И он все повторял, держась за бока:
Глава XX
— Брюхата! Брюхата! Брюхата, красотка Бэбэ!
Очнувшись, Вольф потянулся и освободился от тела своей возлюбленной, которое спало все целиком. Он встал, поиграл мускулами и наклонился поднять девушку. Она повисла у него на шее, и Вольф отнес ее прямо в ванную, где текла непрозрачная надушенная вода. Усадив ее поудобнее, он вернулся одеться. Ляпис был уже готов и ждал его, лаская двух других девушек, которые, в общем-то, охотно этому подчинялись. Когда они уходили, девушки их расцеловали и отправились воссоединиться со своей подругой.
Жако вскрикнул, точно от боли:
Топча желтую почву, засунув руки в карманы, они полной грудью вдыхали молочный воздух. Навстречу им попадались и другие преисполненные безмятежности люди. Время от времени кто-нибудь садился на землю, стаскивал с ног обувь и удобно устраивался на тротуаре вздремнуть, перед тем как начать по новой. Некоторые проводили в квартале влюбленных всю свою жизнь, питаясь перцем и ананисовкой. Эти были худые и жилистые, с горящими глазами, закругленными жестами и утоленным духом.
— Сволочь!
На углу какой-то улицы Вольф и Ляпис наткнулись на двух моряков, выходивших из голубого дома.
– Вы здешние? – спросил тот, что повыше.
Опустив голову, он вошел в дом и с силой захлопнул за собой дверь.
Он был высокого роста, темноволосый, курчавый, с мускулистым телом и римским профилем.
Бал был в полном разгаре. Ребята старались изо всех сил. Драку пресекли в самом начале, в зале даже ничего не заметили. Клод с Жанной танцевали вальс по — венски, плавно кружась и сгибая колени так, что они почти касались. Платье Жанны развевалось, открывая небесно — голубую нижнюю юбку.
– Да, – сказал Ляпис.
Иньяс монотонно наигрывал старинный вальс, который каждый знал с детства, и весь зал благоговейно подхватывал припев:
– Вы нам не подскажете, где тут можно поиграть? – спросил другой моряк, среднего роста и вида.
Вот улица, где мы бродили вместе —
Забытое старинное предместье…
– Во что? – сказал Вольф.
– В кровянку или в задери-подол, – ответил первый моряк.
Жако поймал на ходу Лизетту Лампен и, кружась с ней, шепнул девушке на ухо:
– Игорный квартал вон там… – сказал Ляпис, указывая перед собой. – Пошли.
— Скажи, это правда то, что говорят о Бэбэ?
– Мы за вами, – хором сказали моряки.
Лизетта посмотрела на него своими ясными глазками и опустила ресницы, не переставая напевать:
И они зашагали, переговариваясь.
– Давно вы сошли на берег? – спросил Ляпис.
– Два года тому назад, – ответил высокий моряк.
Влюбленные блуждают до зари
В проулках, где не светят фонари…
– Как вас зовут? – спросил Вольф.
— Но как же об этом узнали? — гневно спросил Жако.
– Меня всегда звали Сандр, – сказал высокий моряк, – а мой приятель зовется Стремглавк.
– И все эти два года вы провели в квартале? – спросил Ляпис.
— Очень просто, — ответила Лизетта, — ее видели в мэрии. Бэбэ хлопотала о получении пособия по беременности… А мамаша Жоли как раз пришла за своей пенсией. Она‑то и рассказала обо всем в Гиблой слободе.
– Да, – сказал Сандр. – Здесь нам хорошо. Мы очень любим игры.
— Старая карга!
– Кровянку? – уточнил Вольф, читавший в свое время морские истории.
— Мамаша Жоли никогда не ошибается. Всегда все знает. Теперь всей Гиблой слободе известно об этом. Только, понимаешь, тебе избегали говорить, понимаешь…
– Кровянку и задери-подол, – лаконично высказался немногословный Стремглавк.
Она умолкла. Жако вел партнершу мелкими, частыми шажками, закрыв глаза. Лизетта подхватила вместе со всеми слова припева:
– Не хотите ли сыграть с нами? – предложил Сандр.
– В кровянку? – спросил Ляпис.
Это улица
Верных сердец…
– Да, – сказал Сандр.
