Куинси сжал трубку — слова били безжалостно, и вслед за ними уже катила первая волна ярости. В какой-то момент он едва удержался от того, чтобы не расколотить проклятую трубку об пол из твердой древесины или о столешницу из черного гранита. Он бы бил, и бил, и бил эту чертову трубку, а потом полетел бы в Калифорнию и вышиб дерьмо из этой мрази Мигеля Санчеса, тридцатичетырехлетнего подонка, уже приговоренного к смертной казни. Никогда в жизни Куинси не испытывал такой ярости — она кипела в нем, стучала в виски, а тело напряглось и застыло, словно собирая силы перед ударом.

И тут его взгляд упал на автоответчик. Красный индикатор настойчиво мигал, показывая, что есть и другие сообщения, а на красноватом цифровом дисплее мерцало число принятых звонков — 56. Пятьдесят шесть сообщений, поступивших на незарегистрированный номер.

Он сам подивился собственному голосу, прозвучавшему сдержанно и спокойно:

— Мне достаточно сделать один звонок, Санчес, и тебя отправят в карцер. Не забывай, я-то знаю, как ты не любишь одиночество.

— Так, значит, Куинси, ты не желаешь говорить о своей дочурке? Такая милая девочка, а? Как приятно, что ты дал ей мое любимое имя.

— Несколько недель в яме. Там не перед кем показать себя, не перед кем раздуть щеки, там даже некого будет изнасиловать, когда поймешь, что уже никогда в жизни не дотронешься до женщины.

— Окажи мне услугу, коп. В следующий раз, когда станешь слушать мою пленку, нарисуй для меня личико своей дочки. И да, поцелуй от меня свою вторую. Потому что когда-нибудь я выберусь отсюда, и тогда для меня будет счастьем знать, что у тебя осталась еще одна девочка.

— Спрашиваю в последний раз, — сдержанно повторил Куинси, не сводя глаз с помигивающего пульта охранной системы, — откуда у тебя мой незарегистрированный номер?

— Незарегистрированный? — протянул Санчес. — Как бы не так.

Едва Куинси положил трубку, как телефон зазвонил снова.

— Что? — резко бросил он в микрофон. Неуверенное молчание, затем осторожный голос бывшей жены:

— Пирс?

Куинси закрыл глаза. Нельзя выдавать свои чувства. Нельзя позволить себе раскисать.

— Элизабет?

— Я подумала… Не мог бы ты оказать мне небольшую услугу, — нерешительно пробормотала Бетти. — Ничего особенного. Обычная проверка. Вроде той, что ты делал в прошлый раз.

— У твоего отца новые подрядчики?

Куинси постарался немного разжать стиснувшие трубку пальцы и перевел дыхание. В прошлом году его тесть делал пристройку к дому и заставил свою единственную дочь позвонить бывшему супругу и попросить его навести справки обо всей бригаде. При этом отец Бетти заявил, что это самое меньшее из того, что может сделать Куинси.

— Его имя Шендлинг. Тристан Шендлинг. Куинси нашел листок бумаги и записал имя. Сердце понемногу успокоилось, тьма перед глазами рассеялась. Он чувствовал себя почти как всегда, самим собой, а не бьющимся в цепях зверем. На красном дисплее автоответчика по-прежнему высвечивались цифры 5 и 6. Пятьдесят шесть сообщений. Что-то случилось. Что-то пошло не так. Ничего, он справится. Он решит эту проблему, как решал раньше и другие. Всему свое время.

— Сколько у меня времени? — спросил он.

— М-м-м, спешить некуда. Но постарайся не затягивать. По-моему, он живет где-то в Виргинии, если тебе это поможет.

— Хорошо, Бетти, дай мне пару дней.

— Спасибо, Пирс, — сказала она, и на этот раз, похоже, с искренним чувством.

Куинси не стал вешать трубку. Бетти тоже не спешила с этим.

— Ты… Кимберли давно тебе звонила? — спросил наконец он.

— Нет, — откровенно удивилась Бетти. — Я думала, она звонила тебе.

— Значит, она сторонится нас обоих.

— Может быть, она пыталась дозвониться, пока тебя не было… — Бетти не договорила, спохватившись, что выразилась не совсем удачно, и тут же поспешно добавила: — Я пыталась дозвониться до тебя в начале недели, но не смогла, а оставлять сообщение не стала.

— Я летал в Портленд, навещал кое-кого. Одного старого друга.

Куинси сам не знал, для чего упомянул об этом, и, едва сказав, тут же пожалел о сказанном. Какой еще старый друг? Кого он пытается обмануть? Однако когда Бетти заговорила снова, в ее голосе не было ни раздражения, ни злости, что стало для Куинси сюрпризом.

— Может, мне стоит навестить ее, — задумчиво проговорила Бетти. — Всего час езды. Я могла бы сказать, что была в том районе и заехала по пути. Ведь прошел уже целый месяц.

Куинси едва удержался от того, чтобы не произнести твердое «нет». Однажды Кимберли обвинила его в том, что он распространяет принципы своей работы на сферы, не имеющие к ней никакого отношения. Даже на личную жизнь: объявился, высказал мнение эксперта и исчез.

— Возможно, Кимберли просто нужно немного побыть одной, — заметил он нейтральным тоном.

— Я этого не понимаю. Мы все, что у нее осталось. Откровенно говоря, я полагала, что она постарается быть поближе, а не станет отдаляться.

Куинси потер виски.

— Бетти, я знаю, что тебе горько. Мне тоже.

— Пожалуйста, не говори со мной как с пятилетней девочкой.

— Мы так старались. Знаю, не всегда сходились на том, какую роль должен играть каждый как родитель, но мы оба любили Мэнди. Мы оба желали ей самого лучшего. Мы… мы отдали бы ей весь мир, если бы это было возможно. А она напилась, села за руль автомобиля и убила двоих. Я люблю ее. Я скучаю по ней. А иногда… иногда я так злюсь.

Он снова подумал о звонке Санчеса, о том, как напряглось тело, как сжали трубку пальцы. Злость еще не прошла. Ярость обосновалась в тех местах, в той глубине, где добраться до нее совсем непросто, и Куинси знал, что понадобятся годы, прежде чем он сможет выполоть ее и снова чувствовать себя нормальным человеком.

— Бетти, не злись, ладно?

Она ответила не сразу, а когда заговорила, голос ее прозвучал тихо и как-то странно:

— Пирс, тебе не кажется, что при трансплантации органа происходит пересадка не только ткани. Может быть… может быть, при этом сохраняется и какая-то часть души умершего?

