— Не знаю такой, — повторил водитель.

— Да, правда.

Окружной прокурор вынул из кармана фотографию Евы Даусон и показал ее водителю:

— Тогда зачем было пускать ее обратно?

— А вот эта молодая женщина тебе знакома?

— Откуда мне знать? Зачем творят зло, думая, что делают добро? Но вы усматриваете здесь такие козни, каких мне не хочется даже подозревать: это бесполезный труд. Аббат удалился восвояси, пусть он там и остается. Парикмахерша у меня — вы хотите и ее прогнать?

Водитель сбавил скорость и подъехал к обочине.

— Не могу отказать себе в таком утешении. Олимпия позвонила.

— Дайте-ка я посмотрю.

Вошел лакей.

Селби передал ему фотографию, и парень долго вглядывался в нее, потом покачал головой, протягивая ее обратно Селби. Но потом вдруг снова поднес фотографию к глазам и удивленно воскликнул:

— Где парикмахерша?

— Ого! У нее другая прическа… и что-то странное с глазами, но она очень похожа на одну девушку, которая отправилась в Голливуд… Ее звали Ева Холленберг… Эй, погодите, я правильно понял, она теперь Ева Даусон. Причина вашего приезда сюда в ней?

— Сударыня, она только что отлучилась, — отвечал лакей.

— Ты попал в точку, — признался Селби. — Эта молодая женщина погибла прошлой ночью.

— Так это она хлопнула дверью на лестнице?

— Да, сударыня.

— Черт! Попала в аварию?

— И откуда же она шла?

— Но я полагал, что она спустилась от госпожи. Олимпия и Баньер переглянулись, встревоженные.

— Нет, ее убили.

— Ступайте, — сказала Олимпия слуге.

— Она подслушивала, — заявил Баньер, как только дверь за лакеем закрылась.

— Хорошо! А что она могла слышать?

Водитель совсем остановил машину и пробормотал:

— Нашу ссору.

— Вот оно что!

— Увы! Мы ссоримся так часто, что это перестало кого-либо интересовать, — вздохнула Олимпия. — Ну да неважно: сегодня же вечером парикмахерша уйдет отсюда, раз вы этого хотите.

Селби молчал, и водитель, вновь заведя двигатель, повернулся к нему:

— Нет, нет! Я не хочу больше ничего, решительно ничего! Я, видите ли, потерял разум от любви, от бедности, оттого, что я вам в тягость. Я бы жизнь отдал за один-единственный год, но со ста тысячами ливров.

— Вы хотите поговорить с миссис Холленберг?

— Тогда перестаньте, наконец, играть, вы же всегда проигрываете. Сложите вместе деньги, что вы уже успели проиграть, и те, что вы проиграете в будущем, и, Бог ты мой, у вас будет нечто получше этой суммы в сто тысяч ливров: у вас будет душевное спокойствие, порожденное уверенностью в моей любви; тогда вы станете богатым, поскольку своим счастьем вы будете обязаны мне.

— Да, но сначала надо знать, где найти ее.

— Убили! — прошептал парень. — Ну и подонок тот, кто это сделал. Какая она была красавица, а таких, как ее мать, только поискать!

Произнося эти слова, Олимпия обняла Баньера с такой нежностью, что аббат, будь он здесь, несомненно умер бы от нестерпимой ярости.

— Выходит, ты обеих хорошо знаешь?

— Как не знать! Я отвозил Еву на станцию, когда она отсюда навсегда уезжала. Она, конечно, ничего не сказала, но я догадывался, что у нее на уме. Отправилась в Голливуд… Я потом все надеялся увидеть ее в кино.

Сказать по правде, после ее отъезда я стал читать все киноновости в нашей газете… думал, встречу упоминание о ней.

XXX. ГЛАВА, ИЗ КОТОРОЙ ЯВСТВУЕТ, ЧТО ПАРИКМАХЕРША ПРЕКРАСНО ВСЕ СЛЫШАЛА

Селби грустно кивнул.