– Вы наверняка слишком сильны для нас, – сказал Вольф.
Жако открыл глаза. На какую‑то долю секунды он увидел Бэбэ, которая не танцевала. При каждом туре вальса она мелькала перед ним, но ритм танца был так быстр, что все эти видения сливались в одно. Бэбэ казалась нежнее, мягче. Она была теперь иной. Нежной и хрупкой, доступной. Жако споткнулся, зашатался.
– Отличная игра, – сказал Сандр. – В ней нет проигравших. Есть только более или менее выигравшие, чужим выигрышем пользуешься точно так же, как и своим.
– Я, в общем-то, готов попробовать, – сказал Вольф. – Черт с ним, со временем. Нужно испробовать все.
Она прекрасна при небе ясном,
Она прекрасна и в день ненастный…
– Еще не время, – сказал Стремглавк. – Я хочу пить.
Он окликнул разносчицу напитков, которая тут же подбежала к ним. Ананисовка кипела у нее на подносе в серебряных стопках. Она выпила вместе с ними, и все четверо крепко расцеловали ее в губы.
Лизетта поддержала юношу и увлекла его за собой к краю танцевальной площадки.
Они все еще топали по толстой желтой шерсти, временами их, совершенно расслабившихся, живых вплоть до кончиков пальцев ног, окутывал туман.
— У меня голова кружится, — пробормотал он.
— Идем к стойке, выпьешь чего‑нибудь. — И добавила шепотом: —Тебе станет легче.
– А до этого, – сказал Ляпис, – вы много плавали?
– Да, да, да никогда, – сказали оба моряка.
Жако ухватился за край стойки.
Затем Стремглавк добавил:
— Что с тобой, Жако? Тебе плохо? Голова кружится?
Рядом стоял Ригон.
– Враки.
— Пустяки. Просто пить хочется. Канкан, белого вина, скорей!
– Да, – сказал Сандр. – На самом деле и не переставали. Сказали «да, да, да никогда», поскольку, по нашему мнению, Кадароруссель бульбульбульбольшой чудомудоюдоак.
— Правда, что мы покупаем машину?
– Мы так и не поняли, куда вас занесло, – сказал Ляпис.
Ритон отпил глоток из своего стакана, но тут же надрывно закашлялся, и вино пошло у него через нос. Он громко высморкался и проговорил в виде извинения:
– Занесло на Берег Слоновой Кости, – сказал Сандр. – Мы пробыли там три дня.
— Не туда попало.
Вольф и Ляпис поглядели на них с уважением.
— А ты бы лучше к врачу сходил, вот что, — проворчал Жако. — А то, видно, придется тащить тебя силком.
– Ну и какой он? – сказал Вольф.
– Цвета слоновой кости, – сказал Стремглавк.
Скрипнула дверь.
– Зашибись! – сказал Ляпис.
Тот, кто появился на пороге, выглядел несколько странно на этом балу. Одежда на нем была грязная, рваная: старая поношенная шинель землистого цвета, и стоптанные башмаки, на которые спадали слишком длинные вельветовые брюки, обтрепанные по краям. Грязный, лохматый, он весь зарос волосами, словно беглый каторжник, и казалось, лицо его поражено какой‑то накожной болезнью. Он был маленький, даже крошечный, и просто утопал в своих отрепьях. Дверь осталась открытой, и налетавший порывами ветер раздувал лохмотья, в которые он был одет.
Он сильно побледнел.
Он на мгновение застыл, ослепленный и оглушенный.
– Нечего об этом размышлять, – сказал Сандр. – Теперь все это уже в прошлом. И, кроме того, в настоящий момент, может, это вовсе и не так, а как – не определишь.
Потом, раскинув руки, разжал пальцы и показал черные засаленные ладони; открыл рот, но не издал ни единого звука: рот остался немой, круглой и темной дыркой на сером лице с беспрестанно мигающими глазами.
Он остановился.
И вдруг ребята узнали Полэна.
– Так и есть, – сказал он. – Мы на месте. Вы были правы, это как раз тут. За два года, которые мы уже здесь, нам так и не удалось отыскать это место.
– А как вы обходитесь на море? – спросил Вольф.
