францию, переделать Историю. Никогда эти парни не были ни министрами, ни генералами, ни сенаторами. Починить, скажем, стол -- вот это они могут, и отлично могут. Возьмет Пенди* свои рубанок, оближет губы под усами, как y кота; он уже заранее предвкушает удовольствие...
-- Hy, a... взвесить власть, Бенуа? -- пылко спрашивает Флуранс.
Предок встает, обходит вокруг нашей пушки, чтобы согреть озябшие ноги. Отеческим жестом проводит по казенной части, оглядывает свою ладонь и отпечаток ee на инее. A сам насмешливо бормочет:
-- Счастье еще, что Лармитон смастерил нам этот чехол.-- С недовольной гримаской принюхивается к запаху кофе, сваренного в кастрюле. Он предпочел бы подогретое винцо.
-- Я не совсем понял, что ты хотел сказать о тяжести власти...-нетерпеливо продолжает Флуранс, обращаясь к Предку.
-- Либо одно, либо другое, золотой середины уже не существует, Гюстав. Власть или тюрьма. Социальная республика или рабство. Одним словом, \"да\" или \"нет\". Револю
ционные вожди всегда разбивали себе лбы об эту проблему: быть впереди или позади народа. Вести его за собой или плестись за ним. Подчинять его себе или бояться его. У нас здесь больше ста тысяч лучiпих из лучших парижан, и они готовы оказать сопротивление врагу. Первое решение -- любой ценой остаться их вожаками; я хочу сказать -- вести их туда, куда они хотят идти. На смерть. Заранее зная, что ведешь их на бойню...
-- Ho это недопустимо!
-- Нет, допустимо. Тысячи мучеников. Десяток уцелевших, которые станут легендарными героями и через двадцать лет, воспользовавшись новой возможностью, начнут все с нуля.
-- A второe решение?
-- Противостоять народу, кричать ему, что он-де заблуждается, круто повернуть и самим решительно идти вперед...
-- И тогда что?
-- Тогда или дворец, или каземат. Достаточно оглянуться через плечо, дабы убедиться, следует за тобой народ или нет.
Так же, как и Предок, стрелки, гарибальдийцы, братья Родюки, молодцы из Жанделя, Флуранс, Марта и я думали об этой группке людей с большими мозолистыми руками, которые сидят сейчас вокруг кухонного столав огромном голом зале. От этой горстки людей зависит будущее Парижа.
-- Вот когда мы узнаем, скажут они\"да\" или \"нет\",-- заявляет Предок,-вот тогда и я скажу вам, кто они -- безрассудные демагоги или подлинные революционеры.
Рассвело, ветер переменился, возможно, проглянет солнышко. Дым от бивуачных костров гонит сейчас прямо на пушку \"Братство\", и с нее слезами стекает тающий иней.
-- После этого \"да\" или \"нет\" на следующий же день мы узнаем, принадлежит ли власть Кордери, но вот это уже сам народ скажет.
Кордери сказала \"нет\".
B расположении батальонов разъезжают повозки. Они развозят патроны, захваченные во 2-м секторе. Национальные гвардейцы сбегаются со всех сторон, чтобы не опоздать к распределению. A потом долго еще рассматривают
пули, лежащие в углублении ладони, пересчитывают их, пробуют на зуб, прежде чем аккуратно уложить. A ктонибудь непременно их снова вытащит и снова пересчитает, снова попробует, уложит еще аккуратнее. Наконец они начинают готовить оружие, затягивают песню. Ружья разбирают, смазывают. Примыкают штыки. По любому поводу хохочут, как дети.
Гюстав Флуранс и Жюль Валлес наблюдают за происходящим. Журналиста трудно сейчас узнать. После побега из тюрьмы Шерш-Миди он сбрил свою знамеяитую бороду.
-- Подумать только, что я должен объяснить им это,-- бормотал он,-сказать, что означает это \"нет\", что нужно сдать оружие в aрсенал, разойтись по домам как оплеванным, понурив башку и поджав хвост, сидеть за закрытыми ставнями, a пруссаки тем временем пройдут через заставы Парижа, через Триумфальную Арку!.. Эх, дьявол, ну как, как я заговорю об этом?