— Трансплантация органа — чисто медицинская процедура и ничего больше.

— Я так и думала, что ты ничего другого не скажешь.

— Что касается Кимберли…

— Она злится, и ей нужно какое-то время побыть одной. Я поняла. Пирс. Я не такая тупая, как ты думаешь.

— Бетти…

Она не стала слушать и повесила трубку.

Куинси тоже положил свою беспроводную трубку на подставку, закончив таким образом самый спокойный разговор этого долгого дня.

Еще через пять минут Куинси сел к барной стойке. Листок с именем Тристана Шендлинга оказался отодвинутым в сторону. Он положил перед собой чистый и три ручки с черными чернилами. Потом нажал кнопку автоответчика.

И начал составлять список всех тех милых уголовников, которые дозвонились по незарегистрированному номеру, чтобы всего-навсего пожелать ему сдохнуть как можно скорее.

Ровный свет на панели свидетельствовал о том, что охранная система включена и полностью функционирует. Куинси долго смотрел на нее, думая о Кимберли, вспоминая Мэнди.

Потом перешел в комнату, которую использовал как кабинет, покопался в картонных коробках с надписью «Криминология: основные теории» и после долгих поисков нашел аудиокассету, помеченную ярлычком «Мигель Санчес. Жертва восемь». Оригинал пленки находился в Калифорнии, в сейфе для хранения вещественных доказательств. Пленка в картонной коробке была личной копией самого Куинси, используемой им на занятиях.

Он вставил кассету в старый магнитофон. Нажал кнопку «Воспроизведение». И еще долго сидел в темной комнате, слушая умоляющие вопли молоденькой девчушки.

Аманда Джонсон, пятнадцати лет, за восемь часов до смерти.

«— Неееееееееееееет! — стонала она. — О Господи, неееееееет!»

Куинси обхватил голову руками. Он знал, что у него серьезные проблемы, потому что даже сейчас, через месяц после похорон дочери, не мог плакать.

8

Мотель номер 6, Виргиния

— Кто такой Мигель Санчес? — спросила час спустя Рейни.

Она полулежала, прислонившись к изголовью грязно-бурой кровати, приходя в себя после позднего обеда с оладьями под голубичным соусом в расположенном напротив кафе. Мотель номер 6 был хорошо виден с дороги и показался ей вполне подходящим для ночлега заведением. Кроме того, Рейни заплатила за ночь пятьдесят долларов, зная, что никто не потребует у нее отчета о расходах.

Она нашла мотель. Нашла расположенное по соседству кафе. Поужинала оладьями под голубичным соусом, думая о том, что увидел патрульный Эмити на месте аварии, и ежась от неприятного холодка. Потом просидела еще десять минут, наблюдая за другими посетителями — кряжистыми парнями, развлекавшими походом в кафе своих девушек. За некоторыми столиками расположились целые семьи. Рейни была в трех тысячах миль от дома. Странно, что все оказалось таким привычным.

Потом Рейни вернулась в мотель, зная, что должна позвонить Куинси и доложить о проделанной за день работе. Однако вместо этого включила телевизор, с изумлением обнаружив целых пятьдесят семь каналов, смотреть на которых было абсолютно нечего. Рейни сказала себе, что докладывать в общем-то не о чем. Кроме того, ей хотелось доказать себе самой, что она не горит желанием слышать голос Куинси. Ей поручено дело, и она занимается им так же, как занималась бы любым другим делом. Куинси всего лишь клиент.

Ничего хорошего по телевизору не было. Рейни провела целый день в штате, где жил Куинси, и ей хотелось услышать его голос. Рейни позвонила. Ей понадобилась ровно одна секунда, чтобы понять — позвонить следовало раньше. Голос Куинси звучал устало, почти безжизненно, как будто у него не осталось никаких эмоций. Таким Рейни не слышала его ни разу.

— Мигель Санчес — мое первое дело, — говорил Куинси. — Это было в Калифорнии в середине восьмидесятых. Он работал вместе с двоюродным братом, Ричи Миллосом. Специализировались на садистских убийствах с изнасилованиями молоденьких проституток. Всего восемь жертв. Санчес любил записывать свою работу на пленку.

— Милый парень, — прокомментировала Рейни, выключая телевизор и откладывая в сторону пульт дистанционного управления. — Значит, ты принимал участие в поимке Санчеса?

— Я разработал стратегию, которая помогла полиции арестовать преступника. Один свидетель рассказал, что видел, как двое мужчин затаскивали восьмую жертву в белый фургон за двадцать четыре часа до того, как ее обезображенный труп был обнаружен у дороги 1-5. К тому времени мы уже знали, что имеем дело с организованным убийцей. Я объяснил лос-анджелесским полицейским, что у психопатов редко бывают напарники, но в тех редких случаях, когда такое все же случается, напарником всегда оказывается более слабая личность, человек, исполняющий при психопате функцию зрителя. Мой совет состоял в том, чтобы в случае обнаружения двух подозреваемых сосредоточить внимание на слабейшем члене преступной пары. Так и получилось. Ричи выдал Мигеля, который и был настоящим зачинщиком и представлял реальную угрозу.

— Полагаю, на деле все было не так легко, как на словах.

— Верно. Ричи преклонялся перед двоюродным братом. И ужасно боялся его. Надо сказать, не без причин. Через шесть месяцев после того, как Ричи сдал кузена в обмен на сокращение срока, его нашли в тюремном душе. Кто-то отрезал бедняге член и засунул ему в рот. Мигель не отличался изысканностью манер.

— Ага. И вот этот-то замечательный образчик человеческой породы и позвонил тебе на незарегистрированный телефон.

— Он и еще сорок семь таких же ненормальных. Было еще восемь звонков от тюремных начальников, которые сочли своим долгом сообщить, что номер моего незарегистрированного телефона стал всеобщим достоянием, что он написан везде, где только можно, от валяющегося во дворе клочка бумаги до пачки из-под сигарет. А в одном месте его написали на стене тюремного душа.

— Куинси…

— По моим подсчетам, сорок восемь заключенных представляют двадцать одно исправительное учреждение, так что утром можно ожидать продолжения.

— Куинси…

— Но не волнуйся. — Теперь его голос звучал уже не бесстрастно, в нем появились резкие нотки, и они набирали силу. — В большинстве такого рода заведений власти имеют право прослушивать звонки заключенных, поэтому, уверен, новые члены моего фан-клуба будут должным образом наказаны. У администрации есть для этого все возможности. Знаешь, наказание вполне достаточная мера, чтобы отбить у кучки психопатов желание повеселиться за счет федерального агента.

