Я всегда получаю истинное удовольствие, когда слышу китайское приветствие. «Хо» означает «хорошо», «шай кай» — это по-китайски «вся вселенная», а «ма» — обозначение вопроса. Поэтому когда китаец произносит традиционное приветствие, он на самом деле спрашивает, все ли хорошо в этом мире. И мне всегда бывает ужасно смешно, когда какой-нибудь китаец, хитрющий как лиса и скользкий, как мокрое стекло, кланяется тебе и вопрошает, все ли в порядке в подлунном мире.
— Хо шай кай, — проговорил я с утвердительной интонацией.
— Куда идет отец? — поинтересовался китаец.
Я окинул его суровым взглядом:
— В компанию «Фа Ки».
Он улыбнулся:
— Компания «Фа Ки» потерпела убытки и закрылась на три луны до лучших времен. Много было крапленых билетов.
Я кивнул, однако не стал останавливаться.
— Почтенному старцу лучше не соваться в их комнаты, — продолжал охранник. — А что вам там нужно?
Я закатил глаза, изобразив на лице старческое нетерпение:
Вокруг бурлила и кипела жизнь. Гатри ощущал, как наливаются соком яблоки, как движется в воде рыба, чувствовал страх и смятение жертвы и привкус крови на языке лисицы. Но тут на него снизошел дух Деметры, и все прочие ощущения сразу поблекли и исчезли.
— Разве может журчащий ручей спрашивать у гладкой поверхности озера?
Задавать вопросы не было необходимости. Тем не менее, Гатри попытался как можно отчетливее сформулировать, что, собственно, его заботит. Не столько для Деметры, сколько для себя.
Пожав плечами, охранник вернулся к своим обязанностям. — Бродя по запутанным переходам, я наконец нашел помещение, снимаемое компанией «Фа Ки», только много мне это не дало. Письменный стол тикового дерева, дорогостоящие гобелены, восточные ковры — все исчезло. Комната, в которой меня недавно принимали, теперь стояла пустая. Она сослужила свою службу и больше была не нужна.
– Те мои двойники, которые летали к ближним звездам, отсутствовали не слишком долго. Когда они вернулись, я легко воспринял их сведения – просто добавил к прежним новые воспоминания, и все дела. Но третья копия обнаружила нечто настолько странное; вдобавок, дома, пока его не было, многое изменилось… Прежде всего, милая, ты… Понимаешь, я ни в чем не нахожу смысла. Деметра кажется чужой; да что там говорить, чужая сейчас даже ты. Конечно, со временем я приспособлюсь, но когда? Я хочу, чтобы это произошло сегодня, и прошу твоей помощи.
Но мне не долго пришлось удивляться. Рядом, в крошечной комнатушке, три китайца играли в свое извечное домино. Я обратил внимание на их сдержанность и быстрые точные движения. Чувствовалось, что они принадлежат к особому типу. В стороне, в темном углу, сидел четвертый китаец, крохотными узкими глазками молча следя за происходящим. Я немного понаблюдал за игрой, точнее — за игроками.
– Хоть я и не человек, но, кажется, чувствую твою боль.
Немного погодя по сигналу одного из них они поменялись местами. Тот, что сидел в углу, теперь присоединился к остальным, а один из игроков занял его место.
– Я тоже не человек, – сухо напомнил Гатри.
Было очевидно, что эти китайцы-наемники охраняют помещение. В Китае искусство убивать является одной из профессий. Каждый уважающий себя гражданин имеет собственных наемных убийц, чтобы в случае надобности обратиться к специалисту, а не убивать самому — нельзя же пломбировать самому себе зуб или вырезать аппендицит.
– Тебе нужно что-то еще.
Эти четверо были настоящими наемными убийцами и, судя по всему, хорошо знали свое ремесло.
– Да. Я расскажу. Но сначала давай разберемся с моим сознанием.
— Тому, кто достиг преклонного возраста, лучше дышать там, где воздух чище, — многозначительно заметил один из игроков.
– Хорошо.
— Тому, кто достиг преклонных лет, нужно совсем мало воздуха, — возразил я. — Юности требуется больше воздуха, ибо она дышит и говорит без нужды. Старость только дышит.
Им уже доводилось «сливаться»; правда, Гатри никогда не утрачивал своего, что называется, мужского естества. Однако Деметра не спешила: раз за разом все глубже, она вводила его в собственную жизнь.
Они переглянулись.
Заяц погибает, чтобы продолжала жить лиса; сам он, в свою очередь, поедает траву… Корни растений разрушают камень; из почвы, в которую попадают семена, вырастают молодые побеги… Цветочная пыльца, сперма, яйцеклетка… Процесс не остановить.
— Отец, — учтиво проговорил один из них, поднимаясь. — Мы не просто сидим, мы ждем. В любую минуту здесь может подняться дым, пороховой дым, и он закоптит воздух. Разве сможет достигший преклонных лет уйти отсюда быстрее, чем придет полиция?
Пока удлиняются тени,В пчеле и в цветкеРождается завтра.
Я слегка склонил голову:
– Я здесь.
— Благодарю тебя, юноша. Молодость имеет силу и верит в полет. Старость знает науку равновесия и верит в мудрость. Да будет страх вам неведом.
– Тогда смотри.
С этими словами я повернулся и медленно, с достоинством побрел своей дорогой. Итак, они ждали. Ждали, когда придет тот, кого нужно убить. Неужели босс с ледяными глазами готовил этот теплый прием для меня?
Возможно, все произошло чисто случайно; возможно, Деметра угадала то, о чем Гатри пока решил умолчать. Она передала ему свое восприятие, и он словно ожил.
Мертвое тело мошенника, найденное в китайском квартале, вряд ли обеспокоило бы полицию. А если к тому же этот мошенник оказался бы Эдом Дженкинсом, полиция и вовсе издала бы вздох облегчения.
Ночь в засушливой Карии. На небе сверкают тысячи звезд, серебрится Млечный Путь. Звездный свет ложится на столовую гору и на равнину, на которой можно различить заросли полыни и гигантского цереуса. Тишина. В воздухе витает запах недавно угасшего костра. На вершине горы стоят мужчина и женщина. За их спинами видна палатка; где-то поблизости пасутся лошади. Судя по одежде, бродяги, перекати-поле. Женщина прижимается к мужчине.