-- Начни издалека, поговори сначала о Бисмарке в белом кирасирском мундире, о Париже в траурных покрывалах, о тучах, которые проходят, о звездах, которые остаются, об уланах, о \"Maрсельезе\" Рюда... Сейчас, бедный мой Жюль, или никогда пришла порa пустить в ход оружие литературы!
Мы смотрели, как медленно удалялся Валлес. И сразу же услышали оглушительные приветствия: батальоны узнали знаменитого журналиста, главного редакторa \"Кри дю Пепль*, да к тому же еще и капитана Национальной гвардии. И все эти патриоты устроили ему волнующий прием, они-то были убеждены, что великий Жюль Валлес явился сюда для того, чтобы встать во главе их отрядов и преградить путь пруссакам... Потом воцарилось молчание, и длилось оно долго, слишком долго.
Нам надо было волочить нашу пушку обратно в Вельвиль. За время нашего отсутствия арку починили да еще укрепили двумя согнутыми металлическими полосами, вмурованными в стену. Мы посовещались, впрочем, тут одного взгляда было достаточно: раз мы не пошли на пруссаков, зачем же нам осориться с господином Валькло?
Поэтому мы доволокли пушку до артиллерийского парка на площади Фэт и поставили ee в ряд за другими орудиями. И она осталась там, грустная какая-то, словно цапля, выставленная на позор среди лягушек.
На обратном пути мы узнали, что гражданин Жюль Валлес будет выступать в мэрии XIX округа, на улице Бордо.
Мы с Мартой бросились к Бютт-Шомону.
-- Я слышал, что многие из вас решились идти навстречу победителю и преградить ему путь.
Журналист обращался к национальным гвардейцам в самом разнопером обмундировании. B зал, где нельзя было продыхнуть от трубочного дыма и человеческих испарений, густо набились вперемешку бойцы различных батальонов.
-- Матрос не в силах остановить прибой! Самоубийство не выход для сильных духом...
Все головы тянулись в сторону ораторa. B этой необычайной тишине даже непристойный звук пищеварения ни y кого не вызывал смеха. Гдебеззлобнаянасмешка, где дерзкая бесцеремонность, еще недавно царившие в клубах?
-- Не \"ctреляйте завтра, республиканцы! Не стреляйте, потому что, возможно, именно этого и ждут! Больше того, припрячьте свои пули! Закройте свои двери, свои окна, уши свои закройте! Не стреляйте, социалисты! Пуля, пущенная из окна, попадет в плечо, a луч идеи испепеляет весь мир и возжигает ответную идею!
Осипший голос Валлеса временами прерывался. Он охрип, 6егая целый день от пехотинцев к артиллеристам, уговаривая разрядить ружья, влbжить штыки в чехлы, обезвредить многие тысячи патронов и снарядов; и при этом его единственным оружием были слова, одни только жалкие елова, которые сами приходили на язык, которые он повторял с утра, те самые слова, от которых загорались глаза людей, сломленных усталостью и бессонницей, те самые жеваные и пережеванные слова, от которых еще порой зажигался взгляд Валлеса.
-- И не дай себя убить, трус -- герой, раз впереди еще много труда, много славных дел, раз существует не только родина в беде, но и Революция, которая грядет!
С Бютт-Шомона я уходил не в очень-то веселом настроении духа. Зато Марта что-то напевала, подпрыгивала, убегала вперед, кружила меня, возвращалась с легким смешком. Я остерегался спрашивать ee о причинах такого веселья. Наконец, не сдержавшись, она бросилась мне на шею, как накануне, и воскликнула:
-- Будущее за нанra, Флоранl
-- Это как сказать...
-- A ты хоть смотрел на наших парней, когда они слушали Валлеса?
-- Hy и что?
-- A то, что они стрелять не будут...
-- Как...
Она подхватила свои юбки, перепрыгивая через канаву.
-- Ни разу даже из пистолета не выстрелят. Хочешь пари?