Водитель, специально снизив скорость, чтобы можно было продолжать беседу, полуобернулся к Селби и прочувствованно сказал:

Но аббат не мог их увидеть: он бежал прочь со всей быстротой, на какую были способны его маленькие ножки.

— Эта девушка вполне могла бы стать кинозвездой.

Парикмахерша тоже мчалась, не жалея своих, и ворвалась к Каталонке запыхавшаяся, ошеломленная.

Внешность у нее была потрясающая, она регулярно выигрывала конкурсы красоты в городе. Я глаз от нее не мог отвести, когда сажал в поезд…

— Давно это было?

При виде ее Каталонка от неожиданности отпрянула назад.

— Года два назад. На ней еще было голубое платье и классный жакет, который она никогда не носила в Хайдейле. Ее провожала мать — Хэрриет Холленберг…

— Все пропало! — выдохнула парикмахерша. Актриса подскочила:

При Еве она сказала, что в город вернется на такси, но когда поезд отошел, собралась идти пешком. С деньгами у них, видно, совсем туго. Ну я, конечно, возмутился и заявил, что так дело не пойдет, что она вернется как положено, на машине, и это ничего не будет ей стоить… Бедная женщина, сразу видно, какая она гордая…

— Как так?

И очень одинокая. Но она не плакала, она всегда высоко держала голову. Была уверена, что Еву ждет успех.

— Этот Баньер вышвырнул аббата за дверь.

— Ева так и не снялась ни в одном фильме? — спросила Сильвия.

— Ясно. А потом?

— Она просто не успела, — с горячностью поспешил объяснить водитель. — Ведь так сразу на экран не попадешь. Я думаю, в Голливуде полно красивых девушек, и требуется время… Но как случилось, что ее убили?

— Потом? — Да.

— Пока обстоятельства преступления неизвестны, — сказала Сильвия. — Мы знаем только, что его орудием был нож. Но кто пустил его в ход, еще предстоит установить.

— С минуты на минуту между Олимпией и аббатом неизбежно произойдет полное и окончательное объяснение.

— Никогда, если мы впрямь этого не захотим.

— Это как же, позвольте спросить?

— Черт! Этого подлеца повесить мало! — возмутился водитель. — В нашем городе не было девушки красивее Евы.

— Очень просто. У аббата есть лишь одно средство разоблачить обман: увидеть меня при свете, когда я в нашем маленьком домике разыгрываю для него Олимпию. Если у него возникнут сомнения, он может прибегнуть к этому средству, и тогда нам в самом деле конец. Так давай договоримся с этих пор не принимать больше аббата в домике: не оставим следов, и он никогда ничего не обнаружит. Олимпия может сколько угодно сопротивляться, отрицать, бушевать — д\'Уарак не поверит в ее невиновность.

Некоторое время он вел машину молча, потом спросил:

— Да, но он и меня впутает в свою игру, — перебила ее парикмахерша. — Призовет к ответу, станет ссылаться на мое свидетельство, и мне придется заговорить.

— Вы хотите, чтобы я вас сразу подвез к дому Хэрриет Холленберг?

— Что ж, ты заговоришь, и твое свидетельство погубит Олимпию.

— Совершенно верно.

— Да, но как это сделать?

— Понятно… Но чем вы все-таки занимаетесь? Что…

— Ай-ай-ай! Тоже мне трудная задача! Будешь утверждать, что именно для Олимпии ты наняла дом, что приходила туда она, и тебе поверят, потому что скандальным историям всегда верят, а уж когда дело касается комедиантки — тем более.

— Мы занимаемся расследованием, — перебила его Сильвия.

Парикмахерша покачала головой.

— Вы что, из полиции?

— Ох, погорим мы на этом, — вздохнула она.

— Не совсем.

— Вот еще! Или ты успела выболтать наш секрет кому-то третьему?