Я зашел в ночную чайную. Мне нужно было посидеть и подумать. Усевшись с чашкой чая перед низеньким столиком тикового дерева и поглаживая бороду, я погрузился в размышления. Хороший актер сливается с персонажем, которого изображает. Обнаружить манеры западного человека в Чайнатауне, да еще будучи загримированным под китайского старца, означало быть разоблаченным. Хорошо зная психологию китайцев, я всегда старался не только говорить и выглядеть в соответствии со своей ролью, но так же и думать.
– Мне холодно, – говорит она. Из ее рта вырывается и быстро тает облачко пара.
Сидя в чайной, я пытался мыслить в соответствии с философией китайцев, которая рассматривает время как вечность, а не как короткий промежуток жизни одного человека.
– Мне тоже. Боюсь, холод идет изнутри.
Спокойно, философски, я еще раз вернулся к событиям последних дней. Справа, из-за ширмы, было слышно, как милуются парочки, решившие провести остаток бурной ночи в полумраке китайского ресторанчика. Но мне был слышен также и другой звук: слабые непрекращающиеся всхлипывания — за ширмой тихо плакала женщина.
– Осмелится ли родить она? – спрашивает женщина, кладя ладонь на свой живот.
Движимый скорее любопытством, нежели чем-то другим, я подошел, отдернул занавеску и шагнул за ширму.
– Будем надеяться. Я верю, что у нас родится внук, чьи дети не погибнут вместе с Деметрой.
На диванчике, отодвинув посуду в сторону и склонив голову на столик, сидела девушка. Закрыв лицо руками, она горько плакала. На левой руке ее была родинка.
Усевшись напротив, я принял полную достоинства позу и стал поглаживать бороду.
– Если на корабле хватит места. Ведь народу очень много, правда? Нам нельзя…
— Подобно колесам повозки, прокладывающим свой путь за упряжкой, страдания неотступно идут вслед за нами, — изрек я слабым старческим голосом с сильным акцентом — ведь сейчас я был китайцем, плохо говорящим по-английски.
– Успокойся. Нельзя, прежде всего, терять мужество. Мы же поклялись, что не будем покорно дожидаться конца.
При звуке моего голоса она распрямилась и изумленно уставилась на меня. Это была та самая девушка, которую я знал под именем Мод.
– Я помню. Мы поклялись радоваться жизни. Поцелуй меня. По просьбе Гатри Деметра «отключилась». Итак, люди сомневаются, стоит ли заводить детей…
— Кто вы?
– Не люблю подслушивать, – сказал Гатри.
— Назначение старости — утешать юность, — проговорил я, поглаживая бороду.
– Мы не подслушивали, – возразила Деметра. – Эти двое принадлежат миру, следить за которым – моя обязанность.
Она внимательно оглядела меня, глаза ее покраснели от слез. Бояться мне было нечего — в полумраке отгороженного занавесками уголка она не смогла бы меня узнать — мой грим всегда безупречен. Мне кажется, я мог бы сказать, о чем она думает, но воздержался.
– Миру, который – ты. Который погибнет, если только…
— Я могла бы его спасти… — коротко проговорила она. — А теперь он обречен, обречен на смерть… Этот человек ничего не значит для меня, и все же я восхищаюсь им.
– Те, кто переживает – не за себя, но за потомков, которым только предстоит появиться во вселенной, где жизнь – не более, чем случайность… Ты думал о них, пока летел сюда?
— Смерть всего лишь сон, — заметил я, поглаживая бороду. — Чем скорее мы засыпаем, тем скорее просыпаемся.
– Трудно сказать. Во мне нет материнской любви ко всему сущему. С другой стороны, я прожил достаточно долго, чтобы успеть поразмыслить обо всем на свете. Честно говоря, никогда не предполагал, что существует столько поводов для размышлений.
Она уронила голову на руки:
– Твоя жизнь, твоя одиссея… Я часто завидовала тебе, Энсон. Ну-ка, вспомни о своих приключениях – ради меня!
— Я должна предупредить его. Но если я это сделаю, мне конец. Я у них в руках. Что же мне делать? Господи, что же мне делать?
Гатри раскрыл свою память. Рассказывать, соблюдая последовательность событий, он будем потом; сейчас пускай образы возникают произвольно…
Я положил руку ей на плечо.
… Корабль, летящий на пределе скорости. Слабое свечение силового экрана. Циклопическая бездна, в которой словно пропадают звезды (сказывается допплеровский эффект); лишь прямо по курсу сверкает множество бело-голубых точек – вокруг сияния, которое испускает ядро галактики. Гатри несколько месяцев подряд изучал этот образ, но в конце концов бросил…
— Ничего не нужно делать, — сказал я. — Я предупрежу его.
… Десять лет спустя по корабельному времени, через три четверти светового столетия. Звездолет тормозит, на небе одно за другим возникают пропавшие было созвездия…
— Вы? — спросила она, приподнявшись на месте. — Да кто вы, в конце концов? Прикосновение вашей руки такое ободряющее, оно волнует меня. Откуда вам известно, о чем я говорю?
… Бион. Зеленое море, над которым летают крылатые существа. Лес готических арок. Диковинные деревья; гора, которую сверху донизу обвивает одна-единственная гигантская лиловая лиана. На горе обитают самые разные твари. Дождь, в каждой капле которого – зародыш, созревающий за то время, пока капля летит к поверхности. Животные, которые строят великолепные сооружения, но по уровню умственного развития едва ли превосходят муравьев. Другие животные, которые научились пользоваться острыми палками и камнями. И третьи, которые умеют добывать огонь…
Я понял, что зашел слишком далеко. Она умела очень тонко чувствовать, эта девушка с родинкой на руке. Я отодвинул занавеску и зашаркал по коридору на кухню — к выходу. Белым девушкам запрещается появляться здесь. Сложив все воедино, я начал представлять всю картину в целом.
… Вторая планета того же солнца Жизнь на ней, как когда-то на Деметре, присутствует в рудиментарной форме. Микробы атакуют камень, потихоньку создают плодородную почву. В небе сияют две луны, которые управляют приливами. Здесь гораздо лучше, чем на бете Гидры или у восемьдесят второй Эридана. Но живыми сюда люди не долетят…
Дома я снял грим и принялся ждать. Что-то подсказывало мне, что на меня хотят повесить убийство. Без сомнения, рассуждал я, они попытаются заткнуть мне рот, прибегнув к помощи закона. Хотя нет, едва ли — в суде я мог бы рассказать слишком многое. Меня нужно во что бы то ни стало убрать. И самый правдоподобный вариант — убийство, во время которого погиб бы и я. Предположим, я находился в квартире Р.Си. Руперта, когда там лежало еще теплое тело, и допустим, некто, спрятавшийся в засаде, убивает меня, а потом звонит в полицию и сообщает, что видел, как я вошел в квартиру Руперта. Тогда он, якобы заподозрив неладное, последовал за мной, увидел, как я убиваю Руперта, окликнул меня, пытаясь предотвратить преступление, но я оказал сопротивление, и он застрелил меня. Полиция, разумеется, возьмет его под стражу, допросит и, обнаружив, что убитый не кто иной, как Эд Дженкинс, отпустит на все четыре стороны, да еще рассыпется перед ним в благодарностях.