Вальс закончился томными вздохами аккордеона. Иньяс растянул до предела мехи, чтобы выдохнуть последние ноты. Голоса мечтательно подхватили последние строчки припева:
– В море, – сказал Сандр, – там все разное. Не бывает двух одинаковых волн. А здесь все всегда схоже. Дома и дома. Невозможно.
Он толкнул дверь, этот аргумент на нее подействовал.
Внутри было просторно. Изобилие моющегося кафеля. На одной половине для игроков были установлены кожаные кресла, на другой – привязаны голые люди, женщины или мужчины, по вкусу. Сандр и Стремглавк уже сжимали в руках трубки для кровянки, украшенные их инициалами, и Ляпис взял со специального подноса две такие же – себе и Вольфу – и коробку игл.
Это улица
Верных сердец,
Это улица нашей люб — ви!
Сандр уселся, поднес трубку ко рту и выдохнул. Прямо перед ним стояла девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Игла воткнулась ей прямо в мякоть левой груди, и большая капля крови выступила, набухла и скатилась вдоль тела.
Пары распались. Танцующие спокойно направились к столикам, и вдруг все заметили, что в зале царит необычная тишина.
– Сандр неисправим, – сказал Стремглавк. – Всегда целит по грудям.
— Это Полэн, — шепотом говорили одни.
– А вы? – спросил Ляпис.
— Что? Кто это? — тихо переспрашивали другие, и им отвечали: «Это Полэн».
– Прежде всего, – сказал Стремглавк, – я дуюсь только на мужчин. Женщин я люблю.
Сандр был уже на третьей игле. Она вонзилась столь близко к двум первым, что послышалось легкое позвякивание стали о сталь.
Потом все умолкли.
– Ты хочешь сыграть? – спросил Вольф у Ляписа.
Полэн сжал кулаки. Руки его задрожали. Неясные звуки вырвались из открытого рта. Какое‑то бульканье, среди которого всплывали отдельные слова:
– Почему бы и нет? – сказал Ляпис.
— Слушайте… девочка… малышка моя… замерзла… умирает… совсем синяя стала… малышка.
Руки Полэна бессильно повисли вдоль тела, он закрыл глаза, с трудом проглотил слюну, медленно повернулся к двери и, волоча ноги, вышел.
– У меня, – сказал Вольф, – уже нет никакого желания.
– Может, старуху? – предложил Ляпис. – Ничего плохого от этого не будет, старуху… под глаз.
Ребята поспешили за ним.
– Нет, – сказал Вольф. – Мне это не нравится. Ничего забавного.
На улице зима сразу обрушилась на них. У каждого перекрестка ветер, похохатывая, стегал их по лицу. Окна в Гиблой слободе открывались, и люди выглядывали на улицу, заслышав шум шагов в такой поздний час. Ребята свернули на улицу Сороки — Воровки, затем пошли по тропинке, ведущей в лес. Ветер прятался в кустарнике, камешки катились из‑под ног, а луна над головой была совсем круглая.
Стремглавк выбрал мишень на свой вкус – истыканного сталью юношу, с безразличным видом разглядывавшего свои ноги. Он набрал в грудь воздуху и выдохнул изо всех сил. Игла с размаху попала в тело и исчезла в паху парнишки, который при этом подскочил на месте. Подошел распорядитель.
Полэн открывал шествие, его поддерживали с двух сторон Милу и Шантелуб. Жако изо всех сил сжимал руками грудь. Он чувствовал, что рядом с ним идет Бэбэ; она шла, глядя прямо перед собой.
❖ * *
– Вы играете слишком сильно, – сказал он Стремглавку. – Подумайте сами, как их оттуда извлекать, если вы пуляете с такой силой!
Он нагнулся над кровоточащей точкой и, вынув из кармана пинцет из хромированной стали, деликатно покопался им в плоти. Сверкающая красная игла вывалилась на кафель. Ляпис колебался.
Как‑то зимой, заготовляя дрова для Эсперандье, Полэи обнаружил на опушке леса старую дощатую хижину, совсем заброшенную, более того, забытую людьми. Некогда она, верно, принадлежала угольщику или сторожу. И теперь еще там стояли две койки и заржавевшая печь. Полэн немного прибрал внутри, и у них с братом вошло в привычку проводить гам воскресные дни после обеда. Они прилаживали отставшие доски, заделывали щели, занимались мелкими поделками, не в силах сидеть сложа руки после целой недели беспрерывного труда.