— Мы все, в своем роде, что-то расследуем, — философски заметил водитель.

— Да.

— Я?! Никогда!

Молчание его спутников красноречиво свидетельствовало о том, что они не намерены поддерживать разговор. Парень нехотя повернулся и нажал на педаль акселератора.

— У него, кажется, что-то на уме, Дуг, — шепнула Сильвия Селби.

— Может, ты боишься Олимпии?

Водитель, очевидно сочтя, что приезжие задирают нос и ведут себя не по-свойски, выразил свое негодование тем, что прибавил скорости, как бы желая поскорее добраться до места назначения и избавиться от зазнаек.

Однако к тому времени, когда они добрались до Хайдейла, он оттаял и не смог удержаться от совета.

— Нет, но Баньера я боюсь.

— Это, — показал он на здание под вывеской, — «Ривервью» — наш лучший отель. Дальше есть еще один, но хуже, но если вы собираетесь остаться на ночь, я бы на вашем месте выбрал «Ривервью».

— А что он, по-твоему, может тебе сделать?

— Спасибо, — поблагодарил Селби.

— Баньер?! Да он меня прикончит!

— Я доставлю вас прямехонько к миссис Холленберг.

— Э, пустое. Я его обольщу. С той минуты, как он поверит в виновность Олимпии, я стану казаться ему богиней Минервой.

— Говорю же вам, он убьет меня! Да и вас со мной заодно.

У нее очень милый домик. После смерти мужа она почти никуда не выходит. Живет на страховку, оставленную мужем, да еще прирабатывает шитьем и мелкой работой по дому, хотя силы, конечно, уже не те. Но ничего, держится… А это наш деловой центр. Городские власти рассчитывают, когда цены немного упадут, построить вот на этом углу здание в несколько этажей. Внизу будут склады, а наверху — офисы. Поговаривают, что в нем будет даже лифт. Но пока что это накладно… Вон аптека, в которой работала Ева после окончания школы. Она продавала молочные коктейли и всегда, бывало, добавит чуть больше шоколада, чем положено. Ничего не скажешь, милая была девушка… Нам теперь налево. Мне вас подождать, пока вы будете говорить с миссис Холленберг?

— Чепуха! Мы попросим аббата, чтобы он защитил нас.

— Да, подождите, пожалуйста, — попросила Сильвия. — Потом отвезете нас в отель.

— Он и аббата убьет.

— Ну вот, ее дом следующий по левую руку… вон там между деревьями. Я помню, как Джим Холленберг его строил.

— Ну, уж это сомнительно!

Водитель развернул машину и заглушил мотор.

— О, вы его не знаете, — в раздумье протянула парикмахерша.

— Если хотите, я могу пройти с вами и сказать миссис Холленберг, кто вы. Она…

— Разве он такой бешеный, этот Баньер?

— Ох, да.

— Нет, спасибо, — решительно возразил Селби. — Мы сами представимся.

— Милый мальчик!

— Я посижу на крыльце, пока вы будете разговаривать, — не сдавался водитель. — Там удобнее ждать…

— Послушайте-ка меня хорошенько, — сказала парикмахерша. — Теперь уж не до шуток. Вам вздумалось удовлетворить свою прихоть и получить удовольствие, отняв у Олимпии ее любовника. Таково было ваше намерение, не правда ли?

— Пожалуй, — вступила в разговор Сильвия, — мы не будем вас задерживать. Разговор может затянуться, так что мы доберемся до отеля пешком.

— Чистая правда.

Парень не сводил с них умоляющего взгляда.

— Вам не суждено отнять у нее никого, кроме аббата.

— Наши сумки можете отвезти в отель. Мы заплатим вперед, — поспешно добавила Сильвия. — Сколько с нас?

— Это еще почему?

— Ну если считать в оба конца…

— Так уж написано на роду: Баньер никогда не изменит Олимпии.