— Смени номер.

— Пока еще не хочу.

— Не будь ослом!

— Я не осел, и это не упрямство, а терпение. Рейни замолчала и тут поняла.

— Ты хочешь, чтобы звонки продолжались, и надеешься заманить одного из звонящих в ловушку. Рассчитываешь, что сумеешь заставить его проговориться, раскрыть источник, из которого и поступила информация с номером твоего телефона.

— Утром я доложу обо всем своему начальству. В Бюро очень серьезно подходят к вопросу охраны агентов. Не сомневаюсь, что мою линию моментально возьмут под контроль. Наведут справки в тюрьмах, откуда поступили звонки. Возможно, кто-то даже лично навестит Мигеля Санчеса. Мне бы этого особенно хотелось.

— У тебя есть рабочая версия? Кто мог это сделать? Этот человек должен знать тебя.

— Возможно. Но не исключено, что во всем виноват какой-нибудь бездельник из колледжа. Взломал со скуки защитные коды телефонной компании, нашел мой номер и решил немного повеселиться.

— Но ты же так не думаешь.

— Нет. По-моему, тут что-то личное. И на мой взгляд, таинственный шутник выдал не только номер телефона. Подумай о том, что сказал Мигель Санчес. Что он хотел бы оттрахать мою дочь в этой гребаной могиле. Помнишь про белый крест? Откуда он взялся? Что первое приходит в голову, когда ты думаешь о белом кресте?

Рейни закрыла глаза. Она представила белый крест, и ей стало нехорошо. Нельзя оставаться в этом дурацком мотеле. Нельзя валяться на кровати, притворяясь, что бизнес есть бизнес. Нужно ехать к Куинси. Она должна помочь ему, как он когда-то помог ей. Должна заткнуть ему уши и не дать слушать все те мерзости, которые летели из телефона. Теперь было уже поздно, и Рейни знала, что он сейчас скажет. Куинси всегда был слишком умен.

— Арлингтон, — безжалостно продолжал он. — Этот человек не только сообщил мой номер телефона. Он рассказал по крайней мере одному садисту, где и как найти могилу моей дочери. Сукин сын. — Голос у него наконец сломался. — Он выдал Мэнди.

Рейни ждала. Дыхание в трубке постепенно успокаивалось. Она чувствовала, как Куинси берет себя в руки, становясь снова невозмутимым, собранным федеральным агентом, таким, каким всегда хотел быть, таким, каким был. Ему нужна была маска, точно так же, как маска нужна была и ей. Удивительно, что столь простое открытие причинило боль. Рейни почему-то вспомнился слоненок из сна, его отчаянная борьба за жизнь, его путь через пустыню. Сколько раз он падал и сколько поднимался, но все равно в конце его разорвали шакалы.

— Полагаешь, они связаны? — спросила Рейни.

— Что?

— Телефонные звонки. И происшествие с Мэнди. Интересное совпадение: стоило тебе нанять детектива для расследования смерти Мэнди, как тут же начинаются звонки с угрозами.

— Не знаю, Рейни. Нельзя исключать возможность простого совпадения. В мире полно людей, которым нечего больше делать, кроме как ненавидеть меня. Может, они узнали о похоронах моей дочери и решили, что сейчас самый подходящий момент, чтобы повеселиться. У нас и раньше были случаи с разглашением частной информации, касающейся тех или иных агентов. Ничего особенного, но, с другой стороны, мы ведь теперь живем в век компьютеров.

— Мне это не нравится, — сказала Рейни. — Плюс то, что Санчес помянул Мэнди. Тебе не кажется, что намек достаточно ясен?

— Я… я не знаю. — Куинси снова заговорил устало. — Мне кажется, что связь есть. Потом кажется, что я просто параноик. Потом… Знаешь, я сейчас сам не свой.

Рейни молчала. Наверное, надо сказать что-то утешающее, но ей не довелось вырасти в доме, где звучали утешительные слова. Странно, но в тридцать два года она не умела еще очень многого.

— Я разговаривала с полицейским, который проводил расследование. — Рейни слегка скорректировала тему разговора, но не отошла от нее, потому что, как и Куинси, лучше справлялась с тем, что имело прямое отношение к делу. — Он хорошо поработал на месте происшествия и на мой взгляд, ничего не упустил.

— Что с ремнем безопасности?

— Водитель… — Рейни запнулась, шокированная тем, как спокойно и легко употребила это обезличенное слово в применении к дочери Куинси.

Он ничего не сказал, и молчание встало между ними огромной черной пропастью. Ничего не получится, с отчаянием подумала Рейни. Даже если они оба очень постараются, у них все равно ничего не получится.

— За неделю до происшествия Мэнди обратилась в мастерскую по поводу испорченного замка ремня безопасности, — снова начала она, робко и едва слышно, униженная допущенной ошибкой. — Они договорились о ее приезде в сервисный пункт и назначили дату, но в последний момент она перенесла визит на более поздний срок.

— Получается, что она целый месяц ездила без ремня?

— Получается, что так.

— Почему же ее никто не остановил? По-моему, в этом штате есть законы насчет ремней безопасности?

Рейни не стала отвечать на этот всплеск эмоций, понимая, что Куинси и не ждет от нее никакой реакции.

— Что случилось с ремнем? — спросил Куинси, слегка меняя направление вопросов. — Как он сломался?

— Пока не знаем. Патрульный Эмити помогает мне в поисках машины, но дело это нелегкое, ведь как-никак прошло четырнадцать месяцев. Вероятнее всего, «эксплорер» уже разобрали на запчасти в какой-нибудь мастерской.

— Я хочу знать, что случилось с этим ремнем.

— Я найду его, Куинси.

— Есть ли что-то о мужчине, том, с которым она встречалась?

— Завтра утром я собираюсь встретиться с Мэри Олсен. Надеюсь, она укажет нужное направление. Хочу также поговорить с теми, кто знал Мэнди по обществу «Анонимные алкоголики». Не исключаю, что они знают кое-что о ее личной жизни.

— Общество «Анонимные алкоголики» не слишком охотно предоставляет информацию о своих членах.

— Что ж, придется снова пустить в ход женское обаяние.

— Рейни…

— Я справлюсь с делом, Куинси. Что-то уже началось, и тебе нужны ответы. Я их добуду.