– Мне очень хочется попробовать самому, – сказал он Вольфу, – хотя я вовсе не уверен, что мне это понравится так же, как и им.
Познакомившись с Розеттой, Полэн сохранил привычку бывать в лесной хижине, и влюбленные часто отправлялись туда по воскресеньям. Здесь же в один апрельский вечер Розетта стала его женой.
Сандр уже вколол все свои десять игл. Руки его тряслись, рот кротко сглатывал набежавшую слюну. На месте глаз у него виднелись одни белки. Он откинулся на спинку кресла, корежимый чем-то вроде спазма.
Полэн сперва с братом Проспером, а потом с Розеттой чувствовали себя в хижине, как дома.
Ляпис покрутил ручку, при помощи которой перед ним менялась мишень. Вдруг он замер.
Порвав с Эсперандье, Полэн обосновался там вместе с женой и ребенком.
Перед ним стоял человек в темной паре, который разглядывал его с грустным видом. Ляпис провел рукой по векам.
– Вольф! – выдохнул он. – Вы его видите?
Вскоре Просперу пришлось идти на военную службу. В призывную комиссию братья явились вместе, так как считались ровесниками. Врач сперва колебался, не зная, какое дать заключение, так малы были ростом оба призывника, но в конце концов признал их годными к военной службе. Однако из‑за своего семейного положения Полэн получил отсрочку.
Когда Проспер уехал в оккупированную Германию, где стоял его гарнизон, порвалось последнее звено, связывавшее Полэна, Розетту и их ребенка с внешним миром.
– Кого? – сказал Вольф.
– Человека прямо передо мной.
И они зажили на своей лесной опушке, как настоящие робинзоны.
Вольф взглянул. Ему было скучно. Он хотел уйти.
Вначале Полэн еще находил кой — какую поденную работу на окрестных фермах.
Но вскоре мороз сковал землю, и всякие работы в амбарах и на скотных дворах прекратились.
– Ты спятил, – сказал он Ляпису.
Рядом с ними раздался шум. Это Стремглавк опять задул слишком сильно и схлопотал в отместку полсотни иголок в лицо, тут же превратившееся в красную кляксу. Он жалобно стонал, пока двое хранителей вели его прочь.
Полэн и Розетта жили теперь на те несколько тысяч франков, которые им с трудом удалось скопить, урезая себя в самом необходимом. Они заперлись, законопатились, окопались в своей хижине и ждали: что кончится скорее — зима или их сбережения?
Смущенный этим зрелищем, Ляпис отвел глаза. Потом снова взглянул перед собой. Мишень отсутствовала. Он встал.
Теперь они покупали картошку и молоко только для ребенка.
– Я с вами… – пробормотал он Вольфу.
Жал — Пьер Шаброль 249
Они вышли. Все их оживление как рукой сняло.
– И почему мы встретили этих моряков? – сказал Ляпис.
Но вот наступил день, когда уже не на что было купить картошку и молоко. Конечно, Полэн с Розеттой могли бы прийти в Гиблую слободу. Любая дверь открылась бы перед ними. Но какая‑то непонятная, дикая гордость удерживала их от этого шага. К тому же они были выбиты из колеи, потеряли способность соображать, действовать. Борьба с холодом поглощала все их силы, физические и душевные. Полэн с утра до ночи заготовлял дрова. Они с Розеттой набивали до отказа старую печь, раздували огонь, подбрасывали топливо. Но холод брал свое. Даже когда печь накалялась добела, в хижине стоял мороз. Мороз подбирался и к самому защищенному уголку— к кроватке девочки. Молоко замерзало в бутылке, когда ребенок засыпал, сжимая ее в ручонках.
Вольф вздохнул.
Как‑то Полэну удалось получить через Благотворительный комитет талоны на молоко, хлеб и мясо. Ребенку дали молока, разбавленного водой. Хлеб высушили и ели его с наслаждением целую неделю. Мясо разрезали на маленькие кусочки и спрятали на самый крайний случай.
– Повсюду там много воды, – сказал он. – И так мало островов.