— Я понимаю. Так сколько?

— Еще раз спрашиваю: почему?

— Туда и обратно приблизительно сто миль. С вас пятнадцать долларов. Потом мне пришлось ждать…

— Потому что, если вы не погубили этого человека, я его погублю.

Сильвия Мартин протянула ему десятидолларовую купюру и еще три: в пять долларов и две достоинством по одному. — Вот вам за труды, и останется на сигары.

— Что ты имеешь в виду?

Водитель положил деньги в карман и заметил с сожалением:

— Ну, предположите одно обстоятельство.

— Вообще-то у меня сейчас немного работы. Если вы не против, то я мог бы подождать…

— Какое?

— Нет, — отрезал Селби. — Мы можем задержаться.

— Что мне известен о нем некий секрет, достаточно порочащий, чтобы заставить его исчезнуть.

— А вдруг ее нет дома? — стоял на своем водитель. — Я бы просто убедился, что вы вошли в дом. Мешать вам я не собираюсь.

— Ах-ах, подумаешь! Он что, мошенничал в игре?

Селби, не отвечая ему, открыл калитку и пропустил вперед Сильвию Мартин. По затененной дорожке они прошли к просторному крыльцу, и, когда поднялись на него, Селби позвонил в колокольчик.

— Еще того лучше.

Таксист опустил стекло с правой стороны с тайной мыслью лучше слышать.

— Выкладывай, да поживее.

Селби подмигнул Сильвии, вынул из бумажника визитную карточку и, когда женщина средних лет открыла дверь, протянул ее ей со словами:

— Ну уж нет, вы слишком держитесь за него. Это дельце я проверну сама.

— Как, ты погубишь этого мальчика?

— Миссис Холленберг, не могли бы вы ответить нам на несколько вопросов?

— И притом немедленно: если я не погублю его сегодня же вечером, уже завтра он свернет мне шею, а тут я решительно против.

Женщина, взглянув на визитку, приветливо сказала:

— Ты слишком напугана.

— Конечно, конечно. Вы из Мэдисон-Сити. Заходите, пожалуйста, заходите.

— Позвольте мне вам описать, как будут развиваться события. В этот самый час, если я не окончательная дура, Олимпия уже помирилась с Баньером. Завтра с ним помирится аббат. Все мужчины таковы: кажется, вот-вот перережут друг другу глотки, а смотришь — они уже обнимаются.

— А это, — добавил Селби, — мисс Мартин.

— Это, пожалуй, верно.

— Милости прошу, — радушно пригласила миссис Холленберг и, заметив стоявшую перед домом машину, воскликнула: — Да вас, кажется, привез Гиб Спенсер?

— Итак, если Баньер с аббатом заключат мир, я обречена: д\'Уарак богат и могуществен, и он велит бросить меня в приют.

Как поживаешь, Гиб?

— Что было бы справедливо.

Водитель резво выскочил из машины и взбежал на крыльцо.

— Вам от всего этого перепала бы одна чистая выгода. Не считая того, что, пока я буду в приюте, вы, чего доброго, тоже поладите с Баньером. Все женщины таковы: кажется, она твоя подруга, а смотришь — она уже чья-то любовница.

— Ну, по правде говоря, не думала, что ты такая моралистка. Ты, случаем, не в родстве с господином Ларошфуко?

— Хэрриет, примите мои самые искренние соболезнования… по поводу Евы.

— Нет, но прежде чем дождаться таких бедствий, я кое-что придумала, чтобы не попасть в положение жертвы. И я рассчитываю, что в исполнении этого «кое-чего» вы мне поможете, если пожелаете, конечно.

— Там видно будет.

— Спасибо, — просто ответила женщина, пожимая ему руку.

— Если вы откажетесь помочь, я все сделаю сама.

Гиб Спенсер, смущенно глядя на пассажиров, переминался с ноги на ногу, потом, запинаясь, пробормотал:

— Изложи свой замысел, девочка моя, изложи.