… Домой. Снова меркнут и исчезают звезды. Если бы, если бы… Разумеется, надеяться просто глупо. Что толку изводить себя бесплодными мечтаниями? Или все-таки…
Я снова принялся прокручивать в голове весь план, пытаясь поставить себя на место своих противников. Я уже почти решил, что съеду с квартиры и устроюсь в какомнибудь надежном местечке, пока все это не закончится.
– Мой двойник, по его собственным словам, не имел ни малейшего понятия о том, что мы узнали от земных софотехов. Что гораздо, гораздо важнее, он не подозревал о том, насколько ты – повзрослела. Я знал, поскольку все время был рядом, но не придавал тому значения… То ли из-за занятости, то ли потому, что боялся ошибиться… Когда мы с ним снова стали едины, я утратил ориентацию… Скажи, может ли творить хаос?
Единственное, что меня смущало, так это бумаги Чэдвика. Заполучить их я мог, только играя на стороне негодяя с ледяными глазами. Ну ладно, в следующий раз ему не удастся ускользнуть от меня, сколько бы его убийц ни охотилось за мной.
– Может, – отозвалась Деметра. – Хаос – источник творения. Оно возникает из реальности, которая не перестает поражать нас новизной, которая грандиознее, чем мы способны вообразить; и все же. Почему я не понимала? Неужели тоже заработалась или испугалась? Наверно, иначе бы я забросила свой – наш – мир. Однако он все равно обречен… Но если смерть породит жизнь.
На третий день я получил письмо. Без подписи, напечатанное на машинке:
– Да! – прошелестела листва. – Да! Я чувствую свою силу… Да!
«Эд, я узнала тебя, когда ты коснулся моего плеча. Спасибо. За мной следят, и у меня нет возможности связаться с тобой. Над тобой нависла опасность, но какая именно, мне узнать не удалось. Знаю только, что она связана с каким-то коридором. Но что это за коридор — не представляю. На всякий случай не ходи темными коридорами».
Дух Деметры вновь подчинил себе Гатри. Они мчались сквозь леса, летели над полями, погружались в море и ныряли в грозовые тучи, а оттуда устремлялись к звездам. Деметра… Кира… Эйко… Джулиана!..
Я прочел письмо и усмехнулся. Это могло быть честное предостережение, но могла быть и западня. Да, не надо было дотрагиваться до ее плеча. Женщины чувствительны к мужским прикосновениям, и в моей руке конечно же было больше тепла и силы, чем в старческой руке китайского мудреца. Я совершил ошибку, зато я знаю теперь слабое место в своем гриме.
62
Для начала следовало восстановить плоть Энсона Гатри, что само по себе было достаточно сложной задачей.
Если это письмо не искреннее предостережение, значит, оно является частью разработанного ими плана, и тогда мне трудно понять, как этот план сработает. Я не мог забыть, какое выражение было в глазах Хорька, предупреждавшего меня о девушке с родинкой на левой руке. А потом прозвучали те выстрелы… Я думал и думал обо всем этом, но рано или поздно работе человеческой мысли наступает предел, и тогда мысли начинают вращаться по кругу.
В базе данных колонии хранилась медицинская карточка Гатри, в которой, в частности, была указана структура генотипа. Естественно, эта информация относилась не к модулю, а к тому человеку, чей прах давным-давно покоился на Луне, рядом с прахом его жены. И возродить того человека было не под силу никакому врачу. Однако карточку все же ввели в базу данных – на всякий случай. А вдруг понадобится?
Это очень опасно, потому что, когда приходит время действовать, мозг отказывается работать. Я предпочитаю спокойно ждать, как будут развиваться события, чтобы получить дополнительную информацию. В таких случаях мой мозг восприимчив, свеж, и я готов встретить опасность лицом к лицу.
Поэтому в тот день, когда свершилось невероятное, наномеханизмы действовали в точном соответствии с инструкциями. Включились молекулярные ассемблеры, сырьем для которых служили растворы в нанорезервуарах; они выстраивали цепочки ДНК и РНК, создавали зиготы, отбраковывали, исправляли, творили заново…
Прошло еще три дня, и в утренней газете я прочел о смерти Стэнли Брандиджа. Полстраницы занимал панегирик — описание жизни и деятельности усопшего. Я, не останавливаясь, прочел его до конца, после чего лег в постель, чтобы хорошенько выспаться.
Ближе к вечеру позвонил Колби:
В искусственном чреве рос вовсе не эмбрион. Разумеется, такое вполне могло быть; в конце концов, на Земле не раз находились люди, достаточно богатые и тщеславные для того, чтобы воспитывать детей, которые родились у них с помощью клонирования – грубо говоря, отпочковались. Но Гатри никогда не испытывал подобного искушения; вдобавок, сейчас оно могло погубить его план. Нет, требовалось нормальное, сформировавшееся тело молодого мужчины. Именно мужчины, поскольку ребенок или подросток просто-напросто не выдержал бы того, что ему предстояло получить. Избыток знаний способен привести к безумию и гибели. А если позволить «клону» развиваться самостоятельно, в итоге возникнет личность, которая будет сопротивляться любым попыткам «расширить» ее сознание.
— Мне нужно увидеться с вами, Дженкинс. Можете прийти ко мне в контору?
Рисковал даже взрослый человек. Ведь человеческое сознание – вовсе не чистая табличка, в отличие, скажем, от киберсети, которая не единожды воспроизводила в себе разум Энсона Гатри. Она получала данные бит за битом, по мере того, как происходило сканирование нейронов и считывание информации. И до тех пор, пока копирование не завершалось и данные не образовывали упорядоченный массив, программа бездействовала. А по завершении процесса обретала существование полноценная – с психической точки зрения – личность.
Я усмехнулся про себя — он не держал конторы, во всяком случае под именем Колби.
С «клоном» Гатри было иначе. Он жил с первого момента. В его организме происходил обмен веществ, функционировали внутренние органы, мозг становился все сложнее и начинал потихоньку управлять телом, регулировать ритм сердца и частоту пульса. Можно сказать, «клон» грезил.