Полэн целый день бродил по лесу, надсаживался, орудуя топором, и возвращался вечером, изнемогая под тяжестью срубленных веток.
Они размашисто шагали прочь от игорного квартала, и перед ними вырастала черная решетка города. Миновав ее, они очутились в темноте, сотканной из нитей тени; до дому им был еще час ходу.
Но вот однажды утром не осталось больше ничего. Ни крошки еды в старом заржавленном котелке, ни капли молока в бутылке девочки, ни единой мысли в голове. Последний глоток молока был выпит два дня назад, и у малютки уже не хватало сил кричать: ее только что вырвало последним кусочком жареного мяса, который ей затолкали в рот.
Полэн в отчаянии опустил топор перед таявшей с молниеносной быстротой кучей хвороста.
Глава XXI
Розетта, не встававшая больше с кровати, с трудом приподнялась на груде тряпья и мешковины, служившей ей постелью, и прошептала:
Они шли не разбирая дороги, бок о бок, ребро в ребро, словно соревнуясь за право породить Еву. Ляпис слегка подволакивал ногу, и его комбинезон из шелка-сырца недовольно морщился. Вольф шагал опустив голову, размеренно печатая шаг. Немного погодя он сказал:
– Не пройти ли нам пещерами? – И у него в голосе прозвучало что-то вроде надежды.
— Полэн, не уходи, пожалуйста. Ты совсем обессилел. Если ты сейчас уйдешь в лес, то больше не вернешься, я знаю.
– Ага, – подхватил Ляпис. – Здесь слишком людно.
Она вплотную придвинулась к дощатой стене.
И в самом деле, уже в третий раз за последние десять минут они наткнулись на не первой свежести старца. Вольф выставил руку влево, чтобы показать, что собирается сворачивать, и они нырнули в первый попавшийся дом. Он только-только пробился из-под земли, что-то около этажа, поскольку они уже приближались к предместьям. По зеленой замшелой лестнице они спустились в подвал и попали в коридор общего пользования, который обслуживал всю линию. Отсюда ничего не стоило попасть в пещеры. Достаточно было оглоушить сторожа, что было весьма несложно, – у него оставался всего один зуб.
— Иди сюда. Ложись. Подождем. Подождем и ни о чем не будем думать. Давай спать.
Позади сторожа открывалась узкая дверь с круглой аркой над нею и новая лестница, вся сверкающая крохотными кристалликами. Вольф и Ляпис шагали от лампы к лампе, под их подошвами поскрипывали ослепительные натеки. Вместе с последним пролетом лестницы подземелье раздалось вширь, а воздух стал горячим и пульсировал, словно в артерии.
От них всегда все отказывались, отказывались с самого дня рождения. Теперь им оставалось только отказаться от самих себя.
Сотню-другую метров они молчали. Местами стену центрального прохода прорывали жерла боковых ответвлений, и каждый раз цвет кристаллов менялся. Они были то лиловыми, то вечнозелеными, иногда опаловыми с молочно-голубыми и одновременно оранжевыми подпалинами; некоторые коридоры были испещрены чем-то вроде кошачьих глаз. В других свет нежно подрагивал и центры кристаллов бились, как крохотные минеральные сердечки. Заблудиться шансов не было: чтобы выбраться за город, достаточно было придерживаться главного прохода. Иногда они останавливались полюбоваться игрой света в том или ином ответвлении. На стыках коридоров для посиделок стояли белокаменные скамьи.
Полэн отшвырнул топор. Он подобрал весь хворост до последней веточки и бросил его в печь. Наклонился над девочкой, укрыл ее получше, подоткнул одеяльце. Лег на койку прямо в шинели. Обнял Розетту, натянул поверх старую мешковину н закрыл глаза.
Вольф думал о том, что машина по-прежнему ждет его среди мрака, и спрашивал себя, когда же он к ней вернется.
Холод разбудил его. Полэн встал, отворил дверь и вышел, тщательно прикрыв ее за собой. Он задумчиво брел по лесу в глубокой темноте и вдруг стремительно бросился бежать.
– Из стояков клети сочится какая-то жидкость, – сказал Вольф.
* * #
– Та, что была у вас на лице, когда вы спустились? – спросил Ляпис. – Такая черная и липкая штука?