— Эти люди хотели видеть вас по поводу Евы. — И побрел назад к машине.

— Аббат сейчас явится к мнимой Олимпии…

В ту же минуту взревел мотор, и такси помчалось по темной улочке.

— Я хотела бы знать о Еве как можно больше, — сказала миссис Холленберг, вводя гостей в маленькую прихожую. — Она ведь была моим единственным ребенком.

— О-о! Ты не предупредила меня, я не одета.

Но, как говорится, чему быть, того не миновать. Я послала коронеру телеграмму с просьбой доставить ее тело сюда. Мне кажется, Ева хотела бы найти вечный покой там, где она родилась.

Женщина провела гостей в старомодную гостиную, которой, очевидно, пользовались в особо торжественных случаях. Глаза у женщины были заплаканные, но она старалась не показывать своего горя.

— Так оденьтесь. Он примчится в бешенстве из-за того, что вы позволили Баньеру его выгнать.

— Я понимаю, — тихо проговорила она, — что моя скорбь не должна препятствовать той процедуре, которая необходима в таких случаях.

— Я его успокою.

— Я не предполагал, миссис Холленберг, что до вас уже дошла эта печальная весть, — сказал Селби. — Когда я вылетал из Мэдисон-Сити, шериф только еще предпринимал попытки связаться с родственниками девушки.

— Вот, часы как раз звонят одиннадцать: он придет в половине двенадцатого.

— Мне это известно. Ваш шериф звонил своему здешнему помощнику и наводил справки о Еве Даусон.

— Ты думаешь?

Помощник хорошо знал Еву. Даусон — ее псевдоним.

— Уверена.

Ей казалось, что это звучит лучше, чем Холленберг.

— Проклятье! Времени у нас в обрез. Тогда хоть помоги мне одеться.

Помощник сообщил все сведения о Еве шерифу, и тот просил оповестить меня, а также передать, что вы выехали сюда.

— Ну что ж, пойдемте в ваш туалетный кабинет и послушайте, что я вам скажу. Вы узнаете секрет, как вам за три часа прибрать к рукам еще две тысячи луидоров, а мне за три дня избавиться от Баньера.

— Мы сожалеем, что вынуждены потревожить вас, — извиняющимся тоном произнес Селби.

И обе вошли в туалетный кабинет, дверь которого захлопнулась за ними, пряча в этом душном углу их мелкие козни и подлые посягательства на кошелек и честь их врагов.

— Я ценю вашу деликатность, но что случилось, то случилось. Ничего не поделаешь. Общение с людьми мне помогает, к тому же я хотела бы знать подробности случившегося.

— Нам мало что известно, миссис Холленберг, но скажите: ваша дочь часто давала знать о себе?

XXXI. ЧТО МОЖНО ПРИОБРЕСТИ ЗА СОРОК ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ ЛИВРОВ, ЕСЛИ СДЕЛКА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ НОЧЬЮ, А ТЫ БЛИЗОРУК

— Да. Она писала мне регулярно. Уж в этом ей не откажешь… Не забывала родную мать… Поймите, я очень горжусь своей дочерью, и поэтому мне легче пережить утрату. Ева была очень хорошей девочкой. Я часто получала от нее письма. Она два раза приезжала домой и исправно присылала деньги. Вначале не очень большие суммы, и я подозреваю, что ей они были нужны больше чем мне… А потом, когда она уже кое-чего достигла, суммы возросли. Однажды она прислала больше трехсот долларов!

Аббату, при всей своей ярости прибывшему на свидание точно в указанный срок, пришлось ждать мнимую Олимпию недолго.

Селби бросил быстрый взгляд на Сильвию Мартин, и та поняла, что пора представиться.

Что касается ее, то она держалась так же, как всегда: казалось, залп упреков, извергаемых г-ном д\'Уараком, почти не взволновал ее.