— Хотя… может, мне самому зайти к вам? — быстро прибавил он. — Я мог бы прийти прямо сейчас, дело не терпит отлагательства.
Последовательная, побитовая передача информации представлялась невозможной, поскольку нервная система живого существа не знает состояния покоя. В силу своей природы она неминуемо исказит данные и отторгнет их как нечто чужеродное.
— Хорошо, — сказал я и повесил трубку.
Гатри не знал, как поделиться с новым двойником своими знаниями и опытом, причем, желательно, за один сеанс мысленной связи. Впрочем, будь в его распоряжении такой прибор, он подумал бы, прежде чем им воспользоваться. Мозг человека не приспособлен к подобному восприятию информации; ему требуется время.
Через десять минут он, беспрестанно облизывая губы, уже стоял на пороге моей квартиры — нервный, возбужденный, с моргающими слезящимися глазами и дергающимся носом.
Во-первых, мозг обеспечивает себя многочисленными копиями каждой молекулярной траектории, ибо необходимо учитывать искажения, которые вносят квантовые колебания; а если копий не сохранится, человек вскоре потеряет память. Во-вторых, мозг не существует отдельно от тела; нелепо считать, что это – некий независимый орган, который помещается в голове. Он является составной частью организма, который не может в мгновение ока научиться ни тому, как ходить по канату, играть на скрипке или не бояться смерти, ни тому, как стать личностью. И никаким насилием тут ничего не добьешься.
— Дженкинс, я очень спешу и не могу сейчас объясняться, однако мне известно, что в награду за вашу работу вам были обещаны некие бумаги. Так вот, я только что узнал, что вас обманули. Приходите сегодня вечером ко мне домой, и мы во всем разберемся. Ведь вы выполняли эту работу по моему заказу, и я, в известной степени, считаю себя ответственным и хочу, чтобы вы получили интересующие вас бумаги. Во всяком случае, я мог бы дать вам кое-какую полезную информацию.
Поэтому Гатри-модуль и не предполагал, что Гатри-человек когда-либо воскреснет. Это стало возможно, лишь когда вошла в зрелый возраст Деметра.
Я бросил на него быстрый взгляд, изобразив на лице немалое удивление:
Естественно, ее возможности были далеко не безграничны, хотя и превосходили возможности человека; впрочем, земные софотехи отзывались о ней не иначе, как о «примитивном разуме». Правда, они вряд ли понимали, что такое Деметра. И потом, как можно сравнивать, к примеру, молнию и океанский прилив? Деметра была сутью планеты в том же смысле, в каком мозг и нервы являются сутью любого живого существа, обеспечивая взаимодействие клеток и при случае заставляя их реагировать как единое целое. Именно таким образом Деметра правила над миллиардами своих слуг.
— Вот как? А я думал, они все здесь.
Бах сочинял музыку не венами и не легкими, не ногами и не железами, даже не сердцем. Слух давал ему представление о звуках, пальцы ложились на клавиши и записывали нотные знаки, но преклонялся перед Господом и создавал мессы человек, а не голое, лишенное тела сознание. Конечно, аналогия весьма приблизительная (что поделать – не все можно выразить словами), но примерно то же самое было верно и в отношении Деметры. Она досконально знала, как устроен органический мир планеты, и могла наблюдать за ним на всех уровнях вплоть до квантового. Кроме того, в ней заключалась душа всего живого.
Он покачал головой, поправил свой дикий галстук и пригладил напомаженные волосы. Вид у него был довольный. По-моему, он считал меня этаким тупым болваном, который если в чем и смыслит, так только в открывании сейфов.
А если она может управлять биосферой и лечить ее раны, значит, сумеет проследить за рождением человека.
— Нет, вас пытались надуть. Приходите ко мне сегодня в девять вечера, и я кое-что расскажу вам.
Я взял карандаш и раскрыл записную книжку:
Деметре пришлось нелегко. Она предвидела – и так оно и оказалось на самом деле, – что потребуется множество вычислений и прогнозов; затем на протяжении многих дней нужно было выхаживать Гатри, приобщать к жизни, фигурально выражаясь, открывать ему глаза То был эксперимент с громадным количеством неизвестных. Кстати, вот почему Гатри и вызвался на роль подопытного кролика. «Настоящий командир делит риск со своими подчиненными. Если затея не выгорит, пострадает Энсон Гатри – и ответственность на себя возьмет тоже он. Если мой двойник пострадает слишком сильно, я убью его». Но тот, кого роботы в конечном итоге извлекли из нанорезервуара, тот, кто глубоко вздохнул и огляделся по сторонам, оказался крепким молодым человеком, который, разумеется, нуждался в обучении, но, слава небесам, отнюдь не в лечении. Определить, кто он такой, можно было с первого взгляда. В его памяти хранились воспоминания о детстве, проведенном на Земле – и о последних полетах к звездам. Естественно, он помнил не все, чем мог поделиться с ним модуль; в конце концов, Гатри-человека ждала своя жизнь, а значит, в сознании должно было оставаться свободное место. Однако то, чего не знал, он мог узнать через базу данных или спросить у отца, то есть у самого себя.
— Так где это?
Тем временем вдохновленная успехом Деметра снова взялась за работу – отчасти для того, чтобы «набить руку», а отчасти – чтобы создать символ, новое воплощение. Ведь мужчина живет не только разумом; и грядет пора, когда от него потребуется обнажить душу. Вдобавок, ей хотелось сотворить ту, кто переживет ее самое.
— Саут-Хэмпширд, 3425, — проговорил он, глядя на меня пристальным взглядом ястреба.
Следующая цепочка ДНК принадлежала обеим – и Кире, и Эйко. Кроме того, Гатри надеялся и верил, что в ней воскреснет и Джулиана. Ведь общаясь из века в век с Эпсоном Гатри, Деметра, которая сейчас обретала человеческую плоть, хорошо узнала, какой была Джулиана Треворроу.
С самым что ни на есть невинным видом я записал адрес. По моему лицу не пробежало ни тени подозрения, хотя я сразу понял, что он дал мне адрес Л.А. Дэниэлса.
Впрочем, женщина, которая родится, прежде всего будет знать, что такое быть женщиной – женщиной вообще, а не конкретно Кирой, Эйко или Джулианой. Она проживет собственную жизнь (сознавая, однако, что в ней заключено нечто сверхчеловеческое).