– Она стала черной, лишь когда я спустился, – сказал Вольф. – Внутри она была красной. Красной и липкой, как густая кровь.
Шантелуб командовал:
– Это не кровь, – сказал Ляпис, – это, вероятно, конденсат.
— Живее, перетащим их в комнату мамаши Леони. Ты, Ритон, ступай предупреди отца. А ты, Милу, беги к мамаше Мани — пусть, подогреет; чего‑нибудь из еды. Молока… побольше молока.
– Ты подменяешь тайну словом, – сказал Вольф. – Получается другая тайна – и не более того. Начинаешь с терминов, а кончаешь магией.
Они вышли из лесу и свернули на тропинку. Бэбэ прижимала к себе ребенка, завернутого в чье‑то пальто. Жако шел впереди, он убирал с ее пути камни и предупреждал о встречавшихся рытвинах. Сзади ребята поддерживали, почти несли на руках Полэна и Розетту, другие тащили их жалкий скарб.
– Ну и что? – сказал Ляпис. – Разве вся эта история с клетью не отдает магией? Просто-напросто пережиток древнего галльского суеверия.
Когда процессия добралась до мансарды, в камине уже трещал огонь. Постель была приготовлена, застлана чистыми простынями. Раймон Мартен, Жибоны, Руфены, Берланы и мадам Валевская хлопотали в тесной комнатушке. Мамаша Мани принесла кастрюлю горячего молока и полную суповую миску бульона.
– Которого? – сказал Вольф.
* * %
– Вы ничем не отличаетесь от остальных галлов, – сказал Ляпис. – Боитесь, как бы небо не рухнуло вам на голову, вот вы и забегаете вперед. Отгораживаетесь.
На следующее утро Жако кончал завтракать и подбирал хлебом соус с тарелки, когда в дверь постучали.
Вошли Жим, брат Виктора, и Милу.
– О господи, – сказал Вольф, – как раз наоборот. Я хочу увидеть, что там, позади.
— Привет, Жако. Поговорить бы надо.
– Ну и как же быть с этой красной течкой, – сказал Ляпис, – коли жидкость ниоткуда не вытекает? Ничем другим, кроме конденсата, это быть не может. Ну да вам это без разницы. Так что же вы там увидели? Вы даже не потрудились мне об этом рассказать, – негодовал Ляпис, – а ведь я работаю с вами с самого начала. Вы же отлично знаете, что вам на все наплевать…
Вольф не отвечал. Ляпис колебался. И наконец решился.
Мать тотчас вышла на кухню и принялась шумно двигать кастрюлями: она хотела показать, что не прислушивается к их разговору.
– В водопаде, – сказал он, – важно падение, а не вода.
— Виктора арестовали.
— Тьфу ты пропасть! Что он еще натворил?
Вольф поднял голову.
— Вчера вечером, выйдя из танцевального зала, он вскочил на мотоцикл, стоявший у двери «Канкана», знаешь…
– Оттуда видишь вещи, – сказал он, – какими они были. Вот и все.
— Он хотел только прокатиться и поставить машину на место, — поспешил уточнить Жим, Жако сердито посмотрел на младшего брата Виктора. Слишком уж хорошо Жим одевался, даже в будни. А работал неизвестно где. В Гиблой слободе его почти не видели. И вечно он ходил с таким видом, словно желал убедить всех и каждого — я, мол, славный парень.
– И это внушает вам желание туда вернуться? – произнес Ляпис, саркастически посмеиваясь.
— Да только Виктор прозевал поворот у Шанклозона, — подхватил Милу, — и вернулся домой пешком. А машину так и оставил на месте аварии.
– Это не желание, а нечто другое, – сказал Вольф. – Это неотвратимо.
— Брат лег спать, — продолжал Жим, — и тут же захрапел. Он ничего мне не сказал. Утром его разбудили полицейские. Хозяин мотоцикла, верно, пожаловался…
– Фу!.. – хмыкнул Ляпис. – Вы меня смешите.
– Почему у тебя, когда ты с Хмельмаей, такой идиотский вид? – перешел в наступление Вольф. – Может, ты мне объяснишь?
— Посмотрим, нельзя ли что‑нибудь сделать, — сказал Жако.