— Не стану скрывать, миссис Холленберг, я журналистка и представляю газету «Мэдисон-Сити Кларион». Факты, которые я добываю, попадают в печать.

— Ах! — вскричал он, едва заслышав скрип отворяемой двери, — наконец настало время отомстить за все обиды, которые мне пришлось претерпеть по вине самой коварной из женщин!

Окружной прокурор Дуг Селби занимается расследованием обстоятельств смерти вашей дочери. Если вы хотите сообщить ему что-то конфиденциальное… что-то, не предназначенное для опубликования… Одним словом, я не намерена злоупотреблять вашим доверием и пользоваться представившейся мне возможностью.

— Я вам чрезвычайно признательна, но мне нечего скрывать от прессы. Газеты конечно же будут много писать об этом случае. Шериф, звонивший из Мэдисон-Сити, мало что сообщил, но я поняла, что ее убил грабитель.

Каталонка остановилась на пороге и, не делая более ни шагу ему навстречу, преспокойно спросила:

— Я думаю, миссис Холленберг, у вашей дочери, скорее всего, были враги, — заметила Сильвия.

— Трудно представить себе, что кто-то мог ненавидеть Еву. У нее везде были друзья.

— Какие обиды?

— Десять дней назад в нее стреляли, — сказал Селби. — Она не писала вам об этом?

— Стреляли? — изумилась миссис Холленберг.

— Которые я претерпел сегодня вечером, вероломная!

— Правда, — поспешно добавил Селби, — выстрел мог оказаться случайным. Здесь еще много неясного.

— Где же такое случилось?

— Ева писала мне из частной клиники, что попала в автомобильную аварию, но легко отделалась, — сказала миссис Холленберг. — Ничего серьезного, — заверила она меня. Речь шла о незначительном дорожном происшествии. Возможно, кто-то все перепутал и сказал вам, что это…

— У вас.

— Вполне возможно, — согласился Селби, — но рана очень напоминала огнестрельную, и медики подтвердили это предположение. Ваша дочь никогда не заговаривала о самоубийстве?

— Иначе говоря, в доме господина Баньера.

— Самоубийство! Помилуй Бог! И думать не смейте, что Ева могла убить себя. Она была счастлива… Добилась успеха… Ее восхождение в Голливуде только-только начиналось!

— Она никогда не писала вам, чем, собственно говоря, занимается? — спросил Селби.

— А! Прекрасно! — выкрикнул аббат, чувствуя, на какую почву его увлекают. — Вы снова надеетесь спрятаться за это жалкое прикрытие — эту стену, якобы разделяющую дом господина Баньера и дом господина д\'Уарака?

— Вообще-то нет. Что-то связанное с кино. Точно не знаю. Она только писала, что в ближайшее время я не увижу ее на экране, но что ее работа связана с киноаппаратурой. Я уверена, ее ждало блестящее будущее, не… случись…

— В этом мое преимущество.

Селби сочувственно кивнул.

— Я это знаю, черт возьми! Знаю.

— Ева… — Голос миссис Холленберг пресекся, — она была хорошей девочкой.

— Как мне кажется, мы об этом договорились.

Селби снова понимающе кивнул.

— Заботливой дочерью, всегда писала мне и присылала деньги. Многие уехавшие в город девушки и не вспоминают об отчем доме. Они становятся такими высокомерными, у них городские замашки. Не успеешь опомниться, как они уже стыдятся своих родителей. Так-то.

— Да, но был и другой договор, над которым вы надругались.

— Я полагаю, вы сохранили ее письма?

— Нет, мистер Селби, я их не хранила.

— Вы имеете в виду ту дружбу, что порой проявляет ко мне господин Баньер? — спросила мнимая Олимпия.

— Ни одного?

— Ну? И что вы можете сказать в свое оправдание? — все более свирепея, осведомился аббат.

— Ни одного. У меня нет привычки хранить письма. Как только отвечу, сразу сжигаю.