Три повозки с Американского рудника катили по улице Мехико. Ho сейчас они были гружены не камнем, a людьми, полуштатскими-полувоенными. Белые блузы заправлены под красный шерстяной пояс, это каменотееы, пошедшие добровольцами в Национальную гвардию. Они не пели, не смеялись, даже не разговаривали. Просто дрешали, и головы их мерно покачивались.
-- И эти тоже?
-- И эти тоже стрелять не будут.
-- Пойми же, Марта, в таком городе, как Париж, всегда найдется хоть один сумасшедпiий...
-- Не найдется. Сейчас не найдется. Уж поверь лше, Флоран, я-то их хорошо энаю...
Мы повернули к дому. Губы мои сами складывались в улыбку. На улице Ребваль y ворот литейной братьев Фрюшан кучкой стояли рабочие и о чем-то беседовали, сдвинув лбы. Тонкерель, Маркай, Удбин, Сенофр и другие кивнули нам, но не прервали разговор.
-- Как это чудесно, Флоран!
-- Что чудесно?
-- To, что власть y наших, с Кордери.
Вдруг до нашего слуха донеслись какие-то странные механические вздохи. Марта сразу признала, откуда они-- на улице Туртиль на лесопилке снова заработала паровая машина. Тут Марта окончательно развеселилась.
Среда, 1 марта. Около полудня.
Ничто не шелохнется, ничто не зашумит в нашем тупике. Даже ветерок, налетающий с Куртиля, и тот пренебрежительно обходит нашу арку. B \"Пляши Нога\" застыли в неподвижности притихшие выпивохи. Никто не
проворчит, никто не вздохнет глубоко, с присвистом. Все навострили уши, будто могут расслышать отсюда, как пруссаки входят в Париж и триумфальным маршем шествуют по Елисейским Полям.
Кто-то прицепил обрывок черного крепа к красному флагу, который до сих пор еще держит статуя Непорочного Зачатья.
У стеклянных дверей виноторговца, привалившись плечом, стоит лейтенант Гифес и смотрит на голубовато-cepoe небо, подперев кулаком свою выхоленную бородку, недаром он каждый день аккуратно ee подравнивает. A позади сидят стрелки, поставив ружья между колен.
Bo вчерашней газете -- нынче утром газеты не вышяи -- некий журналист вещает: VПариж, этот град, факелоносец гуманитарных знаний, снова распят на кресте сынами Атиллы, принесшими ему все бедствия и страдавия...\" Эти и подобные патетические заклинания просто не задевают слуха таких, скажем, Бастико или Пливара; все это яапыщенное славословие останавливается в пяти вершках от их ушей и вяло падает к их ногам. И однако ж эти идущие сомкнутым строем легионы, те, что Бастико и Пливар с трудом могут себе представить, маршируют прямо по их сердцам.
A газетчик продолжает, потому что его читателям, конечно же, требуется, чтобы им объяснили все это: \"Обезоруженный город, на который нацелены дула его собственных орудий, повернутых против него врагом, городмученик рассчитывал купи^ь свое достоинство ценою золота, отданного по контрибуции королю Вильгельму. Париж верил, что будет избавлен от унижения, что он не увидит, как на его площадях и улицах встанут бивуаком солдаты, которые не сумели взять с бою хотя бы малую часть парижских укреплений\".
Нестор Пунь говорит примерно то же самое, только на свои лад:
-- Через культю y меня не жизнь стала, a чистый ад, a ведь грозой вроде не пахнетl
Хозяин \"Пляши. Нога\" расстегивает ремни, придерживающие его деревяшку. Правой ноги хоть и нет, но она как бы продолжает существовать, ощутимее, чем прежде, единственно затем, чтобы его мучить. Тереза приносит .костыли и удаляется, унося прочь деревяшку и палку. Она не ходит, она просто перемещается, вроде бы сколь
зит по вате. Она, как черный призрак, стоящий на страже против любых беспорядков.
Внезапно загудел набат на колокольне Иоанна Крестителя. Весь кабачок встрепенулся.