Он молчал, но теперь это было уже другое молчание, более спокойное, словно мягкая обволакивающая тишина, захватившая их обоих, разделенных не столько расстоянием, как чем-то иным. Наверное, сидит в темной комнате, подумала Рейни. Снова обошелся без обеда, а может, и без ленча и без завтрака. И сколько еще долгих беспокойных часов проведет, расхаживая по комнате, прежде чем забудется тяжелым, не приносящим облегчения сном. Странно, что, узнав друг друга так хорошо, они не стали ближе.

— Мне надо идти, — сказал Куинси. — Хочу утром поговорить с Эвереттом.

— С Эвереттом?

— Начальником отдела. Нужно рассказать ему об этих телефонных звонках, если он, конечно, еще не знает. И отпечатать список имен.

Рейни посмотрела на часы — уже за полночь.

— Куинси…

— Все хорошо.

— Не забывай, что я почти рядом. Дай мне один час, и я у твоей двери.

— И что потом? Все сразу наладится? Только потому, что теперь ты меня облагодетельствовала?

— Эй, послушай, все совсем не так!

— Да? А что, по-твоему, я пытался тебе сказать? Понимание — не жалость. Впрочем, извини, в твоем мире это именно так.

— Куинси…

— Спасибо за информацию, детектив Коннер. Спокойной ночи.

В трубке щелкнуло, и щелчок только подчеркнул резкость последних слов. Рейни поджала губы, покачала головой и медленно опустила трубку на рычаг.

— В моем случае многое было иначе, — пробормотала она.

Комната промолчала. И Рейни посчитала это вполне подходящим ответом.

Звонок будильника прозвучал через шесть часов, и Рейни неохотно выбралась из постели. Разница во времени — куда от нее денешься. Двенадцать унций колы, проглоченных на завтрак, оживили девушку только наполовину.

Рейни вышла на улицу и в течение получаса бегала по бетонному лабиринту кажущейся бесконечной аллеи. Мотель поспешно покидали немолодые мужчины в помятых костюмах. У въезда в «Макдоналдс» выстроилась очередь из нетерпеливо сигналящих автомобилей.

Рейни пробегала мимо сменяющих друг друга стоянок, рискованно лавирующих машин и пешеходов, уже сытых по горло утренним броском на работу. Вдали приветливо покачивались высокие тополя и темные магнолии. Упрямая жимолость цеплялась за бетонные парапеты автостоянок, как будто предъявляя свои права на городские джунгли.

Поперхнувшись бензиновыми парами, Рейни повернула назад, к мотелю номер 6. Зеленый пейзаж невольно направлял мысли к Бейкерсвиллу, пробуждая тоску по соленому океанскому воздуху.

Она приняла пятиминутный душ, высушила волосы полотенцем и причесалась. Предвидя еще один долгий день, натянула поношенные джинсы и чистую белую тенниску — официальную униформу подающего надежды частного детектива и, завязывая шнурки, проверила сообщения, поступившие на домашний автоответчик. День уже обещал нечеловеческую жару. Чего бы только она не отдала за возможность надеть шорты и сандалии!

Сообщений было шесть, и они быстро вытеснили мысли о шортах и сандалиях. Рейни схватила ручку и листок бумаги.

Первые два сообщения поступили от ждущих последней информации клиентов. Их следовало поставить в известность о том, что ситуация немного изменилась. Следующие три звонка, последовавшие друг за другом с часовым интервалом, не принесли никаких сообщений. Звонивший просто вешал трубку. Что ж, если неизвестный не побеспокоился оставить устное сообщение, то и ей нет смысла забивать голову мыслями о том, кто бы это мог быть. Последнее сообщение поступило от какого-то адвоката, о котором Рейни никогда не слышала. Он просил предоставить так называемый базовый информационный пакет.

Посмотрев на часы, Рейни прикинула, что на Западном побережье еще только четыре утра, и позвонила в адвокатскую фирму, сообщив, что ее секретарша перешлет затребованную информацию почтой. К сообщению она добавила свой номер телефона в мотеле — вдруг адвокату понадобится что-то срочное.

Довольная своей сообразительностью и предприимчивостью — а ведь день только начался! — Рейни закончила со шнурками и, преодолев мимолетное сомнение, сунула в плечевую кобуру «глок», надежно замаскировав его черным жакетом.

Ровно в 7.00 Рейни захватила рабочий блокнот и устремилась к двери. Белое раскаленное солнце ударило в глаза, и она невольно зажмурилась. В машине было невыносимо душно.

Черт, подумала Рейни, денек будет убийственный.

9

Квонтико, штат Виргиния

— Первый звонок поступил во вторник, в два часа тридцать две минуты. — Ясный, четкий голос Куинси, докладывающего о событиях прошлой ночи, звенел в холодном чреве земли, Чад Эверетт внимательно кивал в такт докладу; а над их головами зловеще гудела лампа дневного света. — В десять восемнадцать я лично принял звонок от Мигеля Санчеса. После было еще немало звонков, но их принимал автоответчик.

Куинси раздал только что подготовленные файлы собравшимся агентам, которые молча воспринимали информацию, хмуро посматривая на него самого.

— Здесь полный список звонивших и исправительных учреждений, откуда поступили звонки, — продолжал он — со мной, как видно из списков, связались восемь сотрудников этих учреждений. Некоторые из них сообщили, что среди заключенных циркулирует имеющая отношение ко мне информация личного характера. Более интересен, на мой взгляд, тот факт, что двое из вышеупомянутых сотрудников установили источник информации. Это объявления, помещенные в тюремном информационном бюллетене. В одном из них я представлен как продюсер документального фильма о тюремной жизни. В другом — срочно ИЩУ приятеля по переписке из числа заключенных; там же приведен номер моего телефона. — Куинси напряженно улыбнулся. — Сейчас я жду ответа из нескольких мест, но, похоже, объявления подобного содержания появились также по крайней мере в шести других информационных бюллетенях, включая «Свободу сейчас», «Кореши» и мой любимый «Тюремные новости», выходящий ежемесячно тиражом более трех тысяч экземпляров. Далее. В Интернете появились веб-сайты, которые, по-видимому, должны рассылать информацию обо мне всем желающим. Так что я теперь знаменитость и у меня куча поклонников.

Куинси закрыл папку и с мрачным видом опустился на стул. Все по-прежнему смотрели на него, но что он мог добавить? У него была своя жизнь. Теперь в эту жизнь ворвались посторонние. Звонок за звонком, сообщение за сообщением, и все обещали медленную, мучительную смерть. Куинси уже не помнил, когда в последний раз нормально спал.