Он крикнул, обернувшись в сторону кухни:
– Отнюдь, – сказал Ляпис. – Мне нечего вам об этом сказать, ничего ненормального не происходит.
— Мам, который час?
– Ты оправился, да? – сказал Вольф. – Потому что сделал это только что с возлюбленной из квартала? И ты считаешь, что с Хмельмаей теперь тоже все пойдет на лад? На ладан, можешь спать спокойно. Стоит тебе снова оказаться с ней, как этот тип опять примется донимать тебя.
— Скоро половина седьмого, — донесся голос матери.
– Нет, – сказал Ляпис. – Нет, после того, что я сделал.
— Морис, должно быть, уже ждет меня.
– А только что, в кровянке, ты разве его не видел? – сказал Вольф.
Жако надел теплую куртку и спросил:
– Нет, – сказал Ляпис.
— Ну, как, Милу, ты все еще без работы?
Он нагло лгал.
— Да, поеду с поездом 6.40 в Париж, побегаю по конторам, учреждениям.
– Ты лжешь, – сказал Вольф. И добавил: – Нагло.
Жако послюнявил указательный палец и осторожно пригладил усики.
– Скоро ли доберемся? – сказал Ляпис, стремясь переменить тему, поскольку продолжать эту становилось невмоготу.
— Послушай, есть у тебя велосипед?
– Нет, – сказал Вольф, – еще добрых полчаса.
— Есть, а в чем дело?
– Я хочу поглядеть на пляшущего негра, – сказал Ляпис.
– Это у ближайшей развилки, – сказал Вольф. – Через пару минут. Ты, пожалуй, прав, это будет неплохо. Кровянка – дурацкая игра.
— Едем вместе с нами на стройку, заменишь Виктора. — И он прибавил, открывая дверь: — Увидишь, работенка не из легких.
В то же утро Баро сказал:
– В следующий раз, – сказал Ляпис, – будем играть только в задери-подол.
— Вот уже скоро две недели, как мы работаем на строительстве одни. Две недели, как мы обходимся без хозяев. Мы доказали, что если строительство остановится, то это будет не по вине рабочих, а по вине правительства. Наступают решающие дни. Будем же бдительны и тверды.
Глава XXII
Когда железобетонное покрытие было готово, бригаду бетонщиков перебросили на другое здание, где уже был возведен второй этаж. На уровне пятнадцатого этажа оставалось только сделать карниз. А так как для второго здания бетон подвозили еще на тачках по дощатым настилам, нужда в лебедках отпала и обе бригады подъемщиков направили на работу по установке карниза. Новички» Морис и Милу, присоединились к Жако, Мимилю, парашютисту и Октаву. Клода, как самого опытного, приставили к ним для руководства. Сначала молодежь послали на четырнадцатый этаж, чтобы закрепить у потолка балки, выступавшие на два метра от наружной стены. Издали казалось, что здание вверху ощетинилось иглами. Затем ребята влезли на пятнадцатый этаж и принялись за опалубку карниза. Работать приходилось на высоте более тридцати метров, широко расставив ноги между балками, находившимися друг от друга на расстоянии около полуметра. На этих балках надо было установить вертикальные опоры, на которые будут уложены сперва бревна, а затем уже доски опалубки. Первые балки уложил Клод. На этот настил, висящий над пропастью, тут же вступили Жако, Мимиль, парашютист, Октав, Морис и Милу. У каждого за пояс был заткнут молоток, точно ятаган, а карманы полны гвоздей; доски они тащили, зажимая их под мышкой. Работая между небом и землей, ребята ловко устанавливали вертикальные опоры, «ухая» при этом, как лесорубы.
И тут они очутились в том самом месте, откуда можно было увидеть, как пляшет негр. Снаружи негры уже не пляшут. Всегда найдется прорва готовых на них поглазеть придурков, и негры считают, что их тем самым выставляют на посмешище. Ибо негры очень обидчивы – и у них есть на то основания. В конце концов, белая кожа – это, в общем-то, просто отсутствие пигмента, а не особое качество, и неясно, почему те, кто выдумал порох, претендуют на превосходство над всеми остальными и им должно дозволяться бесцеремонно вмешиваться в куда более интересную и совершенно иную сферу музыки и танца. Вот почему негр не нашел ничего покойнее, чем этот уголок: пещеру стерег охранник, от которого, чтобы увидеть негра, необходимо было избавиться, и поступок этот служил в глазах танцующего своего рода пропуском: если твоего желания увидеть танец хватает на то, чтобы изничтожить охранника, то право свое на его лицезрение ты завоевал, проявив при этом далеко заводящее отсутствие предубеждений.