Этот жулик с крысиным носом и слезящимися глазами имел больше возможности прочесть что-либо в моем раскрытом блокноте, нежели на моем лице. Мне бы не удалось прожить столько, сколько я прожил, если бы я имел привычку выдавать свои мысли.
Она открыла глаза и улыбнулась.
— Позвоните в дверь дважды, — сказал он. — Только не забудьте, Дженкинс, вам нужно быть ровно в девять.
События последующего часа будут представлять для вас большой интерес.
63
Я кивнул и убрал записную книжку.
Когда их первенцу пошел шестой год, Энсон и Деметра-дочь привезли ребенка в комплекс «Ливтрасир-Тор». Разумеется, организовать встречу можно было, не выходя из дома, однако они хотели, чтобы мальчик почувствовал всю необычность происходящего. Родители надеялись, что любопытство сына пересилит всякие страхи (а он и впрямь отличался неуемной любознательностью и задавал порой такие вопросы, которые ставили в тупик взрослых).
— Хорошо, я буду, — сказал я, указывая ему на дверь.
Осенний ветер гнал по небу облака, которые закрывали сначала одно солнце, потом другое, так что на земле ни на секунду не прекращалась игра света и тени. Пролетела стая диких гусей, крики которых, казалось, доносятся откуда-то издалека. Листва на деревьях где пожелтела, где покраснела, трава сделалась бурой; зелень хвойных пород представляла собой разительный контраст. Пахло сырой землей и дождем.
От его волос в квартире остался удушливый запах парфюмерии, и мне хотелось поскорее избавиться от этой напомаженной крысы, пока меня не одолело искушение задушить его его же собственным красным галстуком.
В здании лаборатории царил полумрак и было очень тихо. Робот проводил гостей в помещение, хорошо знакомое родителям мальчика. Там стояли стулья, столик с двумя бокалами вина и соком, и мультивизор. На экране виднелось морское побережье: бело-зеленые волны накатывались на песок, над ними кружили чайки. Картинка медленно смещалась в глубь суши. Мелькнули заросли хрустальной травы, луга, на которых паслись лошади, роща гигантских секвой, высокая гора… Восхитительный, живой мир.
Я не мог предсказать, как развернутся события, но одно знал наверняка: с того момента, как я дважды позвоню в эту дверь, все завертится с такой быстротой, с какой казнят в сан-квентинской тюрьме. У них было достаточно времени, чтобы выработать план. И если они рассчитывали сделать из меня подопытную обезьяну, то дело завершится еще до того, как я войду в дверь. Я сел в машину и поехал по Хэмпширдскому шоссе. Дом под номером 3425 оказался в стороне от проезжей части. Это было внушительных размеров здание, украшенное причудливыми башенками и всякими архитектурными завитушками. Построен он был в 1910—1911 годах, когда район еще считался пригородом и толькотолько начинал застраиваться. В те времена к каждому дому прилагалось по нескольку акров земли. Теперь этот район оказался чуть ли не в самом сердце города, большинство старых домов было снесено — они занимали слишком много места, — там, где они стояли, и выросли огромные многоквартирные дома. Это же здание относилось к постройкам старого типа.
Кроме того, в комнате находился Гатри-модуль – в корпусе, что напоминал доспехи средневекового рыцаря.
Я вышел из машины и хорошенько огляделся — дом не охранялся. В половине девятого, выбрав одно из окон в задней части дома, я пробрался вовнутрь. Дом казался пустым, только в одной из передних комнат на первом этаже горел свет, и я, стараясь держаться в тени, осторожно пошел по коридору.
– Привет, – сказал он и наклонился, чтобы поздороваться за руку с Нобору, подчеркивая тем самым, что сегодня – день особый (вообще Гатри проводил с мальчиком много времени – гулял, рассказывал о своих приключениях, пел песни).
Из комнаты доносились голоса, в одном из них я узнал голос Чарлза Колби. Он говорил тихо и напряженно, как если бы был здесь незваным гостем, — собственно, так оно и было.
– Добро пожаловать, – проговорила Деметра-мать. – Чувствуй себя как дома, малыш.
— И запомни, когда он войдет, ты стреляешь. Только не жди, стреляй сразу, а не то он может удрать.
– Хорошо, – прошептал Нобору. Он не впервые слышал ее голос, но до сих пор она оставалась для него непостижимой. Мальчик сел на стул между Энсоном и Деметрой-дочерью и стиснул в ладонях стакан с соком.
В ответ послышалось нечто вроде мычания. Очевидно, этот второй принадлежал к тем людям, которые предпочитают действия непринужденной беседе.
Потом наступила тишина, ее нарушал лишь скрип раскачиваемого стула.
– Расслабься, паренек, – посоветовал Гатри, усаживаясь напротив. – Родители говорят, ты пристаешь к ним с вопросами, на которые можем ответить мы. В принципе, ты бы и так узнал обо всем, в школе или самостоятельно, но нас связывают необычные отношения… Пойми, мы не просто твои родственники, мы – друзья.
— Заманим его в кабинет, — нервно продолжал адвокат, — и как только он войдет — начинай.
Так я узнал все, что мне было нужно. Прошмыгнув вверх по лестнице, я оказался перед кабинетом, расположенным в северном крыле дома. Вдоль всего этажа тянулся длинный коридор, и последней комнатой в нем был кабинет.
– Не порть ребенка, – рассмеялся Энсон. – Он и так много хвастается, а ты даешь ему новый повод.
В кабинете царил полумрак. Небольшой огонь, горевший в камине, несколько скрашивал обстановку, хотя и не давал особого тепла. Вдоль стен стояли массивные книжные шкафы, на полу лежал ковер, в комнате было множество украшений, статуэток и картин.
– Ха! – фыркнул Гатри. – Посмотрим, как поведешь себя ты, когда сам станешь дедом.
– Мы с ним оба будем любить внуков до безумия, – заметила Деметра-дочь.
Перед камином стояло огромное и, как мне показалось, пустое кресло. Однако вскоре я понял, что ошибся. В кресле, откинувшись и вытянув к огню ноги, сидел небольшой человечек с седыми висками. У меня тут же возникла идея, и я всей тяжестью навалился на подлокотник. Только тогда человечек открыл глаза и с изумлением посмотрел на нависшую над ним фигуру.
– А когда и где они родятся? – спросил Нобору, которому, похоже, шутливая перепалка между взрослыми придала смелости. – На этой планете?
— Тихо, ни звука, — предупредил я.