— Ничего.

— А деньги она пересылала переводом или чеком?

— Как это ничего?

— Вот именно, ничего, если не считать того, что я не могу помешать ему выказывать свои чувства ко мне.

— Переводом.

— Как, даже в моем присутствии?

— Может быть, она присылала вам свои фотографии?

— Одну… да.

— Разве это моя вина? Бедный юноша! Он ничего не знает о ваших правах на меня и думает, что такие права есть у него.

— И ее вы сожгли?

— Нет. Я отослала ее обратно.

— Это отвратительно, говорю вам, и я больше не намерен выносить подобную пытку.

— Когда?

— И вы правы, господин аббат.

— Несколько дней назад от нее пришло письмо, в котором она писала об автомобильной аварии и просила прислать ей фотографию на ее лос-анджелесский адрес: многоквартирный дом «Фримел» на Эдемс-стрит.

— И вы отослали ее?

— Ах, какое счастье это услышать!

— Да.

— Ваша дочь не объяснила, зачем ей понадобилась фотография?

— Вот почему я назначила сегодня это свидание, чтобы в последний раз увидеться с вами.

— На ней Ева была снята в окружении пяти или шести мужчин во время вечеринки на роскошной яхте.

И вот один из этих мужчин захотел переснять фотографию. Я уверена, все они известные в кино люди.

— Как? В последний раз? — воскликнул аббат.

Представляете, моя Ева на яхте с настоящими знаменитостями!

— Вы никого из них не узнали?

— Несомненно.

— Ну что вы, конечно нет! Ева не раз говорила мне, что Голливуд — это не только кинозвезды. Он держится на сценаристах, продюсерах, менеджерах и других высокооплачиваемых создателях фильмов.

— Стало быть, меня обманули?

— Пожалуй, что так. Значит, у вас не осталось ни писем, ни фотографий?

— Есть сделанные на прошлое Рождество. Если хотите, могу одну отдать вам.

— Это почему?

Миссис Холленберг подошла к письменному столу и вернулась с надписанной и сильно отретушированной фотографией, на которой красивая молодая девушка застыла в театральной позе, как самая настоящая кинозвезда.

— Разумеется, коль скоро вы, принужденная сделать выбор между комедиантом Баньером и господином аббатом д\'Уараком, предпочли Баньера.

Селби долго рассматривал фотографию, потом протянул ее миссис Холленберг.

— Ну, знаете ли!

— Храните ее у себя. Нам она не поможет. Не будем больше надоедать вам, миссис Холленберг. Возможно, как-нибудь заглянем к вам еще раз.

— Таким образом вы, отдав мне все, теперь все у меня отнимаете.

С этими словами гости поднялись и направились к выходу. Хозяйка дома проводила их до порога и, встревоженная, смотрела им вслед, пока они не вышли на тихую тенистую улицу; потом осторожно закрыла дверь.

— Но ваши притязания, сударь…

Когда дом остался далеко позади, Сильвия повернулась к Селби и спросила:

— Мои притязания, сударыня, вполне естественны для того, чья любовь от обладания не гаснет, а разгорается все сильнее. О, вы ведь не ревнивы, это заметно.

— Дуг, история с той фотографией тебе что-нибудь подсказала?.. С той, снятой на яхте?

— Так что же нам делать? — с печальным видом спросила Каталонка.

— Она должна что-то означать, но пока не пойму что. Дочь почему-то забрала ее назад. Думаю, кто-то заставил ее это сделать.

— А давай изучим список мужчин, присутствовавших на вечеринке у Мелвина, и выясним, у кого из них есть яхта… Ой, посмотри, кто это!

— Если ваше сердце не подсказывает вам средства меня удовлетворить, мне прибавить нечего.

— Ах! — вскричала мнимая Олимпия. — Неужели вы думаете, что в этом мире так легко достигнуть согласия между своей сердечной склонностью и славой?