Вдруг Милу крикнул:
Впрочем, обосновался негр в пещере почти со всеми удобствами: специальный трубопровод поставлял ему снаружи свежий воздух и солнце. Он выбрал себе довольно просторный, с высоким потолком отнорок, украшенный красивыми кристаллами оранжевого хрома; там он развел тропические травы и колибри, сдобрив их необходимыми специями. Музыку негр извлекал из усовершенствованной системы, которая играла дольше долгоиграющей. По утрам он по частям разрабатывал те танцы, которые полностью, со всеми деталями исполнял вечером.
— Полиция!
При появлении Вольфа и Ляписа он как раз собирался начать танец змеи, в танце этом задействован лишь участок тела от бедер до кончиков пальцев ног. Негр вежливо подождал, пока они подойдут поближе, и начал. В качестве аккомпанемента воспроизводилась чарующая мелодия, расцвеченная низким тембром пароходной сирены, которую при записи пластинки на скорую руку заменил оркестровый баритон-саксофон.
Держась за деревянный навес над головой, парни наклонились, стараясь рассмотреть, что делается внизу.
Вольф и Ляпис, примолкнув, следили за танцем. Негр был очень ушлый: он знал не менее полутора десятков способов двигать коленными чашечками, что было неплохо даже для негра. Мало-помалу танец заставил позабыть все неприятности, машину, муниципальный совет, Хмельмаю и кровянку.
Две темно — синие машины остановились возле бараков — допотопный «рено» с откидным верхом и небольшой грузовичок с зарешеченным окном. Из «рено» вылезли двое штатских и быстрыми шагами направились к бараку профсоюзной организации. Из грузовичка выскочили пятнадцать полицейских в касках и выстроились вдоль стены барака, устремив глаза на строительную площадку. Ребята в два счета перебрались с карниза на покрытие и бегом бросились к лестнице.
– Я не жалею, что мы пошли через пещеру, – сказал Ляпис.
— Молотки прихватить, что ли?
– Еще бы! – ответил Вольф. – Тем более что в этот час снаружи темно. А у него еще есть солнце.
— Понятно!
– Стоило бы остаться жить вместе с ним, – подсказал Ляпис.
Милу, вступивший на лестницу последним, заметил, что парашютист остался один посреди покрытия и внимательно осматривает горизонт.
– А работа? – усомнился Вольф.
— Ты что замешкался?
– О да, работа! Еще бы! – сказал Ляпис. – Да нет, вы просто хотите вернуться в проклятый застенок вашей клети. Работа – удачный предлог. Ну а я хочу удостовериться, вернется тот человек или нет.
– К черту! – сказал Вольф. – Гляди на негра и оставь меня в покое. Когда смотришь на него, думать не тянет.
— Слежу за дорогами, нет ли других машин.
Пренебрегая дощатым помостом, ребята быстро попрыгали вниз, сдвинув ноги и расставив руки.
– Естественно, – сказал Ляпис, – но мне еще не совсем чужда профессиональная этика.
Они хохотали, переговаривались. Перебежать на другой конец площадки оказалось делом нескольких секунд.
– Да провались ты со своей профессиональной этикой, – сказал Вольф.
Негр широко им улыбнулся и замер. Танец змеи окончился. Лицо негра было усеяно крупными каплями пота, и он утерся обширным носовым платком в крупную клетку. Затем он без проволочки приступил к танцу страуса. Он ни разу не ошибся, ежесекундно изобретая и выстукивая ногами все новые и новые ритмы.
Остальные рабочие уже были здесь, они пришли отовсюду: из столярной мастерской, из цеха, где приготовляли бетон, со второго объекта. Парни из Гиблой слободы вклинились в толпу и вмиг очутились в первом ряду возле Шарбена, Рыжего, Рири и Жюльена.