\"Часть города Парижа, внутри линии укреплений, включая район между Сеной, улицей Фобур-Сент-Онорэ и авеню Терн, будет занята немецкими войсками, чья численность не превысит тридцати тысяч человек... Правительство взывает к вашему патриотизму и к вашему благоразумию, в ваших руках судьба Парижа и судьба самой Франции...*
Пливар вытаскивает из патронташа точильный камень, плюет на него и начинает с преувеличенным вниманием точить свои штык. Движения y всех вялые, как спросонья, еле ворочаются языки. Ни одной фразы не обходится 6ез слова \"кровь\".
-- И еще кровь проливать будем,-- бурчит Матирас,-- и самую чистую прольем! Что ж, не поскупимся, только, извините, когда наш час пробьет, a не ваш!
Шиньон поддерживает нашего рыжебородого горниста:
-- Всякий раз, как им подыхать, они народ на подмогу зовут. И он, дурачок, прется! Ho сейчас конец, сейчас народ им ответит: сдыхайте себе на здоровье!
\"Они\" -- это буржуа, или, точнее, буржуазия, но говорить \"она\" как-то неловко... К тому же буржуазию за глотку не возьмешь, a вот буржуа...
\"Они\" -- это уже не пруссаки. Кош уточняет:
-- Ничего, эти-то снова уйдут (они всегда возвращаюмся!) (Korда на Парижской бирже падают акции, когда пролетариат начинает гневаться!), a вот хозяин -- на него вечно хребет гнешь, и еще не завтра от него отделаешься...
-- Hy, это мы посмотрим! -- отрезает Шиньон.
-- Слишком уж народ мягкосердечный,-- бормочет Бастико.
На колокольне Бельвиля, не умолкая, гудит набат.
Четверг, 2 марта.
Вчерa Марта наконец-то вытащила меня. Ей, видите ли, охота поглядеть на пруссаков. Она никак не ощущает той грани, которая разделяет обычное любопытство и чувство человеческого достоинства. Однако, прежде чем
iшвернуть к западной части города, она захотела навестить нашу пушку.
Чудшце по-прежнему стоит на Бютт-ПIомоне. Тянет свою шею в кожаном ошейнике над двадцатью двумя тридцатифунтовыми орудиями старого образца, над тремя сорокафунтовыми, тоже старого образца, над одним короткоствольным шестидесятифунтовым орудием, двумя гаубицами -- a всего над пятьюдесятью двумя огнен-. ными жерлами, Марта их нарочно пересчитала. Кроме того, есть еще в Бельвиле штук пятнадцать митральез да шесть усовершенствованных орудий. Марта беседовала с тамошними караульными наигранно-простодушным тоном. Пятеро стрелков грелись y костра, где пылали здоровенные доски, по-видимому, дробины, похищенные в артиллерийском обозе.
-- До сих пор на посту стоитеl A ведь осада и война тю-тн>t кончилась комедия! Занавес опущен! Разве пушку можно спереть, унести под блузой, a? Впрочем, кому она сейчас, зверина эдакая, нужна?
Сержант слушал не перебивая.
Денек выдался сухой, светлый, бодрящий.
С улицы Пуэбла мы направилисъ прямым путем на площадь Согласия. На улице Вик-д\'Азир все магазины были закрыты, кое-где из окон свисали черные флаги. Прохожих мало. Поставив на землю два пустых ведра, a сама уперев руки в боки, какая-то домашняя хозяйка вынуждена была признать неопровержимую очевидность: вода в колонке кончилась, но хозяйка ничуть не ворчала, напротив, посмеивалась над этим. На улице Гранж-o-Белль,\' y лазарета Сен-Луи, строился под знаменем, перехваченным траурным крепом, батальон национальных гвардейцев. На улице уксусоваров какой-то рассыльный кричал парочке стариков с пятого этажа, перегнувшихся через перила балкона:
-- Говорят, генерал Винуа отвел свои войска Порядка на левый берег, чтобы избежать, так сказать, стычек!
-- Значит, правый берег в руках Национальной гвардии! -- рыкнул в ответ старичок.