Бюро восприняло случившееся очень серьезно. В кабинете Эверетта собралась небольшая оперативная группа. Специальный агент Рэнди Джексон, моложавый мужчина с копной каштановых волос, представлял отдел технических служб; от Национального центра присутствовали двое — специальный агент Гленда Родман, пожилая женщина, питавшая слабость к строгим серым костюмам, и специальный агент Альберт Монтгомери, чьи налитые кровью глаза и узкое лицо гончей причиняли Куинси определенное неудобство. То ли агент просто не выспался в самолете, то ли беспробудно пил всю прошлую ночь. Возможно, и то и другое. Хотя, впрочем, сам Куинси вряд ли выглядел лучше, и в любом случае: кто он такой, чтобы судить других?

— Для протокола: кто знает номер вашего домашнего телефона? — спросил Эверетт.

Специальный агент Родман выпрямила спину и приготовилась записывать.

— Члены моей семьи, — не задумываясь ответил Куинси. — Несколько коллег по работе, включая агентов и сотрудников исправительных учреждений. Друзья. Я составил подробный список. Этот номер у меня уже пять лет, и, честно говоря, я сам удивлен, что его знает так много людей.

— Вы принимали участие в двухстах девяноста шести делах, — напомнила Родман.

Куинси кивнул. Ему казалось, что дел было намного больше. Сотрудники, составляющие профили преступников, обычно исполняют роль консультантов, а потому нередко работают одновременно по сотне дел.

— Это много. По меньшей мере десятки людей питают к вам не самые лучшие чувства.

— Но лишь при условии, что им известно о моем участии в их делах. — Куинси пожал плечами. — Вы же знаете, Гленда, как все выглядит на самом деле. В большинстве случаев мы получаем запрос по телефону, файл поступает по почте, а свои выводы мы отсылаем либо по факсу, либо курьерской связью. Думаю, все внимание преступника обычно концентрируется на местных детективах, которые непосредственно расследуют дело.

— Поэтому, если отобрать дела… — начала она.

Куинси уже произвел несложный подсчет.

— Думаю, речь может идти о пятидесяти шести заключенных.

— А как насчет открытых дел?

Куинси покачал головой:

— Я не занимаюсь активными делами уже шесть лет.

— В прошлом году…

— Генри Хокинс мертв, — негромко сказал он. Монтгомери подался вперед, опустив локти на обтянутые помятыми штанинами колени. Люминесцентная лампа замигала, отчего лицо специального агента приобрело желтушный цвет, и Куинси не в первый уже раз спросил себя, что здесь делает этот человек. Судя по недовольному выражению, он оказался в их компании вопреки своему желанию, хотя никто из агентов никогда не отказался бы помочь попавшему в беду коллеге. Такое настроение не сулило ничего хорошего.

— Вам не кажется, что мы ставим телегу впереди лошади? — проворчал Монтгомери. — Кто-то получил кучу звонков. Ну и дела!

— Тот факт, что номер домашнего телефона агента попал в двадцать исправительных учреждений и стал достоянием сотен заключенных, вовсе не повод для веселья, — строго заметил Эверетт. — В любом случае нам такое веселье ни к чему. Монтгомери повернулся к Эверетту, и Куинси решил, что растрепанный агент сейчас отступит, осознав свою ошибку. Однако он ошибся.

— Чушь! — бросил Монтгомери, удивив всех своей непонятной резкостью. — Если бы речь шла о чем-то личном, о чем-то серьезном, он не ограничился бы тем, что передал номер телефона кучке сидящих за решеткой придурков. Он побывал бы в доме. Или послал бы кого-то в дом. Звонки по телефону. Какие-то, мать вашу, детские игры!

Лицо Эверетта потемнело от злости. Ветеран Бюро с тридцатилетним стажем, он еще помнил те времена, когда агент ФБР одевался, разговаривал и держал себя совершенно по-особому. Агенты были хорошими парнями, последним бастионом, защищавшим граждан от гангстеров, грабителей и насильников. Агенты не появлялись на работе в мятых костюмах и не позволяли себе выражений вроде «мать вашу» или «детские игры».

— Специальный агент Монтгомери…

— Минутку. — К удивлению присутствующих, Куинси поднял руку, избавив таким образом агента Монтгомери от неприятной лекции, которая вряд ли помогла бы ему в дальнейшей карьере. — Повторите все еще раз.

— Телефонные звонки, — лениво, словно обращаясь к недоумкам, протянул Монтгомери. — Вопрос не в том — кто, а в том — зачем.

Гленда Родман откинулась на спинку стула и медленно закивала. Рэнди Джексон зевнул.

— Монтгомери прав, — согласился он. — Если это дело рук какого-нибудь хакера, то парень вполне мог добыть не только номер телефона, но и адрес. Если это человек, случайно раздобывший твой номер, то ему ничего не стоит узнать по номеру адрес. В любом случае номер телефона равнозначен домашнему адресу.

— Прекрасно, — сказал Куинси.

Как же так получилось, что он не связал очевидное? Вот и еще одно доказательство его полной неадекватности в последние дни. Тупая, ноющая боль снова пульсировала в висках. Утро, день и вечер. Горе стало похоже на похмелье, от которого никак не удавалось избавиться.

Почему именно телефонные звонки? Очевидный ответ — кто-то вознамерился достать его, поквитаться с ним. Возможно, кто-то, о ком Куинси уже забыл. Психопаты — те же акулы. Смерть его дочери для них то же, что и попавшая в воду кровь, и теперь они торопятся на запах, чтобы разделаться с добычей. Почему бы и нет? Окружить. Наброситься. Растерзать. Черт, он сейчас совершенно не в состоянии отбиться.

Не потому ли и обратился за помощью к Рейни? Потому что понял — остался совсем один? Или потому, что хотел напомнить самому себе, как надо драться? Рейни никогда не поддавалась, даже когда ее загоняли в угол.

«Сосредоточься, Куинси. Почему телефонные звонки?»

— Это уже серьезно, — заявил Эверетт. — Нужно незамедлительно проверить все информационные бюллетени и веб-сайты, чтобы установить источник объявлений. Далее, следует определить, сколько заключенных уже располагают данной информацией. Должны же мы выйти на какой-то след.

Куинси закрыл глаза.

— Бюллетеней столько, что и не сосчитаешь. Многотиражные и малотиражные. Насколько мы можем судить, объявления отправлены во все. Столько работы… Почему же… — Он вскинул голову и открыл глаза. Есть! Черт возьми, ему следовало догадаться еще прошлой ночью. — Прикрытие!

— Что? О чем это вы, агент Куинси?