– Мы не знаем, малыш, – ответила его мать. – Решать придется вам, тебе и твоей жене; если, конечно, ты встретишься с ней здесь, а не на одной из новых планет…
Нобору пристально поглядел на мать. Он смутно понимал, что у нее и у отца – особое предназначение; труднее было понять, почему. Да, она очень красивая – высокая, стройная; золотистая кожа, черные волосы, обрамляющие скуластое лицо с правильными чертами, карие глаза. А отец всегда весел и готов помочь… Неужели вся их особенность объясняется лишь тем, что они – его родители?
Человечек не выказал ни малейшего волнения, лишь окинул меня острым взглядом стальных глаз. Этот адвокат оказался старым воякой и, судя по всему, не раз встречался со смертью. Я вздохнул с облегчением. У меня, признаться, была надежда, что он окажется именно таким.
– Видишь ли, – сказал Гатри, – скоро стартуют первые корабли на Изиду и Аматерасу (так назвали планеты соответственно у восемьдесят второй Эридана и у беты Гидры). А к тому времени, когда ты подрастешь, переселенцы будут улетать каждый год.
— Слава Богу, что вы не из слабонервных и способны внимать голосу рассудка, — сказал ему я. — Послушайте, меня зовут Эд Дженкинс, я известный мошенник, о котором вы, быть может, слышали или читали в газетах. Я пришел оказать вам одну услугу.
Он кивнул и, приложив палец кгубам, зашептал:
– Люди? – нахмурившись, уточнил Нобору.
— Одно детективное агентство предупредило меня, что вы собираетесь проникнуть в дом и убить меня. Эту информацию они получили со стороны. Они сказали, что пришлют своих людей для охраны. Если вы замышляете недоброе, я весь в ваших руках, если же нет, скажите тогда, зачем пришли. Я уже стар, и для меня не имеет особого значения, когда я умру, но все же мне хотелось бы знать, что происходит.
– Да, – подтвердила Деметра-дочь, – настоящие люди.
Он поерзал и уселся поудобнее — чтобы лучше меня видеть. Он был так невозмутим и так старательно выговаривал слова, что чуть не обвел меня вокруг пальца. Я едва успел выхватить у него пистолет, который он вытащил изпод полы пиджака и чуть было не наставил на меня.
Я усмехнулся, он улыбнулся в ответ. Да, этот старый вояка умел признавать поражение.
– Те, кто хочет помочь машинам и модулям, которые станут переделывать новые миры, – прибавил Энсон.
— А теперь слушайте. — Чтобы убедить его в серьезности своих намерений, я ткнул его под ребра пистолетом. — Я не собираюсь причинять вам зла. Вы мне не нужны. Но кое-кто хочет убрать вас и заодно прикончить меня. Причем они собираются обставить дело так, будто это сделал я. Улавливаете мою мысль?
– И кто будет на них первыми людьми.
Он болезненно поморщился:
– Большинство, естественно, составят модули, – продолжал Энсон. – На кораблях просто-напросто не хватит места для всех желающих. Иными словами, многим придется подождать до лучших времен, но не думаю, что они станут возражать. Конечно, они тем самым лишаются тех радостей, что выпадают на долю первопроходцев, но не надо забывать, что жизнь первопроходца изобилует опасностями. А где-то лет через двести положение изменится – людей будут ждать покоренная планета и Подательница Жизни, которая включит модули (те, что пребывали в бездействии) и превратит их в людей.
— Да, весьма интересно. Только кому понадобилось убивать меня?
– Таких, как вы? – спросил Нобору.
Я выложил ему все как есть, время от времени тыча в ребра пистолетом, чтобы он не вздумал что-либо предпринять:
– Да, малыш. – Деметра-дочь погладила сына по голове.
— Вы и Руперт подписали в качестве свидетелей одно завещание. Руперт мертв, и таким образом одного из свидетелей больше нет. Вы следующий. Нетрудно догадаться, что вскоре после этого состоится официальное утверждение фальшивого завещания.
– А куда денутся старые тела? – выдавил мальчик, набравшись мужества для очередного вопроса.
У него вырвался смешок. Я почти уверен, что старый вояка испытывал в этот момент нечто вроде удовольствия.
– А ты не догадываешься? – Гатри поглядел на родителей Нобору. – Вы ему не объяснили?
— Все это, конечно, прекрасно, только подлинное завещание лежит в моем сейфе, и им никогда не добраться до него. Мой сейф абсолютно надежен, его невозможно взломать.
– Нет, – признался Энсон. – Как-то не было подходящего случая.
— Да, конечно, — устало согласился я. — Все они такие, эти сейфы. Вот, например, ваш открывается так: сначала нужно повернуть маленький рычаг пять раз вправо и набрать число сорок пять, потом большой три раза влево, набрав пятьдесят, затем маленький четыре раза, набрать тридцать один, потом снова повернуть большой дважды вправо и набрать десять, три раза влево маленький и набрать семьдесят и наконец большой один раз влево, набрав девяносто. Потом поворачиваете маленький рычаг влево, набираете девятнадцать, поворачиваете большой рычаг вправо до упора — и дверца открывается.
– Тут главное не напугать, – прибавила его жена. – Объясните вы, у вас получится гораздо лучше.
Он был сражен. Глаза его расширились и напоминали две огромные монеты.
На экране мультивизора появилось озеро, на поверхности которого отражались звезды. По воде бежала легкая рябь; казалось, ее поднимает соловей, чья песня сопровождала слова Деметры-матери.
— Во всем мире нет никого, кроме меня, кто знал бы номер комбинации этого сейфа, — прошептал он растерянно, обращаясь скорее к самому себе, нежели ко мне.
– Нобору, сознание копируют, как правило, у спящего человека. И его тело уже не просыпается. Оно обретает вечный покой.
— И кроме меня, — прибавил я. — А теперь скажите, с кем у вас назначена встреча в девять часов?
– Значит, человек умирает?! – воскликнул мальчик.
— С мистером Деламаром, главой детективного агентства, — ответил он с готовностью.
– Нет, освобождается от возраста и боли. Его естество сначала перемещается в модуль, а затем воскресает в новом теле.
– А что делают с модулями? – спросил мальчик, закусив губу.
— Ну вот, теперь все ясно, — проговорил я, улыбаясь. — Этим человеком должен быть я. Меня проведут в ваш кабинет, потом в моем присутствии вас убьют, причем сделает это кто-то, кому вы доверяете. Скажите, вам знаком человек с напомаженными темными волосами, маленькими слезящимися глазками и большим красным носом?
– Обычно модуль просит, чтобы его выключили, – отозвался Гатри.