По Большим бульварам идут в направлении к Мадлен люди, идут торопливо, потупя глаза: \"Надо же хоть
на морды их посмотреть! Знать своего врага...\" Детворa валит гурьбой с Монмартра и Батиньоля, эти никаких предлогов не выдумывают: \"Пойдем пруссачье дразнить!\"
B конце улицы Ройяль баррикада -- чисто символическая: просто стоят колесо к колесу зарядные ящики, a их охраняет с десяток национальных гвардейцев. Они охотно пропускают всех, кроме тех, кто в форме. Впрочем, таких нешного. A по ту сторону баррикады теснятся пруссаки -- поглазеть на парижан. С дюжину баварских стрелков в бледно-голубых мундирах взгромоздились на крышу омнибуса, из которого выпрягли лошадей. A там, за ними, вздымаются статуи наших великих городов, задрапированные крепом,-издали они кажутся трепетными призраками.
Какой-то фотограф пристроил на треноге свои аппарат. Пруссаки принимают красивые позы, но национальные гвардейцы нарочно двилсутся, чтобы не получиться на снимке.
Однако Марте всего этого мало. Увидеть по-настоящему для Марты -- это все почувствовать, перетрогать. Она тянет меня за собой на улицу Фобур-Сент-Онорэ, где проходят патрульные отряды африканских стрелков и проезжают конные жандармы; она несется как угорелая по улице Буасси-д\'Англа, по улице Элизе, по улице Сирк прямо к барьеру и перелезает через него.
И сразу же уши наполняет тяжелый топот немецких сапог с железными подковами -- железными, я сам видел! -- подкованы, словно мулы какие-то; в HOC бьет вонища пропотевшего кожаного снаряжения, грязной шерсти и кислой капусты, преющей в котелках, прямо под открытым небом, над кострами. Солдаты чумазые, зато офицеры щеголяют в новехоньких ярких мундирах, и y каждого в руке план города Парижа.
Пехотинец-вюртембержец в cepo-зеленой выцветшей шинели с красными обшлагами и в каске с шишаком поотечески нам улыбается. Ему лет сорок, он брюхатый, бородатый и курит фарфоровую трубку с крышечкой. Мы убегаем.
По сравнению с нашими национальными гвардейцами, вооруженными чем бог послал и одетыми почти что в тряпье, пруссаки кажутся чуть ли не щеголями. Ружья, штыки, сабли y всех новейшего образца; вся амушщия из настоящей хорошо ухоженной кожи; y них есть все,
что требуется, вплоть до самых мелочей; каждый поврежденный снаряд, каждая выпущенная из ружья пуля должны тут же заменяться, без проволочек. Эта армия зиждется на интендантской службе.
Мы пробираемся на площадь Этуаль, на оккупированную территорию. Улицы как вымерли, окна закрыты, двери забаррикадированы. С улицы Марбеф доносится пение фанфар. Музыканты в остроконечных касках дуют в огромные медные трубы, дуют во всю мощь своих легких среди этой пустыни. Один из музыкантов размахивает каким-то подобием лиры, обвитой лентами, где вместо струн вставлены поперечные пластинки, и пруссак ударяет по ним. На углу улицы Франциска I две-три дюжины воробьев, копающихся в свежем навозе, дружно вспархивают и быстро исчезают под крышами, негодующе чирикая. Чистые парижане!
-- Не брезгают уланским дерьмом! -- ворчит Марта.
Солдаты, стоящие на посту вокруг составленных в козлы ружей, 6ез звука пропускают иас, как-то странно улыбаясь, оскорбительно-странно. На обратнои пути, на улице Сирк, мы снова натолкнулись на того жирного вюртембержца, только сейчас он прочищал свою длиннющую трубку с крышечкой. Он тоже признал нас -- надо сказать, что мы с Мартой представляем собой незабываемое зрелище. И тут внезапно меня осенила одна мысль, неприятно меня самого поразившая: никогда 6ы я не смог убить этого человека. Я вообразил себе, как приставляю к плечу ружье, упираясь локтем в бруствер, и этот дядечка, попавший мне на мушку, 6ежит, задыхается, с трудом переставляя свои подкованные сапоги...