— Прикрытие, — повторил за него Монтгомери и согласно хмыкнул, после чего посмотрел на Куинси уже с некоторым уважением. — Да, может быть. Предположим, сейчас у этого парня есть твой домашний адрес — такой вариант весьма вероятен. Завтра он является к тебе, чтобы восстановить справедливость, и мы определяем его методом исключения. Но информация распространена среди десятков заключенных, каждый из которых передает ее десятку других… и так далее. Теперь нам придется расширить зону поисков, распространив их не только на заключенных, но и на тех, кто на свободе. Получается настоящая криминальная паутина. Нам придется искать этих мерзавцев даже после твоих похорон.

— Что ж, спасибо, — ровным к бесстрастным голосом ответил Куинси.

— Все верно, — согласилась Родман, у которой в отличие от Монтгомери хватило любезности посмотреть на него с некоторым сочувствием. — Если бы что-то случилось с вами вчера, мы, действуя по стандартной процедуре, начали бы с проверки родственников и знакомых, а уж потом переключились бы на тех, кто фигурировал в ваших прошлых делах. Дело нелегкое, но не безнадежное. Теперь ситуация совсем другая. Информация о вас имеется у сотен заключенных. Вас может избрать мишенью какой-нибудь ненавидящий федеральных агентов неонацист, или жаждущий прославиться гангстер, или скучающий психопат. Если с вами что-то случится… Да, зона поиска огромна. Сколько бы агентов ни приняло участие в операции, им никогда не проверить весь список подозреваемых. Надо честно признать — замечательная стратегия.

— Это не шутки, — снова напомнил Эверетт. Куинси вдруг почувствовал себя потенциальной жертвой неизвестного охотника.

Гленда принялась листать подготовленные Куинси материалы.

— Есть и хорошие новости, — сказала она. — Некоторые из этих бюллетеней считаются якобы более заслуживающими доверия, чем другие. Они помещают объявления только в том случае, если оплата за них поступает почтовым переводом и с указанием всех требуемых в таких случаях данных. Может, нам повезет заполучить самое первое письмо и конверт. Тогда мы определим по почтовому штемпелю, из какого города оно пришло, проверим конверт на ДНК и отпечатки пальцев, проведем полный химический анализ. С другой стороны… — Гленда замолчала и, как бы извиняясь, посмотрела на Куинси. — Нам могут потребоваться недели, чтобы просто отследить каждую публикацию, содержащую объявление. И даже тогда…

Родман не закончила, но в этом не было необходимости. Все и так всё знали. Далеко не все тюремные информационные бюллетени заботятся о своей репутации. В шестидесятые информацию передавали в тюрьмы в пачках сигарет. Когда на первое место вышла проблема наркотиков, тюремное начальство по всей стране решило покончить со всей контрабандой вообще, полностью запретив передачи, включая и те, что содержали табачные изделия. Заключенным разрешалось получать только письма и деньги, на которые они могли приобретать сигареты в тюремных ларьках. Трудно сказать, удалось ли с помощью этих мер решить проблему с наркотиками, но поток нелегальной информации был действительно перекрыт. Однако неутомимые заключенные быстро отыскали другую лазейку. Они получали письма с сигаретной бумагой, на которой писали то, что хотели, а потом передавали друг другу свернутые из этой бумаги самокрутки прямо на тюремном дворе. Со временем тюремное начальство догадалось, что к чему, и начало просматривать и поступающую в письмах сигаретную бумагу. К передаче каких-либо записок вообще стали относиться как к нарушению правил внутреннего распорядка.

Это, в свою очередь, привело к появлению подпольной информационной сети и прочим чудесам конституционно гарантируемой свободы слова. Тюрьмы обзавелись компьютерами, программным обеспечением, и по всей стране начали возникать тюремные информационные бюллетени. Некоторые распространялись на ограниченной территории, но были и такие, которые достигли масштабов общенациональных изданий. Затем родились шифрованные объявления. Хочешь распространить какую-то информацию? Замаскируй ее под невинное объявление о поиске друга по переписке, заплати пять, десять, сто баксов и доведи свое послание до широких масс. Финансовые трудности? Некоторые веб-сайты обслуживают заключенных бесплатно. Пусть ты убил восемь человек — это не значит, что общество не должно услышать твой голос. Или что ты не можешь состоять в переписке с милой блондинкой по имени Кэнди.

— Многие из этих бюллетеней, возможно, и не требуют серьезной платы, — закончил мысль Гленды Куинси. — А большинство, вероятно, уничтожают поступившие письма, исполняя собственные инструкции.

— «Тюремные новости» — бюллетень почти респектабельный, — сказала Гленда. — Можно взяться за них.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Эверетт.

— Я могу позвонить в телефонную компанию, — добровольно вызвался Джексон. — Проверю, не было ли у них попыток несанкционированного проникновения в информационную базу данных. Думаю, возражать они не будут.

Эверетг снова кивнул. Настроение у него явно улучшилось.

— Сомневаюсь, что вам удастся обнаружить оригинальный конверт и письмо, — негромко проговорил Куинси, устало потирая виски. — И даже если нам повезет, мы не найдем никаких улик. Не будет ни содержащего ДНК материала, ни отпечатков пальцев. Человек, который придумал столь изощренную стратегию, вряд ли упустит мелочи вроде отпечатков пальцев на конверте или слюны на клапане. Тот, кого мы ищем, изобретателен и умен.

— Вы считаете, здесь что-то личное, — сказала Родман. Куинси пожал плечами:

— Другое трудно себе представить.

— Мы предлагаем кое-что иное, — подал голос Монтгомери. — Установить наблюдение за могилой.

— Нет! — Куинси вскочил со стула.

— Такова стандартная процедура… — начал Монтгомери.

— К черту процедуру! — холодно бросил Куинси, уже во второй раз за последние дни пуская в ход крепкое выражение. — Это моя дочь. И я не позволю вам использовать ее.

Монтгомери неуклюже поднялся со стула. Маленькие черные глаза почти спрятались в складках кожи, напоминая птичьи. Куинси вдруг пришло в голову, что именно таким видят его родственники жертв; он предстает перед ними не человеком, а хищной птицей, упавшей с неба вслед за убитой жертвой.

— Санчес сам намекнул, что знает, где похоронена твоя дочь, верно? — равнодушно сказал он.

— Я ошибся.

— Черта с два ты ошибся. Он знал. А значит, наш парень побывал там. У него, конечно, хватит ума понять, что твой дом будет взят под наблюдение. Так что если он захочет подобраться к тебе поближе… посмеяться над тобой…

— Я против того, чтобы на могиле моей дочери устанавливали камеры. Я не дам разрешения.