Он кивнул, не сводя глаз с моего лица:
– Не бойся смерти, малыш, – проговорила Деметра-мать, – и не бойся жизни. Они – одно. Смотри. – На экране возник золотистый одуванчик, цветок которого быстро превратился в пушистый шар; вскоре растение засохло, но ветер разнес его семена по округе; наступила осень, затем зима, затем пришла весна – и в молодой траве расцвели десятки одуванчиков.
— Да, он сейчас в доме, пришел к моему дворецкому.
– Он пока маловат, чтобы разобраться во всех этих философско-теологических хитросплетениях, которые, в принципе, сводятся к одному: «Задай глупый вопрос, и получишь глупый ответ», – пробормотал Гатри. – Хотя, быть может, кое-что и усвоит. Подумай, Нобору, – сказал он громче. – Слово, рисунок, узор существуют сами по себе. Помнишь, я пел тебе песенку про пилота Маккамона? Так вот, ее пою не только я, но и многие другие люди; кроме того, текст песенки напечатан в книгах, вместе с музыкой хранится в базах данных. Ясно? И даже если книга сгорит, песенка все равно останется.
То ли он его отец, то ли дядя. Честно говоря, я не обратил на него особого внимания.
– Тебе не придется умирать, – сказал Энсон, кладя руку на плечо сына. – Ты будешь жить вечно, меняя тела и миры.
— Что ж, мне пора. Когда я вернусь, пожалуйста, молчите, что бы ни случилось. Доверьтесь мне и, когда я начну действовать, не поднимайте шума.
– Пока не надоест, – закончил Гатри.
– А может? – Нобору ошарашенно уставился на робота.
Он снова смерил меня пристальным взглядом:
– Со временем узнаешь, – откликнулась Деметра-мать.
— Почему я должен вам доверять? Вы ведь сами признались, что вы мошенник.
– А ты тоже станешь такой, как она? – спросил мальчик у матери.
Я встал и бросил ему его пистолет:
– Да, – ответил ему голос, прозвучавший словно из неведомой дали. – На каждой планете должна быть своя Деметра.
— Хорошо, можете не доверять мне. Можете даже пристрелить меня, если вам так хочется. Только если вы дорожите жизнью, не вмешивайтесь.
– Не волнуйся, – проговорил Энсон. – Мы останемся здесь, будем следить за тем, как проходит эмиграция. Похоже, нас назначили еще до нашего рождения. – Он усмехнулся. – Но модули твоей мамы отправятся и на Изиду, и на Аматерасу, и на Кван-Ин (так называлась планета в созвездии Арго, которую Гатри, несмотря на ее удаленность, все же решил колонизировать). И всюду станут Подательницами Жизни.
Он улыбнулся:
– У тебя получается, будто меня вынудили сделать копии, – сказала его жена. – А на деле я сама этого хотела. Между прочим, я – правда, очень смутно – помню, что значит быть Подательницей Жизни.
— Вот это уже мужской разговор, Дженкинс. И поскольку вы были откровенны со мной, я кое-что скажу вам. Человек, которого вы только что описали и который носит имя Колби, на самом деле обманщик и самозванец.
– Оживлять вселенную, – заметила Деметра-мать.
Это грязный адвокатишка, у него есть в городе контора. Я видел его несколько лет назад. У меня фотографическая память на лица, и я уверен, что не ошибся. Когда он появился здесь под вымышленным именем, да еще в качестве родственника моего дворецкого, я сразу заподозрил, что он затевает недоброе. Вот почему я держал револьвер под рукой. Я хотел, чтобы он раскрыл свои карты.
– И еще, паренек, – прибавил Гатри совершенно прозаическим тоном. – Людям, которые поселятся на новых мирах и построят там дома и заводы, не придется уничтожать местные формы жизни. И для них вовсе не обязательно, чтобы в атмосфере с самого начала присутствовал в нужной пропорции кислород. Им вполне хватит времени и сил, чтобы заставить расцвести голые скалы.
– А софотехи нам позволят? – Похоже, Нобору, как это часто бывает с детьми, преследовал страх перед неведомым.
– Тоже мне, нашел пугало! Забудь о них, малыш. Они способны только упиваться могуществом собственного интеллекта.
Я похлопал старика по плечу. Он мне явно нравился — очень похож на меня, надеюсь, достигнув его возраста, я стану таким, как он.
— Ладно, скоро увидимся, — сказал я и вышел из комнаты.
– Не говори так, – сказала Деметра-мать. – Нам не следует презирать софотехов и избегать общения с ними. На свете существует множество путей, которые ведут к истине. Софотехи просто-напросто по-своему осмыслили вселенную. Мне кажется, со временем люди станут видеть в них братьев.
Стараясь держаться в тени, я пробрался к окну над крыльцом, вылез на улицу и скрылся в темноте.
Пятью минутами позже, когда пробило ровно девять, я поднялся на крыльцо и дважды позвонил.
— Мне мистера Колби, — сказал я показавшемуся на пороге человеку.
– Какая ты умная! – Нобору широко раскрыл глаза.
Это был здоровенный малый, и мне очень не понравилось, как он смотрел на меня. Я сразу понял, что именно он должен убить Дэниэлса и что у меня не так-то много шансов справиться с ним. Судя по его роже, это был отъявленный убийца, и, без сомнения, он был замешан в этой игре, иначе бы не представил Колби как своего отца.
– Ровно настолько, чтобы понимать, как мало во мне мудрости, – рассмеялась она.
— Пожалуйста, сюда, сэр. Мистер Колби ждет вас.
Я последовал за ним по лестнице и далее по длинному коридору. Перед дверью кабинета он кашлянул, постучался и движением руки предложил мне войти первым.
– Но… Мама говорит, что ты умнее ее…
Я шагнул вперед и, когда дверь закрылась, ударил его по голове кулаком. Удар пришелся по виску, и он сразу же отключился. По крайней мере, в ближайший час его ожидал крепкий сон и дьявольская головная боль по пробуждении.
– В чем-то да, а в чем-то – нет. – Послышался вздох, словно зашелестела листва. На экране мульти возник ручей, по которому поднималась против течения рыба – чтобы отметать икру и умереть. – Но никому не дано достичь полного знания, в том и состоит великое чудо жизни.
Со скоростью звука старый адвокат вскочил со своего кресла. Жестом приказав ему молчать, я швырнул дворецкого в кресло Дэниэлса и усадил так, что его голова чутьчуть возвышалась над спинкой.
Потом я велел адвокату спрятаться в глубине комнаты.