-- Кош прав. Наши настоящие враги вовсе не эти вот. Настоящие враги -за их спиной и за нашей тоже.
-- Где уж тебе,-- презрительно бросает Марта,-- ты нлкогда никого не посмеешь убить!
Мы дотемна бродим вдоль всей границы, разделяющей нас и их. Пруссаки укладывались спать прямо на мостовую, положив голову вместо подушки на край тротуарa, храпели, чесали себе спины чубуками. Процокал эскадрон уланов, на пиках, торчащих за их спиной, играли сине-белые отсветы. Саксонцы в голубых шинелях и те
мношинельные 6аварские саперы увенчали себя лаврами, серванньми в саду Тюильри. B толпе любопытствующих парижан всегда находился знаток, без труда определявший по киверу егерей кирасирской гвардии Бисмарка и щеголявший этим.
Ночь, которую следовало бы вычеркнуть из истории града Парижа. Ни омнибусов, ни экипажей, ни прохожих, ни газовых фонацей. Только изредка короткая вспышка спички, когда какой-нибудь патриот раскуривал трубку, вырывала из мрака немотствующий батальон, разбивший бивуак где-нибудь на перекрестке.
На улице Тампль гражданин Бурсье по собственному почину закрыл свои винный погребок, и над входом развевались два скрещенных флага -- красный и черный. Завсеrдатаи погребка, все добрые патриоты и революционеры, paсселись перед дверью на обочине тротуарa. И вполголоса переговаривались в темноте.
Где-то ближе к Ратуше в пустынном переулке гулко отдается чеканный шаг патруля. Доносится отдаленный окрик часового: кто идет? Разговоры не вяжутся, газеты выходить не будут, пока в Париже пруссаки, так условились редакторы.
-- B от эта тишина и есть мир? -- ворчит виноторговец Бурсье.-Посмотрим, что будет утром!
-- Ночь какая-то сумасшедшая...-- подхватывает в темноте чей-то голос.-- Кажется, что все люди тебе братья.
A тем временем на площади Бастилии при свете факелов продолжался марш батальонов.
4 марта.
Ушли они чудесным утром, при новом, по-весеннему ласковом солнце, под небом, изнывающим от карканья. Парижские старожилы не запомнят такого разгула воронья. Можно подумать, что следом за пруссаками движутся стаи стервятников.
Люди вылезали из домов, чтобы не пропустить отхода немецких войск. Сбившаяся на тротуарax толпа осыпала их оскорблениями. Вокруг солдатни кружили тучи ребятишек, забрасывали уходящих камнями. Говорили, что какой-то драгун замахнулся на них. саблей, что какой-то офицер в бешенстве выстрелил в Триумфальную Арку. Много о чем говорили, много о чем шумели в этом люд
ском прибое, заливавшем берега, оставленные захватчиком; женщин, мол, высекли -- и даже обрили наголоl -- только за то, что они посмели улыбнутьея врагу. С какойто девицы патриоты грубо сорвали одежду, проволокли ee перед статуей Страсбурга и силком, совсем голехонькую, поставили на колени. Погода прекраснейшая. Еды уже никакой не осталось. Длинные полосы дыма подымаются прямо к голубому небу: это жгут яолому, чтобы очистить площадь Этуаль. A в других местах льют на мостовую и тротуары карболку, чтобы продезинфицировать их. \"Кровью бы надо омыть парижские камни!\" -- эта фраза обежала весь оскверненный город.
Не знаю даже, какой y нас сейчас день.
Сидя y пушки \"Братство\" на Бютт-Шомоне, я снова взялся за карандаш и бумагу. Весеннее солнце легонько припекает мне спину. Марта бродит где-то поблизости, между тридцати- и шестидесятифунтовыми орудиями -- от одного поста к другому. Флуранс приказал усилить охрану артиллерийского парка Бельвиля.
Тьер вручил командование Национальной гвардией генералу д\'Орель де Паладину, первыми --словами коего были : \"Я твердо намерен решительно подавлять все, что может нарушить спокойствие\". Новый командир никогда не скажет \"Национальная гвардия\", a только \"вооруженная сволочь*.