Но Родман уже кивала, и Джексон тоже. Куинси медленно повернулся к Эверетту. Старший специальный агент смотрел на него с сочувствием. Но тоже кивал.

Что-то странное произошло вдруг с его памятью. Куинси вспомнил то, о чем не думал много лет. Летний день. Какой-то местный праздник. С ним дети, Мэнди и Кимберли. Он исполняет обещание. Карусели, аттракционы, угощения. Все, что только способны вместить их молодые желудки. А потом, только что купив им сладкую вату, он повернулся и увидел неподалеку какого-то мужчину, фотографировавшего детей на карусели.

Куинси вспомнил, как с его лица сползла улыбка, как по спине пробежал холодок. Он наблюдал за щелкавшим затвором педофилом и думал лишь о том, что его девочки находятся в нескольких шагах от опасности. Его милые, чудесные, здоровые девочки с восхитительными русыми волосами, такими же, как у их матери. Он заговорил с ними. Жестко, сердито, требовательно. «Посмотрите на этого человека, — повторял он, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. — Запомните его. И не бойтесь бояться. Не стесняйтесь страха. От таких надо убегать».

Кимберли, воспринимавшая его слова с недетской серьезностью, кивала. А вот Мэнди расплакалась. Проходили недели, а ей все снился мужчина в дурно пахнущем пальто, мужчина с фотоаппаратом, который приходил за ней.

— Нет, — хрипло сказал Куинси. — Никаких камер. Только попробуйте, и я перенесу ее могилу.

Коллеги смотрели на него с любопытством.

— Может, вам лучше взять небольшой отпуск… по болезни, — предложил Эверетт.

— Я здоров! — возразил он и едва узнал собственный голос.

Голос звучал непривычно. Как голос отчаявшегося человека. Он, Куинси, говорил голосом потерявшего надежду отца. И тогда в голову ему пришла неожиданная мысль. Мысль, подсказанная инстинктом, тем, что он понимал лучше, чем правду. Вот чего хотел неизвестный. Его цель — сам Куинси. Он понимал это, чувствовал нутром. Все, что сделано этим не установленным лицом, сделано не только с целью максимально затруднить поиски, но и для того, чтобы поразвлечься. Найти слабое место, найти самую глубокую душевную рану и бить по ней.

Куинси облизнул пересохшие губы и попытался успокоиться.

— Послушайте меня. Дело не в моей дочери. Ему наплевать на нее. Он распространил эту информацию просто ради собственного дешевого удовольствия.

— Так вы, получается, знаете, кто он? Гленда Родман спросила это так, словно уличила Куинси во лжи.

— Нет, не знаю. Просто размышляю исходя из того, с какими типами приходилось иметь дело.

— Другими словами, ты не знаешь ни хрена, — объявил Монтгомери.

— Вот что, агент, я не позволю превращать могилу моей дочери в наблюдательный пункт.

— А почему? — не унимался Монтгомери. — Разве ты не проделывал это с другими семьями?

— Сукин сын…

— Куинси! — резко оборвал его Эверетт.

Куинси замер, все вскочили. Он с некоторым удивлением обнаружил, что поднял руку и тычет указательным пальцем в грудь Монтгомери, как будто желая проткнуть его.

— Знаю, это тяжело, — тихо сказал Эверетт, — но вы федеральный агент, Куинси, и то, что случилось, является угрозой для всех нас. Отдохните несколько дней. Ваш дом возьмут под наблюдение. Вас будут держать в курсе. Устройтесь пока в каком-нибудь отеле, навестите родных.

— Сэр, послушайте меня…

— Когда вы в последний раз спали?

Куинси замолчал. Он знал, что выглядит плохо, что под глазами у него мешки, что он потерял в весе. Когда умерла Мэнди, он сказал себе, что не поддастся горю. Не получилось.

Другие агенты продолжали смотреть на него. По их лицам было ясно, о чем они думают.

«Бедняга Куинси сдает. Не выдержал. Говорю тебе, нельзя было выходить на работу сразу после похорон…»

Фэбээровцы, подумал он, как и дикие звери, отгоняют слабого от стада.

— Я… я перееду в отель, — коротко сказал Куинси. — Мне только нужно взять кое-какие вещи.

— Отлично. Гленда, вы и Альберт отвечаете за наблюдение за домом.

Гленда кивнула.

— Я буду присылать вам ежедневные отчеты, — обратилась она к Куинси.

Голос ее звучал бесстрастно, но глаза смотрели по-доброму.

— Спасибо, — сдержанно ответил он.

— У нас все под контролем, — твердо закончил Эверетг. — Вот увидишь, Куинси, все будет в порядке.

Куинси лишь покачал головой. Он молча спустился в офис. Понаблюдал за игрой неживого флуоресцентного света на тусклой поверхности шлакобетонного блока, не в первый уже раз стараясь представить себе человека, который отказал работающим здесь людям в праве видеть дневной свет.

Войдя в кабинет, Куинси закрыл дверь. И позвонил той единственной, которая могла помочь ему сейчас, той, которая могла защитить могилу Мэнди.

Он позвонил Бетти, но там, в Филадельфии, телефон только звонил, звонил и звонил.

10

Район Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк

Кимберли спешила. Она встала рано — в среду у нее был урок по стрельбе. Натянула джинсы и первую попавшую под руку майку, завязала волосы в хвостик и торопливо выбежала из квартиры, чтобы успеть на пригородный поезд до Джерси. «Все как по часам, — сказала себе Кимберли. — Утро этой среды ничем не отличается от утра любой другой среды. Дыши глубже. Вдыхай смог».

Однако нынешнее утро все же отличалось от других. Например, ей не нужно идти на работу. Накануне профессор Эндрюс, обратив внимание на ее бледность и нервозность, ворчливо приказал отдохнуть до конца недели. Первые выходные после похорон Мэнди. Сегодня можно отдохнуть. Остановиться и понюхать розы. Немного расслабиться, как и порекомендовал профессор.

Но расслабиться не получалось. Ноги сами двигались в привычном ритме, больше похожем на бег, а не ходьбу. Она часто оглядывалась через плечо, во всяком случае, чаще, чем любой обычный пешеход. И, наконец, прекрасно понимая, что это неправильно, Кимберли взяла с собой заряженный и снятый с предохранителя «глок». «Успокойся, не дергайся», — твердила и твердила Кимберли.

И все равно нервничала, дергалась и не могла успокоиться.