– Да, – проговорила Деметра-дочь. – Я радуюсь, что стану другой, и в то же время довольна, что я такая, какая есть, и ничего иного мне вроде бы не надо…
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел крохотный адвокатишка с крысиным носом.
– Когда мы с мамой постареем, – произнес Энсон, взяв мальчика за подбородок и повернув лицом к себе, – то скопируем сознание: она в четвертый раз, я в первый. А потом, скорее всего, отправимся в долгий путь на Кван-Ин, где уже, наверно, будет ждать Подательница Жизни. И вместе с теми, кто прилетит с нами, мы снова превратимся в людей. – Поймав улыбку жены, он озорно подмигнул в ответ. – А ты, сынок, если захочешь, тоже можешь присоединиться. На планете по соседству с Бионом нам предстоят удивительные, фантастические приключения.
— А, Дженкинс, попались!
– А как же звезды? – спросил Нобору.
Он ринулся вперед, и, хотя я был готов ко всему, быстрота, с какой все это происходило, застигла меня врасплох. Я-то думал, он начнет говорить, оскорблять меня или что-нибудь вроде того. Но вместо этого он резко выбросил вперед руку, — в ней сверкнула сталь.
– Чувствуется старая закваска, – хмыкнул Гатри. – Не переживай, малыш, без звезд мы никуда.
Я затаил дыхание.
– А что будет с тобой? – Голос мальчика неожиданно дрогнул.
– Со мной? Пожалуй, останусь тут. Признаться, надоело мотаться с места на место.
Без малейших колебаний Колби вонзил кинжал по самую рукоятку в тело сидевшего в кресле человека.
– Нет! – воскликнул Нобору, стискивая кулачки. – Ведь планета погибнет!
— Дженкинс, — быстро проговорил он, — вы только что убили человека. Я видел, как вы сделали это, и лакей тоже видел. — Он указал на фигуру, стоявшую в тени. — Я буду великодушен и дам вам возможность бежать, но обязательно заявлю об убийстве.
– Это произойдет не завтра, – проговорила Деметра-мать. Деметра-дочь прижала сына к себе. – Не бойся того, что наступит; радуйся тому, что есть.
Мне не раз приходилось видеть пренебрежительное отношение к человеческой жизни, но такой хладнокровной жестокости я не встречал еще никогда. Кровь дворецкого стекала по рукоятке ножа, капая на плитку камина, а этот человек говорил так легко и непринужденно, словно в комнате не лежал еще не остывший труп.
– Она ведь не сможет улететь, – продолжал Гатри, – а я не смогу бросить ее. – Он наклонился и взял мальчика за руку. – Послушай, Нобору. Мы не грустим и не боимся. Впереди у нас долгая жизнь, полная любви и заботы обо всем живом; но когда исполнится срок, мы встретим его, как положено, без ропота.
— Видите, Дженкинс, я перехитрил вас.
– Не пора ли остановиться? Бедный ребенок… – Деметра-мать снова вздохнула. – Малыш, где бы ты ни был, мы всегда придем тебе на помощь, потому что любим тебя. Главное – чтобы вместе нам всегда было хорошо, вот и все.
Он повернулся и распахнул дверь в коридор. Но в этот момент что-то в фигуре, скрывавшейся в тени, привлекло его внимание. Возможно, это был сверкнувший в руке старика пистолет.
Издав возглас изумления, Колби бросился к креслу и склонился над телом. Увидев лицо убитого, он пронзительно закричал и выбежал вон из комнаты.
Мальчику показали лабораторию, разрешили потрогать приборы, объяснили, что чудеса ждут не только среди звезд, но и на земле, что каждый день – маленькое чудо, потому что приносит нечто новое. Когда они вышли наружу, над зданием как раз пролетела стая журавлей, отправлявшихся в теплые края. Деметра-мать позвала их вниз. Нобору, сам не свой от радости, жадно разглядывал больших белых птиц.
События приняли стремительный оборот.
Старый адвокат выстрелил, но промахнулся. Колби выскочил за дверь, и сразу же в коридоре раздались два мощных выстрела, судя по всему, произведенных из карабина. Сработала западня, предназначавшаяся для меня. Предполагалось, что я выскочу из комнаты, и «частный детектив», предупредивший адвоката о моем появлении, застрелит меня при попытке к бегству. А Колби и дворецкий должны были стать свидетелями разыгравшейся сцены.
На этих широтах, в это время года оба солнца садились достаточно рано. Когда семья собралась лететь домой, уже наступила ночь. Ветер стих, но стало прохладнее. Окружающий пейзаж терялся во мраке; линии горизонта, казалось, больше не существует. На небе сверкали алая проксима, янтарное Солнце, ослепительно-белый Фаэтон. А вокруг мерцали тысячи звезд.
Когда изрешеченное пулями тело упало на пол, со стороны лестницы послышался душераздирающий женский крик. Раздались хриплые голоса и пронзительные звуки полицейского свистка. Началась суматоха, и в самом ее центре оказался я, известный мошенник Эд Дженкинс.
Поначалу я подумал, что старый адвокат вступится за меня, но тут мне вспомнился наш разговор, когда я назвал ему номер комбинации сейфа. Разумеется, он захочет услышать, как я узнал ее.
Гатри помахал на прощанье рукой. «Спокойной ночи! – услышал он. – До завтра…» Когда флайер взмыл в воздух, робот повернулся и направился к святилищу, в котором ожидала его возлюбленная.
Одним словом, впутался я по самую макушку.
Снова послышался громкий крик, на этот раз где-то совсем близко. Я выскочил в коридор. Над распростертым в темноте телом склонилась белая фигура. Увидев меня, женщина издала радостный вопль.
Это была Мод Эндерс, девушка с родинкой на руке.
— Скорее, Эд! Сюда! Полиция уже в доме. Здесь только один выход. Быстрее, Эд. Выход здесь!
Она не заметила старого адвоката, стоявшего в стороне с револьвером в руках и смотревшего на нас своими серыми стальными глазами.
Откуда ей было известно расположение дверей в доме, я не знаю, но она хорошо ориентировалась. Она потащила меня в глубь кабинета, потом через заднюю дверь вывела в узкий темный коридорчик, затем в крошечную кладовку, окно которой выходило на крышу гаража. Согнувшись вдвое, ползком, мы вылезли через него и спрыгнули на землю.
Я пытался удержать ее, ведь ясно как Божий день, что дом окружен полицией — кто-то заранее информировал ее. Уж лучше довериться адвокату, чем попасть под шквал полицейских выстрелов. Однако остановить ее я не мог.