Странно, но чувствовала она себя совсем неплохо. Волосы на затылке не шевелились, не вставали дыбом. По спине не бегали мурашки на холодных ножках. Отсутствовало и ощущение обреченности, которое всегда предшествовало приступам беспокойства. Чудесная погода. Напоенный благоухающими ароматами воздух. На улицах вполне достаточно людей, чтобы не чувствовать себя одинокой, но и не так много, чтобы не было возможности сохранять разумно безопасную дистанцию. И если даже кто-то попытается напасть на нее — откуда только эти мысли? — то ведь она обучена приемам самозащиты и отлично вооружена. Кимберли Куинси — жертва? Маловероятно. Тем не менее она испытала облегчение, когда оказалась на Пенсильванском вокзале. Заняла место в вагоне. Присмотрелась к пассажирам. И пришла к выводу, что ни один из них не проявляет к ней ни малейшего интереса. Одни читали газеты. Другие смотрели в окно. Никто не обращал внимания на Кимберли, отдавая предпочтение себе самому. А почему должно быть иначе?

— Ты чертова психопатка, — пробормотала Кимберли и тут же удостоилась взгляда со стороны сидевшего рядом парня.

Она даже подумала, не стоит ли сообщить ему, что у нее при себе заряженный пистолет, но удержалась от этого порыва, логично предположив, что если он едет в Джерси, то, возможно, тоже не с пустыми руками. Как любил повторять доктор Эндрюс: нормальность — понятие относительное.

Поезд начал сбавлять скорость, подходя к ее остановке. Кимберли повернулась к соседу и дерзко ухмыльнулась. Просто так, ни с того ни с сего. Парень сразу разорвал зрительный контакт, вобрал голову в плечи и съежился. Впервые за несколько последних дней Кимберли стало лучше.

Девушка легко соскочила с поезда и тут же подверглась нападению стодесятипроцентной влажности, Ах, какой чудный денек!

Она сбросила с плеча сумку, засунула в нее руку, передвинула предохранитель на «глоке» и зашагала дальше уже с почти нормальной скоростью. Нью-Йорк остался позади. До тира всего пара кварталов. Нью-Джерси вряд ли намного безопаснее Гринвич-Виллиджа, но здесь Кимберли чувствовала себя значительно лучше. Легче. Свободной от некоего неопределенного бремени.

Ей всегда нравилось стрелять. С того самого дня, когда родители уступили мольбам дочери и разрешили взять в руки оружие. Осада началась в восемь лет. Услышав ее просьбу, отец поступил абсолютно предсказуемо: направил к матери. Мать тоже поступила абсолютно предсказуемо: ответила категорическим отказом. Но Кимберли не унималась. Каждый раз, когда отец отправлялся в тир, она принималась за свое. Прошло, однако, четыре года, прежде чем однажды, в ее двенадцатый день рождения, мать наконец уступила.

— Оружие — это шум, оружие — это насилие, оружие — это зло. Но раз уж ты мне не веришь — отлично! Иди и убедись сама, глупышка.

Мэнди тоже хотела пойти, но родители — редчайший случай — сошлись во мнении, что знакомство с пистолетом не в ее интересах. Кимберли это устраивало как нельзя лучше. Мэнди плакала. Мэнди расстраивалась. Мэнди была большим ребенком, и Кимберли с радостью заполучила отца в свое полное распоряжение на целых полдня.

Что он думал об этом, она не знала. Понять, о чем думает папочка, всегда трудно.

В тире отец подробно объяснил ей основные правила обращения с оружием и стрелковой безопасности. Кимберли научилась разбирать «чиф спешл» тридцать восьмого калибра, запомнила названия всех его составных частей, освоила разборку, чистку и сборку. Затем последовали лекции.

«Всегда направляй пистолет на безопасную мишень. Всегда держи пистолет разряженным, пока не придет время приготовиться к стрельбе. Всегда ставь пистолет на предохранитель, пока не придет время приготовиться к стрельбе. Всегда вставляй в уши затычки и носи защитные очки. Всегда слушай, что говорит инструктор. Если он говорит „заряжай“ — заряжай. Если он говорит „огонь“ — стреляй. Если он говорит „прекратить огонь“ — прекращай».

Затем отец разрешил ей — наконец! — взять «чиф спешл», прицелиться в бумажную мишень и попрактиковаться в стрельбе вхолостую. Сам же он стоял рядом и показывал, как держать руку. Кимберли запомнился приглушенный звук его голоса, напоминавший скорее ворчание далекого грома, чем человеческую речь. И еще она запомнила, что после непрерывной двухчасовой лекции горела желанием получить настоящие патроны, тогда как отец оставался совершенно спокойным, что было типично для него и безумно раздражало ее.

— Пистолет — не игрушка. Сам по себе пистолет даже не оружие. Это неодушевленный предмет. Ты вызываешь его к жизни и потому обязана пользоваться им ответственно. Итак, кто обязан нести ответственность за использование оружия?

— Я!

— Хорошо. А теперь давай повторим все еще раз… Они сходили в тир четыре раза, прежде чем он позволил ей выстрелить настоящими патронами. Мишень висела на расстоянии пятнадцати футов. Она послала в нее шесть пуль: четыре из которых попали в «яблочко». Кимберли выронили пистолет, сдернула очки и обняла отца за шею.

— Есть! Я сделала это! Я сделала это, папочка!

И ее отец сказал:

— Никогда больше не бросай оружие так, как ты только что сделала! Оно может выстрелить и ранить кого-то. Сначала поставь его на предохранитель, потом положи и отступи с линии огня. Помни, ты должна обращаться с оружием ответственно.

Вся радость как будто испарилась. Возможно, даже слезы навернулись на глаза. Кимберли не помнила больше ничего. Кроме того, что папино лицо претерпело любопытную метаморфозу. Он заметил ее недоуменное выражение и, возможно, наконец-то услышал собственные слова.

— А знаешь что, Кимми? — негромко сказал он. — Ты отлично стреляла. Ты прекрасно справилась. А твой отец… иногда бывает… настоящей задницей.

Прежде Кимберли ни разу не слышала, чтобы папа называл себя задницей. Мало того, была абсолютно уверена, что это слово относится к числу тех, которые лучше не повторять. И ей это понравилось. В этом было что-то особенное. Впервые они оба почувствовали себя близкими людьми, отцом и дочерью. Она могла стрелять из пистолета. А папочка мог иногда быть настоящей задницей.

С той поры Кимберли регулярно ходила с отцом в тир, где под его терпеливым руководством постепенно переходила от «чиф спешл» к «магнуму», а потом к девятимиллиметровому полуавтоматическому. Выражая молчаливый протест, мать записала ее на балет. Кимберли посетила два занятия и, вернувшись домой после второго, заявила: