Гулко, но по-своему мелодично прогудел встречный поезд, по окнам хлестнула желтая полоса его фар, в их свете Таланов увидел, что равнина уступила место густому лесу — начиналась пригородная зона насаждений. Еще немного и он дома.

— Да, но как красочно и убедительно он описал это «лишнее»! В таком страшном мире не хочется жить, однако, про него очень интересно читать, настолько все продумано. Например, Терентьев описал повсеместное и очень раннее развитие рельсового транспорта, который позволил перевозить гораздо больше грузов, а это в свою очередь сделало Мировую очень интенсивной и страшно кровопролитной.

— И, конечно же, она велась в-основном на суше, — подхватил Виктор.

Но Марк не почувствовал нескрываемого сарказма и подхватил мысль:

— Да-да, на суше! Конечно, морские баталии так же прописаны. Но их мало и флотоводцы очень нерешительные. Никакого размаха, почти все сражения ограничены Северным морем.

— Мне не нравится, — решительно высказался Виктор, — этот мир таков, какой он есть и незачем придумывать другой, тем более такой… страшный и ненормальный.

— Большинство читателей с вами не согласились, — жизнерадостно ответил корректор. — Тиражи были миллионные, и автор написал продолжение. Вот над первой книгой нового цикла я и работаю.

— «О, сколько нам открытий чудных…», — процитировал Таланов.

— Вот именно, вот именно. Теперь на первый план выходит Иосиф Джугашвили, только здесь он носит псевдоним «Сталин».

— Откуда же он взялся, — удивился Виктор, — ведь если «там» прогремела революция, развернуться «дети Бориса-Реформатора» никак не могли?

— Возвысился сам. Так сказать, силой природного таланта, — в тон ему отозвался собеседник, — а теперь самое главное…

Он сделал драматическую паузу, Виктор выжидающе приподнял бровь, теперь уже не надо было изображать интерес, удивительная история захватила его.

— Во-первых, — начал корректор, польщенный вниманием, — Джугашвили-«Сталин» носит френч и сапоги…

Таланов фыркнул.

— Во-вторых, он усат…

Таланов ухмылялся уже открыто.

— И, в-третьих… — Марк понизил тон, и Виктор приготовился к кульминации, убедившись, что внимание собеседника принадлежит ему целиком, корректор выдал финальное. — Он курит трубку!

Взрыв смеха сотряс купе, вплетаясь в тихую трель звонку. Автопоезд замедлял ход, слегка раскачиваясь на рессорах и поскрипывая тормозами, приближаясь к станции.

— Да, на этот раз фантазия явно изменила писателю… как его… Терентьеву, — сказал Виктор, собирая свой небогатый багаж — всего две сумки, старые и сильно потертые. — Спасибо, вы не дали мне заскучать. Хорошая поездка получилась!

— Всегда к вашим услугам!

— До свидания, может быть, еще увидимся.

С минуту, пока поезд не исчез за поворотом, Виктор просто стоял на перроне, в свете единственного фонаря, вдыхая свежий чистый воздух из которого стремительно исчезал газойлевый «аромат».

И все-таки хорошо, что «Экологический Кодекс» запретил двигатели внутреннего сгорания в городах и прилегающих зонах, подумал он. Паромобили это конечно неудобно в сравнении с авто, но с другой стороны — необходимость нажать на кнопку и ждать минут пять-семь пока не заработает змеевик — небольшая плата за чистый воздух и здоровье.

А теперь домой.

Он пошел вдоль перрона к спуску, ведущему к лесной тропинке, автоматические фонари включались и послушно выключались, освещая его путь до лестницы.

* * *

Виктор вновь вспомнил разговор с редактором в кабинете отца, который держал портрет покойного «Железного Канцлера» на рабочем столе, на самом видном месте в качестве назидательного примера — как должно работать. Самая известная фотография, черно-белая, сделанная в начале пятидесятых. На ней Джугашвили чуть исподлобья, склонив голову, смотрел в объектив из-за рабочего стола — с неизменным хитрым прищуром, в неизменном костюме-тройке, со щегольской бородкой («под козла», как ерничали многочисленные недоброжелатели). И, конечно же, без глупой трубки, но с мундштуком из слоновой кости с серебряными накладками — подарком президента Конфедерации.

Виктор добрался домой быстро и без приключений. Впрочем, приключениям здесь взяться было неоткуда, район был застроен еще в двадцатых, во время «великой Ульяновской стройки», сейчас двух- и трехэтажные дома были заселены главным образом «средним классом», руководителями среднего звена и высокопоставленным земским чиновничеством.

Виктор не ждал, что в половине пятого утра кто-то еще будет бдить и собирался тихо прилечь хотя бы на пару часов на диване в гостиной. Но отец еще не спал, свет в его кабинете в мансарде Виктор заметил издалека.

Савелий Сергеевич, председатель правления «Таланов и партнеры» встретил его как обычно — со сдержанным радушием, которое постороннему могло бы показаться холодным. Но Виктор хорошо знал отца, в его глазах он прочитал не только радость, но и тяготы. Старик попытался, было, отнекиваться. Но Виктор сел в кресло и заявил, что не сдвинется с места, пока не получит ответ, потому что семья они или где?

* * *

— Вот смотри, сын… — отец потер ладони, собираясь с мыслями. В свете лампы черты его лица заострились, придав сходство с ястребом. — Ситуация получается следующая…

Он вновь умолк на мгновение, собираясь с мыслями. Виктор терпеливо ждал, наконец, Таланов-старший заговорил, и на этот раз речь его лилась быстро, но четко и ясно.

— Когда только начиналась кампания по освоению мелководных промыслов, мы сильно пролетели, решив, что это все преходяще и несерьезно. Мы вложились в рыболовство и комбинированные суда «парус-дизель». Впрочем, ты это наверняка помнишь…

Виктор молча качнул головой в утвердительном жесте. Да, это время он помнил хорошо. Отец тогда летал, словно на крыльях, воплощая в жизнь свою давнюю мечту, на которую откладывал и копил едва ли не с детства.

— … и таким образом мы упустили момент, когда можно было просочиться на развивающийся рынок за копейку. Уже через три года промыслы моллюсков показали себя очень перспективными в коммерческом плане, мы так же кое-что заработали и хотели расширить вложения, но к тому времени Фонтейн уже фактически монополизировал отрасль.

— Я слышал, у «Трех Ф»[3] сейчас большие проблемы, — аккуратно вставил Виктор, — на них насела Межконтинентальная Комиссия.

— Да, антимонополисты-пищевики плотно занялись старым пиратом. Он все-таки человек из прошлого, и там где «Таггарты» вывернулись, Фонтейн сядет на мель. Но это время, такие расследования ведутся годами. — Савелий Сергеевич помолчал и закончил резко, жестко. — А у нас этих «годов» нет.

— И куда же они делись? — полюбопытствовал сын. — Я не член правления, но понял, что все идет вроде бы неплохо… Или ты стал подделывать отчетность на старости лет?

Лицо Таланова-старшего исказилось, и сын понял, что сморозил глупость.

— Прости, пап, прости, — виновато и неловко сказал он.

Привстав, Виктор перегнулся через стол и неловко, с грубоватой нежностью хлопнул отца по плечу.

— Да ладно, — сказал отец, накрывая сыновью ладонь своей. Высохшие узловатые пальцы на мгновение соприкоснулись с мощной дланью Виктора, сжали в коротком, но не по возрасту сильном пожатии. — Садись.

— Нет, отчетность я не подделывал, — продолжил он, дождавшись пока Виктор сядет вновь. — Все проще и сложнее. Азиаты с их «объединением»[4] наконец то доросли до серьезных флотов. И, что самое печальное, они намерены вывести в океан суда на дизельном ходу, без комбинированных установок с парусами.

— Дорого, — скептически заметил Виктор.

— Вот и мы так же думали, — ответил Савелий Сергеевич. — Но оказалось, что азиаты умеют считать деньги лучше нас. Большие расходы на топливо они намерены покрыть и перекрыть за счет большей оборачиваемости походов. И, судя по всему, они не прогадали.

— Что из этого следует? — по-военному кратко спросил Виктор.

— Ничего хорошего. Сейчас их верфи полностью загружены, кроме того, китайцы сделали очень большой заказ британцам. Морские дизели, ступенчатый контракт на семь лет, страховка в «Ллойд-Петров», серия поставок с ремонтом и прочий набор. Повезло англичанам, учитывая, как их трясет все последнее десятилетие, когда «Таггарт» вытеснили «Королевское минеральное сообщество» с рынка «мокрых» металлов.

Он потер виски, собираясь с мыслями, сын терпеливо ждал понимая, как тяжело говорить отцу на такую болезненную тему.

— В общем, в ближайшие годы рынок океанического рыбопромысла для таких как мы закроется. Конкурировать с американцами и траулерами Демидовых-Корсаковых мы еще могли, но теперь конкуренция вышибет всех малых и скромных. Пора сворачивать дело.

— Есть мысли, куда уходить?

— В том то и дело, сын, в том то и дело. Есть. У меня хороший знакомый в министерстве морхоза, он с полгода назад шепнул на ухо, что наши наконец то собрались подвинуть Фонтейна и норвежцев. Искусственные острова, моллюски в многоярусных комплексах, новые модифицированные образцы с фантастическим богатством протеина и прочих витаминов — французские генетики постарались. Что самое главное — в новом товариществе будет почти двадцать пять процентов вложений Дома.

Виктор приподнял бровь. По давно сложившейся традиции, ведущей начало еще от Константина Первого, долевое участие императорской семьи фактически означало государственную гарантию дела. Дом получал свои доходы, направляя их на «благотворительные нужды». Фактически это была еще одна форма государственного финансирования целевых программ, преимущественно образовательных. Понятно, что Дом очень тщательно отбирал проекты достойные своего участия, и если бы Таланов-старший смог попасть в заведомо узкий круг допущенных к такому делу, это сулило очень хорошие перспективы.

— Да-да, — повторил Савелий Сергеевич, с видимым удовольствием отвечая на невысказанный вопрос сына, — четверть. Мы конечно не очень велики, но хорошая репутация, хорошая деловая история, «патриотический список» потребителей только отечественного. Все это помогло, нам удалось попасть в круг соучредителей, не в «первую очередь», конечно, но это уже не столь важно.

— Так в чем беда? Деньги?

— Да. Очень большие.

— Сколько?

— Тебе столько не собрать и не занять. Поверь мне, — невесело ответил отец. — Но мы решили и эту задачу. Договорились с исландцами о продаже практически всех наших кораблей за умеренные деньги. Остров не богат, экономичные рыболовы с парусным ходом им в самый раз, а мы не ломили цену. Даже еще немного заработали сверх установленного, потому что сделка в евромарках и прогон через Рейхсбанк позволит немного сыграть на курсе к рублю. Оплата за корабли, игра на курсе плюс небольшой заем в банке под гарантию деловой репутации и грабительские проценты от будущих доходов, вот и набралась нужная сумма.

— Так в чем беда? — искренне удивился Виктор, — пока я вижу, как ты опять все объехал на хромой козе.

Отец против воли улыбнулся, услышав свой же любимый оборот из уст сына.

— В том то и дело, что все складывалось удачно. До вторника, то есть до вчерашнего дня. Комиссия приняла флот, заключение более чем благоприятное, покупатель должен был перевести деньги, единовременной выплатой. Но подтверждения от банка нет.

— Они оказались?

— Неизвестно. Они просто молчат.

Виктор почесал переносицу мизинцем, добросовестно осмысливая услышанное.

— А как это возможно? — спросил, наконец, он, не придумав ничего лучшего.

— Если бы я знал, — желчно ответил Савелий Сергеевич. — Покупатели просто молчат. Причем даже их представители в Германии и в нашем порту не смогли связаться с патронами. И если мы не проведем сделку в течение трех дней — займа не будет, соответственно не будет и участия в ракушковых фермах, чтоб их…

— Телефон, изограф, заказ радиопереговоров напрямую, — с ходу перечислил Виктор возможные варианты.

— Все пробовали, или ты меня за дурака держишь? — терпеливо разъяснил отец. — Здесь завязаны многие интересы, в том числе и того хорошего человека, который подсказал идею и лично поручился за меня перед товарищем министра морского хозяйства. И получается, здесь дело не в нас, и не в какой-то прихоти, Остров вообще не отвечает на запросы и не выходит на связь. Можно конечно предположить, что донные кабели пострадали от какого-нибудь катаклизма, но молчит и радио.

— Мистика какая-то, — искренне удивился Таланов-младший. — Невозможно такое.

— Невозможно, — согласился старший, — но случилось. Грешат на циклон и электромагнитную бурю, там вроде шторм и какие-то странные помехи, очень мощные. Но нам от этого не легче.

— И теперь ты отправляешься лично.

— Да. У меня три дня, затем кредитное соглашение перестанет действовать, и можно будет сливать воду. Новое мы оформить просто не успеем, евробанкиры медленны на руку, товарищество закончит оформление «второй очереди» раньше. Так что гиропланом до Москвы, там на скоростной дирижабль и с пересадкой в Осло прямиком туда, в Рейкьявик. Должен успеть и еще останется время, сейчас заработала новая пассажирская линия через океан, эти новые тепловые «пузыри», которые похожи на бумеранг.

— «Летающее крыло», — подсказал Виктор.

— Да, вроде так, они делают почти четыреста километров в час. Надеюсь, что в полете меня застанет радостное известие о том, что наши проблемы решены. Иначе нам останется только привольное житье рантье.

— Ладно, пап, не грусти, — Виктор не очень понимал, какие правильные и одобряющие слова нужно говорить в такой ситуации, но искренне постарался утешить отца. — Не может такого быть, чтобы сломалось все и сразу. Три дня — это три дня, я думаю, ты услышишь хорошие новости уже в пути. Ну а если все-таки что-то пойдет не так…

— Хм… — Таланов-старший скривился. — Сын, ты меня прямо воодушевляешь!

— Пап, я же военный, нас учат, что побеждает не тот, кто планирует, как хорошо он распорядится победой, а тот, кто тщательно продумывает, что он будет делать, когда все пойдет наперекосяк.

— Вот на что идут наши кровные денежки, — через силу, но все же улыбнулся Савелий Сергеевич. — Наша доблестная армия учится проигрывать…

— Нет, она учится побеждать, — Виктор решил ковать железо пока горячо, старательно отвлекая отца от невеселых мыслей. — Тот, кто готов к поражению — не боится его. В неспокойное время живем, с конфедератами все совсем не весело.

Савелий Сергеевич встал, чуть потянулся, покрутил кистями, разгоняя кровь.

Сумрак, заполняющий кабинет поблек, темень за окном заиграла новыми оттенками серого и черного, разделившись на уровне горизонта тончайшей нитью алого.

— Рассвет близится, — сказал отец, по-прежнему стоя. Он смотрел в окно, и на лице его, быстро сменяя друг друга, проходили выражения усталости, печали, затаенного гнева. Словно карты тасуемые руками опытного фокусника.

— А что там у вас? — неожиданно спросил он. — Армия стоит на страже?

— Как всегда, папа, как всегда, — дипломатично ответил Виктор. — Он хорошо понимал, что на самом деле отец беспокоится о нем лично, но, понимая специфику работы сына, облекает вопрос «как дела» в дипломатичную форму. — В Африке неспокойно, конфедераты наращивают флот, англичане цепляются за прежние заслуги. Все как обычно.

— И какие… перспективы? — по-прежнему как бы отстраненно продолжил Савелий Сергеевич.

— Как всегда, мы всех побеждаем, — с этими словами Виктор тоже поднялся и обнял отца, чувствуя через ткань пиджака, как похудел старик.

— Ты тоже всех победишь, я знаю и верю, — очень тихо сказал он, почти прошептал. — Если тебе понадобится моя помощь — только скажи. А если не получится… У меня тоже есть пара хороших знакомых среди экономических контрразведчиков, они посоветуют, куда вложить деньги. В Южной Африке хорошие перспективы. Не все же на океане зарабатывать, на суше тоже есть много интересного.

— Спасибо, сын, спасибо, — Савелий Сергеевич так же крепко сжал сына в объятиях, все еще не по возрасту крепких. — Мне тебя не хватало.

Он решительно отстранил младшего и с пару мгновений всматривался в лицо сына. Казалось, только вчера держал на руках крошечный сверток со слабо плачущим младенцем. Но это было тридцать лет назад, и теперь сын — капитан воздушного десанта Империи, элита вооруженных сил, боевой офицер, который никогда не рассказывает, чем занимался на службе и не имеет права хранить дома награды, а это о многом говорит понимающему человеку.

И пусть все корабли сгорят, деньги обесценятся, и океан обмелеет, у него есть сын, которым можно и нужно гордиться, а значит, жизнь уже прожита не зря.

За окном, в темном небе прошелестел моторами, мигая посадочными огнями гироплан.

— Я пойду, — решительно сказал Савелий Сергеевич, — не провожай, не люблю я этого.

— Я помню, — в тон ему отозвался сын, — иди.

Виктор стоял у окна и смотрел, как высокая, подтянутая фигура отца прошла по едва освещенной дорожке, в плаще и с чемоданчиком в руках, к калитке.

Отец, папа, милый и родной человек. Тот, кто не бросил сына, болезненного и слабого, переболевшего всеми мыслимыми детскими болезнями. Тот, кто всегда находил время и любовь для мальчика, подростка, юноши

Я тебя жду, — тихо, одними губами сказал он, — Возвращайся скорее из своей «молчащей Исландии».

Глава 3. Прерванный отдых

Старею, подумал Гордей Лимасов перед зеркалом, насупив брови. Повернулся к гладкой зеркальной поверхности левой щекой, провел ладонью по намечавшейся щетине. Затем повторил те же действия с правой половиной лица. Бриться, как всегда, не хотелось, и Гордей в который раз задумался, а не отпустить ли ему бороду?

С вздохом он раскрыл бритву, проверил остроту лезвия подушечкой большого пальца и начал священнодействовать над кисточкой и пеной. Все эти современные пасты, растворяющие щетину, здорово раздражали лицо, а от обычных бритв кожа еще и облезала как после обморожения. Впору было задуматься над процедурой длительной депиляции, но с его точки зрения это было как то… не по мужски.

Разогретое под струей горячей воды лезвие скользило легко и почти незаметно, оставляя за собой младенчески-розовую кожу без единого волоска. Нелюбимая, но привычная процедура успокаивала.

Лимасову было тревожно и непривычно. Непривычно оттого, что впервые за четыре года время близится к десяти утра, а он не на службе. Гордей настолько привык к ежедневной рутине, что сам факт отдыха воспринимал как явление необычное и в чем-то даже подозрительное. Несмотря на то, что внеплановый отпуск, взятый им по настоянию начальства, длился уже третий день, он никак не мог привыкнуть к новому распорядку. Точнее, к полному отсутствию распорядка.

Протирая лицо душистыми салфетками из саморазогревающегося контейнера с вездесущей маркой «парфюм от Котляровского» он привычно еще раз прокрутил в голове события предшествующей недели. Вызов в начальственный кабинет, развернутый доклад по «Исследованию» и текущим делам, далее как обычно, предельно краткое и деловое обсуждение. А затем неожиданное предложение наконец то отдохнуть. Причем сделанное таким тоном, который проигнорировать никак нельзя. Он и не игнорировал, просто заказав секретарю «организовать что-нибудь». Даже не понадобилось как-то особенно перепланировать дела, Лимасов гордился, что в его конторе все работает как часы.

Словно отзываясь на его мысли, в зале гостиничного номера мелодично пропел именной «брегет» с дарственной надписью Самодержца — самая ценная вещь, что принадлежала Лимасову. Награда редкая и бесценная, не просто часы с рядовой штампованной надписью, а именной хронометр с ручной гравировкой.

Десять часов, время утреннего доклада. Но доклад сделает его первый заместитель, так же как вчера, позавчера, так же завтра и еще три дня подряд. Его же дело — выполнять указание вышестоящей инстанции и предаваться отдыху.

— Дорогой, время завтрака, — пропел из спальни женский голос, приятный и слегка тягучий, томный. Как «Сироп-экстра» Шустова, что добывается из особых глубоководных водорослей с непроизносимым названием. Стоит безумных денег, употребляется буквально «на кончик языка», потому что стоит хоть в малости не рассчитать дозу и божественный аромат будет забит приторной сладостью, как у дешевой патоки.

— Иду, — отозвался он, снимая последнюю салфетку, придирчиво взглянул в зеркальную гладь еще раз. Из сверкающего под яркой лампой зеркала на него смотрел мужчина между сорока и пятьюдесятью, мощного сложения, но с несколько грузноватой фигурой начинающей расплываться от долгой кабинетной работы. Щеки слегка обвисли, умные глаза по-поросячьи спрятались в узкие щели между надбровными дугами и мешками нижних век.

Лимасов прижался лбом к прохладной поверхности зеркала, стиснул ладонями края изящного умывальника стилизованного под раковину какого-то экзотического моллюска. Сжал зубы и усилием воли постарался выбросить из головы ростки неуверенности.

У меня все хорошо, моя карьера безоблачна, я ценим Самим, еще далеко не стар и относительно здоров, насколько это возможно с моей работой и образом жизни. Мой отдых вполне неплох, и я знаю, что в мое отсутствие все будет идти заведенным порядком.

Но почему мне так тревожно?..

— Иду, — повторил он.

Накинув вышитый халат на голое тело, Лимасов вышел в зал, поводя широкими плечами — халат был самую малость тесноват для его габаритов гиревика-призера. Большая комната обставленная в бежево-кофейных тонах располагалась на углу гостиницы и давала отменный обзор сразу на сто восемьдесят градусов, открывая панораму чуда природы и человеческого гения.

Еще десять лет назад Малореченское было небольшим городком на побережье Черного моря, самодостаточным и в общем бесперспективным с точки зрения настоящих денежных мешков. Здесь не было ни близлежащих торговых путей, ни больших морских промыслов, ни особых достопримечательностей. Только невысокие горы, много зелени, воды, солнца и чистого воздуха, но этого добра в мире вполне хватало. Что взбрело в голову старику Корсакову теперь уже, наверное, никто не скажет. Но неожиданно для семьи, директората и акционеров восьмидесятилетний старик, миллионщик и патриарх старшей ветви Демидовых-Корсаковых решил прибавить к традиционным занятиям семьи еще и курортное дело. Подобно своему старому товарищу и учителю, покойному министру коммуникаций и индустриального планирования Ульянову, он изрек, что «здесь будет город-сад»[5], и на месте тридцатитысячного поселения вырос курортный комплекс мирового уровня со всей необходимой атрибутикой включая собственный авиапорт.

«Чудит старик», говорили скептики, акционеры требовали ревизии и смены руководства. А затем в один прекрасный день Его Императорское Величество, устав от трудов праведных на благо державы и ее многонационального народа изволили посетить новый курорт и остаться на нем на целых три дня. Константин Второй поднимался в небо на дирижабле обозрения, спускался в глубины на круизной субмарине и даже отобедал в подводном ресторане под невидимой защитой двухсотметровой сферы из армостекла. Небрежные каракули императора стали первой росписью в книге посетителей, а Малореченское — первым курортом страны. И если в начале строительства проекту предрекали скорый и неминуемый крах, то ныне это было модное место отдыха сливок общества, Малореченскому смело пророчили славу таких монстров как испанская Валенсия, Гавана или вольный Барнумбург.

Выйдя на лоджию, Лимасов расслабленно положил широкие ладони на полированные поручни, осматривая пейзаж и планируя, чем заняться сегодня. Яркое солнце заставляло щуриться, но идти за солнцезащитными очками было откровенно лениво.

Анна вышла к нему, невесомыми шагами, красное платье-сари легко ниспадало вдоль ее фигуры, слегка колеблемое ветерком с моря. Она протянула ему стакан до краев наполненный чем-то оранжевым, словно солнце искупало свой лучик в цветном стекле с соломинкой.

— А ты? — спросил Лимасов, с удовольствием потягивая напиток, какой-то непонятный сок со специфическим кисло-сладким привкусом.

Вместо ответа она провела ладонью по его груди, длинные тонкие пальцы скользили по ткани «под шкуру ската», чувственно подрагивая.

— Идем завтракать, — с этими словами она улыбнулась и покинула лоджию, тяжелая копна угольно-черных волос покачивалась в такт ее шагам.

Лимасов чертыхнулся про себя. Конечно, на дворе конец пятидесятых, время раскованности и эмансипации, женщина вполне может выйти на улицу в платье немногим выше колен и даже принять подарок не от жениха или обрученного. И все же раскованность и непосредственность его новой, скажем так, знакомой, все равно достаточно регулярно ставили его в тупик. С другой стороны, так было гораздо интереснее.

Поставив стакан на широкие перила, он проследовал за ней в залу, где на низком кофейном столике дымился завтрак на одну персону, по американскому образцу — свежеподжаренный ломтик хлеба с нарезкой тунца под особым соусом из ламинарии. Сочетание немного непривычное, но вкусное. Тунец был родной, выловленный отечественными рыболовами. Помимо роскоши и комфорта Малореченский курорт славился тем, что подавал кушанья, приготовленные исключительно из продуктов выращенных или добытых строго отечественным производителем. Поначалу это было необычно, теперь же стало престижным.

— Присоединишься? — спросил Гордей, усаживаясь на низкую банкетку.

— Нет, я не голодна, — ответила она, включая новостник. — Завтракай, у нас на сегодня много интересного.

С этими словами она растянулась прямо на ковре, положив голову на сгиб локтя. Лимасов снова залюбовался ей — клубок изящных изломанных линий и контрастных цветов — черные волосы, красное платье, молочно-белая кожа. Его спутница не выносила загар и первым подарком, что он сделал ей, была соломенная шляпа с огромными полями.

Новостник с тихим гудением разогревался — дорогая эксклюзивная модель от «В.О.Т.»[6], ламповая, с большим прямоугольным экраном и без привычной линзы. В Малореченском стояла мощная антенна, принимающая новостные телевизионные передачи со всего северного полушария, все семь. Можно было ловить Европу и даже конфедеративные «World News» с синхронным переводом, но Анна выбрала официоз из официозов — «Мировые события» Петроградской государственной визографической станции.

Стремительно распространяющуюся моду на движущиеся картинки и новости Лимасов не одобрял, сравнивая с чумовым поветрием, а сами агрегаты называл не иначе как «дуроскоп». Главным образом потому, что по долгу службы узнавал свежие новости раньше любого визорепортера, причем в оригинальном, не кастрированном цензурой и «форматом» виде. Но подруга, во всех прочих отношениях вполне взрослая и современная (даже чересчур современная!) женщина, любила «дуроскоп» как ребенок сладости, поэтому Гордей укрепился духом и вернулся к завтраку. Хорошо прожаренные ломтики тунца хрустели на зубах, а новостник в меру назойливо просвещал краткой сводкой, предваряющей развернутый выпуск с репортажами.

«Таланов и Партнеры» распродают корабли, готовясь уйти в промыслы моллюсков… Новый виток обострения в Африке, прямые столкновения между пророссийскими прогрессивными силами и наймитами враждебных сил. Ну, это иносказание понятно, только-только наметилось пусть слабенькое, но потепление во взаимоотношениях двух великих держав… Президент Конфедерации выступил в Конгрессе с предложением об отмене некоторых положений «Свода благонравной морали девушки из общества»… Рекордные уловы в Тихом океане… Манифестации во Франции, профсоюзы требуют сокращения рабочего дня… Японцы и австралийцы делят рыболовецкие районы восточнее Марианских островов… Значительный прорыв в исследованиях методов и приемов глубоководных погружений, дыхательные жидкостные смеси, обогащенные кислородом. Перспектива отказа от тяжелобронированных скафандров, как подключаемых, так и автономных… В Государственную Думу внесен новый законопроект о правах латифундистов и промышленников в части заключения трудовых договоров, Союз Отечественного Крестьянства и Профсоюзное Объединение выражают протест, ожидаются сложные прения по болезненному вопросу…

Лимасов закончил с тостами и с удовольствием потягивал ароматный кофе.

Так, а вот это уже интересно, опять серьезная авария на «Экстазе», третьей базе подводного комплекса, многоцелевого «осьминожника»[7] Джейсона Райана, ныне перекупленного «Таггарт океаник». Жертв нет, график монтажа новой рудной платформы смещен на месяц.

По долгу службы Лимасов был очень хорошо осведомлен относительно этого события и был удивлен, как вообще сия новость попала на экран, учитывая обстоятельства и предысторию.

Планы консорциума под предводительством «Таггарт» были грандиозны и требовали всего самого лучшего, в том числе и новые русские батиплатформы серии «Гвоздь» способные работать на глубине до восьми километров — немыслимая еще несколько лет назад возможность, открывающая головокружительные перспективы. Многие, и Лимасов, в том числе полагали, что этот проект не только очень прибыльное мероприятие, но и последний гвоздь в крышку гроба британской подводной индустрии.

Было что-то глубоко парадоксальное и мистическое в том, что страна, провозгласившая своим девизом «владеющий морем — повелевает миром» буквально «проспала» океаническую революцию последней четверти минувшего века. Европа, объединенная вторым Бонапартом, расколотая третьим, вновь собранная Бисмарком и Айзенштайном. Конфедерация, окончательно освободившаяся от колониального статуса. Россия, подстегиваемая суровыми реформами Андрея Первого, Жестокого. Люди этих стран словно открыли глаза после долгого сна и увидели новый мир, океан — кладовую минерального сырья, углеводородов и продовольствия. Это был опасный, но вместе с тем притягательный мир, безжалостный к неосторожным, но обещавший сказочные богатства и возможности. Тонули первые субмарины, штормы уничтожали буровые вышки, гибли исследовательские станции, затопленные из-за просчетов и ошибок.

Море ничего не давало даром, но щедро вознаградило упорных.

Получив новый импульс, индустриальные машины Большой Тройки двинулись вперед семимильными шагами, понемногу обгоняя упустивших свой шанс англичан. И никакие усилия уже не могли сократить отставание — слишком велик оказался разрыв. Репутация и престиж Альбиона покатились под откос с головокружительной скоростью.

Десять лет назад «Пар и газойль» Дзержинского-младшего, крупнейший в Империи производитель транспортных паро- и дизелевозов, объединился со «Сталепрокатными мануфактурами» Гогенцоллернов в проектировании и строительстве единой транспортной сети связывающей континент. И вытеснил британцев с рынка тяжелого машиностроения. А в минувшем году англичане полностью потеряли позиции в мировой добыче шельфовых руд.

Закат британского величия был близок и обещал стать безрадостным. Поэтому сообщения о серии странных происшествий и катастроф на подводных объектах Конфедерации, России и Пангерманского Союза, удивительно похожих на тщательно подготовленные диверсии, фильтровались цензорами по обе стороны Атлантики. И события эти привлекали самое пристальное внимание многих организаций, как государственных, так и частных.

Резкий звук вырвал его из раздумий. Анна снова хлопнула в ладоши, озорно глядя на него сквозь прядь, выбившуюся из прически и изящным завитком опустившуюся на щеку.

— Не спи!

— Я не сплю, я просто задумался, — улыбнулся он в ответ. — Твой новостник навевает на меня скуку и апатию.

— Так долой нечестивый механизм!

Щелкнул выключенный аппарат.

— Идем? — весело спросила она. — Я хочу купаться и веселиться!

— Безусловно. Купаться, веселиться, а вечер мы встретим в «Гроте», — подхватил он. — Когда там включают внешние прожектора — подводный мир становится просто невероятным. Ты увидишь сама, купол как будто заключен в огромный изумруд, так преломляется свет. А еще мы завтра закажем автобатисферу и ночную экскурсию на глубине…

Телефонный звонок прервал их, небольшой подвесной аппарат, закамуфлированный под панцирь фантазийного краба, разразился мелодичным перезвоном колокольчиков — раз, другой — и замолк.

Анна капризно надула губы.

— Надеюсь, это ошибка, — совершенно искренне сказал Лимасов. Снедающая его тревога потускнела, отодвинулась на второй план, теперь ему действительно хотелось отдыхать. Веселиться беззаботно и безмятежно, пусть всего пару дней, но от всей души.

Телефон снова зазвонил, Лимасов снял трубку.

— Срочные дела, — произнес безликий мужской голос, Гордей узнал своего секретаря. — Не терпит отлагательства. Транспорт на стоянке номер три. Руководство товарищества ждет вас, необходим срочный анализ финансовых потерь из-за событий связанных с «Экстазом». Я позабочусь обо всех местных счетах и формальностях связанных с вашим убытием.

— Да, — кратко ответил Лимасов и положил трубку.

От Анны не укрылась резкая перемена в лице и всем облике друга и любовника. Он сдвинул брови, крепко сжал челюсти, энергично махнул рукой.

— Вот и конец моему отпуску, — печально-сдержанно сообщил он.

— Ты обещал! — разочарованная женщина отвернулась от него, совершенно мужским жестом заложив руки за спину.

Черт с ним, подумал Лимасов, одну минуту я могу потратить на личное, но только минуту. Он подошел к ней почти вплотную и нежно, но вместе с тем крепко обнял за плечи, прижал лицо к ее душистым волосам, вдыхая едва ощутимый аромат хороших духов.

— Милая, я ведь говорил, есть я, и есть моя работа. Работа дает мне высокое положение, без которого мы вряд ли встретились бы. И мое свободное время и желания заканчиваются там, где начинается служебный долг. Я должен вернуться, руководство нашей фирмы нуждается во мне. Обещаю, что как только закончу, мы уедем в настоящий отпуск без телефонов, службы и неуместных вызовов. Честное-пречестное слово.

Она повернулась к нему быстрым, гибким движением.

— Я понимаю… — голос ее был тих и печален. — Но ведь от этого сейчас не легче…

* * *

Лимасову хватило пяти минут, чтобы полностью собраться и покинуть отель. Неразговорчивый водитель вел служебный авто, ловко и быстро, но без ненужного лихачества обгоняя разноцветные паромобили на широкой ленте дороги к авиапорту.

Гордей сидел на заднем сидении, сохраняя привычную маску сосредоточенной сдержанности, но, чувствуя, как вновь проснувшаяся тревога все шире заполняет душу. «Руководство товарищества», «срочный анализ», «финансовые потери» — знакомые кодовые выражения.

Должно было случиться что-то невероятное, сверхважное и крайне опасное, чтобы Император личным приказом вызвал из первого за три года отпуска самого молодого в истории России начальника Особого Департамента при канцелярии Его Императорского Величества[8].

* * *

— Все идет успешно. Дифазер работает в штатном режиме.

Координатор задумчиво устремил взор вдаль, поверх зданий комплекса Земельных Управлений. Красивые шестиугольники Управлений, похожие на пчелиные соты, высились среди зеленого моря Национального Парка. Лишь легкая усмешка слегка тронула его губы, но трое, сидевшие за очень узким, вытянутым столом в его кабинете этого видеть не могли.

— Дифазер работает, — повторил начальник проекта «Прорыв», словно сам не верил в сказанное. — Расход энергии… — он запнулся, не решаясь говорить далее, но все же собрался с силами и закончил, — как мы и предполагали, огромный, превышает ожидаемый порог почти в два раза. Цикличность так же гораздо длиннее, но единожды открытый канал на всей верхней амплитуде устойчив и предсказуем. Сбои имеются, но они просчитываемы и укладываются в допустимую погрешность.

— Ударная группа номер один прошла без потерь, — коротко дополнил начальник Военно-морского Штаба. — Весь запланированный объем заданий первого этапа выполнен, комплексный радиоперехват подтверждает, что нас не ждали. К сожалению, полное инкогнито сохранить не удалось, точка перехода оказалась в опасной близости от их морских трасс. Но это уже не имеет значения. Внезапность полностью достигнута, ненужные свидетели оперативно уничтожаются в установленном порядке.

— Перспективы? — негромко спросил Координатор.

— В точности согласно утвержденной директиве — сказал третий, человек в черной форме Братьев По Оружию, без знаков различия и наград. Лишь Крест Чести и Верности на алой ленте переливался бриллиантовым блеском у высокого воротника мундира. — Нечистая раса, низшие народы. В соответствии с заветами Первого Вождя, внутренняя, природная отсталость и патология находят отражение и в отсталом техническом развитии. Им нечего противопоставить нам.

— А наши… — губы Координатора скривились в тонкой брезгливой усмешке, — …друзья?

— Выполняют свои обязательства в полном объеме.

Ученый и Брат синхронно улыбнулись, шутка Вождя Нации и в самом деле была весьма оригинальной — предположить, что представитель низшей расы может стать «другом»…

Лишь Морской штабист сдержал гримасу недовольства. Неужели снова все достанется Объединенному Командованию Вооруженных Сил? Или, что еще хуже, Собратьям, нерасчетливым мясникам в черном? Черт возьми, как это несправедливо! Ведь именно Флот стал тем самым всепобеждающим инструментом, что увенчал победой многолетний и невероятно тяжелый очистительный поход Нации по земному шару. Именно Флот сокрушил заокеанских врагов, самых упорных, самых опасных из всех, что осмеливались бросить вызов Нации. И если пришло время новых свершений, именно Флот должен идти в авангарде нового Похода, разве не так? Определенную надежду внушал тот факт, что здесь, перед Координатором сидит именно он, а не начальник ОКВС[9]. Но с тем же успехом глава Державы мог просто вести очередной раунд межведомственной борьбы, демонстративно приближая, а затем отталкивая фракции и группировки.

Координатор все так же смотрел вдаль, теперь уже на Арку Победителя, крупнейший в мире архитектурный ансамбль, последнее творение великого Губерта Цахеса. Еще в детстве, лишь мечтая о будущих свершениях, приличествующих юному воспитаннику «Замков чести и верности», он любил смотреть на Арку, особенно на скульптурную группу, венчающую монументальное сооружение. Разумеется, он отдавал должное исполинской силе и мощи Истинного Человека, но в отличие от сверстников более всего ему нравилась фигура антагониста. Цахес совершил невозможное, то, что было не под силу смертному, в пятидесятиметровой фигуре повергнутого на колени недочеловека он собрал воедино в законченной, гармоничной композиции все пороки низших рас. Косматые волосы, почти животная грива, падающие спутанными прядями у висков на кованый ошейник, скуластое лицо вырожденной формы с узкими косящими глазами, отчетливо выражающими дегенеративную пародию на разум. Слабые мускулы, впалая грудь и деформированный торс. Недочеловек был отвратителен, но в его убожестве и уродстве была своя красота, красота вырождения и безобразия, которая придавала истинную законченность, подлинное совершенство Человеку.

Да, каждому истинному нужен свой кривой образ, порочное зеркало, в котором будут наиболее полно отражены достоинства и свершения. Такие были у его предшественников, превозмогших все преграды. Такое будет и у него, занявшего почетное место в ряду Координаторов Нации.

— Я доволен, — сказал он, наконец. — Я в высшей степени доволен!

Его собеседники замерли в ожидании.

И после долгой паузы Координатор произнес лишь одно короткое слово.

— Продолжайте.

Глава 4. Семейный человек

Таланов не спал, за пару предрассветных часов он успел подремать, и даже потихоньку умыться, но сейчас старательно делал вид, что покоится крепким сном, завернувшись с головой в тонкий шерстяной плед. Он терпеливо ждал, вслушиваясь в шумы пробуждающегося дома.

— Папа…

Ну, наконец-то. Это Дима, судя по голосу, мальчик прокрался в гостиную и занял стратегически выгодную позицию за спинкой дивана, которая позволяла и будить отца, и избежать суровой подушечной кары.

— Папочка…

На этот раз детский голос послышался совсем близко. Виктор затаил дыхание.

— Папа! — Дима явно потерял терпение и подкрался ближе к изголовью.

Виктор чуть приоткрыл один глаз и сквозь ресницы увидел знакомую и родную рожицу шестилетнего сына — сплошные веснушки, непослушные вихры и темные глаза. внимательно наблюдавшие за «спящим» отцом.

Еще немного, еще чуть-чуть…

Сброшенный плед взметнулся вверх ярким лоскутом, словно подхваченный порывом ветра, Приподнявшись на локте правой руки, Виктор быстрым движением выбросил вперед левую и конечно же промахнулся. Привычные рефлексы не подвели, ему стоило немалых усилий удержаться от того, чтобы не сомкнуть хватку на тонком мальчишечьем плече и позволить сыну выскользнуть из захвата.

— Поймаю, пополам переломаю! — трубно провозгласил он, бросаясь в погоню за ускользающей добычей. Добыча с радостным воплем пустилась вскачь вокруг дивана, но была поймана, крепко схвачена и торжественно пронесена на вытянутых руках по всей гостевой.

— Боевой гироплан пошел на взлет! Экстренный набор высоты! — сообщил отец, подбросив хохочущего во весь голос сына к самому потолку и ловко поймав.

— Здравствуй, — сказала жена, она незаметно вошла в комнату и теперь с мягкой улыбкой наблюдала за родными людьми. С той самой тихой улыбкой, едва обозначенной краешками губ, что выдает очень счастливых и очень добрых людей. И увидев эту улыбку, прижав к себе сына и чувствуя сквозь тонкую рубашку биение его сердца, Виктор окончательно почувствовал, что он вернулся домой.

Таланов-младший женился рано, вопреки воле семьи, рассчитывающей породниться с какой-нибудь семьей «старой аристократии». Желательно из тех, что сумели перейти в стан новой финансовой олигархии после реформации Андрея Первого и упразднения сословий. Но Виктор имел совершенно иные планы на собственное будущее, и удовлетворение матримониальных комплексов старшего поколения в них никоим образом не входило. Предчувствуя грядущую бурю, он запланировал краткую, сугубо светскую церемонию без всяких венчаний и празднований, все очень скромно, строго и в окружении только самых близких друзей.

Венчание должно было пройти через неделю после окончания Московского Аэродесантного офицерского училища, в ожидании первичного назначения. Он выбрал момент и сообщил родителям радостную новость накануне свадьбы.

Отец понял, так до конца и не простил, но понял. Мать не поняла, не простила и оставшиеся ей годы жизни посвятила злословию и безуспешным попыткам разрушить брак.

Даже после ее смерти Марина, ожидавшая второго ребенка, категорически отказалась переселяться в дом, где ее так скверно приняли, и Виктор не нашелся, что ей возразить. Они жили в Подмосковье, снимая меблированную квартиру, пока однажды, тихим летним вечером к ним в дом не пришел Таланов-старший, один, без предупреждения. Он подарил трехлетней внучке леденец и попросил сына оставить его наедине с Мариной.

Виктор так и не узнал, о чем Савелий Сергеевич говорил с невесткой почти час. Но после разговора жена изменила отношение к свекру и со временем даже согласилась переехать в фамильную резиденцию Талановых. Теперь двухэтажный дом красного кирпича стал оплотом сразу трех поколений семьи, возрастом от шести до шестидесяти.

— Я рада, что ты вернулся, — Марина всегда была немногословна, но в ее глазах Виктор читал гораздо больше, чем слышал в словах.

— А теперь — на посадку! — сообщил он Диме,

Боевой гироплан окончательно приземлился и сразу же начал рассказывать о том, что соседский кот залез на дерево и пришлось вызывать пожарных, в подаренной на прошлый день рождения машинке сломалась пружинка, и игрушка перестала ездить, что в новом выпуске «Механики для самых маленьких» есть чертежи парового двигателя из консервной банки для самодельных корабликов и его можно сделать, а еще соседский Витька сказал, что подключаемый скаф гораздо лучше автономного и пришлось с ним подраться, потому что…

— Рядовой Дмитрий! — сурово провозгласил Виктор.

Сын замолчал и подтянулся, поддерживая их старую игру.

— Что говорит Устав Семьи относительно ведения военных действий против сопредельных соседских государств? — грозно вопросил Виктор особым командирским голосом.

— Допускается только по особо значимым поводам… — понуро протянул Дима, глядя в пол.

— Является ли вопрос скафандров таковым?

Самым трудным было не рассмеяться, сохраняя в голосе металл, а во взгляде орлиную строгость. Марине было проще, она стояла за спиной сына, и в ее взоре плясали веселые чертики.

— Да! — воскликнул Дима, даже притоптывая ногой для большей убедительности. При этом он был до смешного похож на маленького бодливого барашка из известной сказки. — Является! Потому что его папа сказал так, а ты говорил совсем по-другому. А мой папа самый паповый!

Виктор нахмурился, стараясь скрыть за этим жестом некоторую растерянность. В самом деле, что здесь можно ответить? И капитан предпочел отступление.

— К этому вопросу мы еще вернемся, — строго пообещал он и взъерошил непослушные вихры сына, чтобы сгладить суровость тона.

— Идемте завтракать, — сказала Марина, — мальчишки… — и в одном этом слове была вся мудрость женщин всех времен, твердо знающих, что самый-пресамый суровый и могучий воин — в душе такой же мальчишка как его шестилетний сын.

Таланов слегка удивился, обычно дочь всегда встречала отца вместе с братом, но гадать пришлось недолго. Мария корпела на кухне над праздничным завтраком. Ее Виктор обнимать не стал, памятуя, что его девочке уже девять, она вошла в возраст обостренного чувства «я» и болезненной самоуверенности. Ограничился приветствием, постаравшись вложить во взгляд всю отцовскую любовь, и с удовлетворением прочитал в ответном взгляде понимание и радость.

— Садись, папа, будем есть, — сказала Мария, стараясь держаться степенно, с достоинством хозяйки семейства и повелительницы завтраков.

Столовая, издавна была главным местом в доме Талановых, командным пунктом, залом совещаний и игровой комнатой. Хотя это было очень серьезным нарушением традиций, архитектор спланировал первый этаж по новой в ту пору европейской моде — объединив обеденную залу и кухню. Получилось непривычно, необычно, нетрадиционно, но на удивление удачно и хорошо.

Именно в этой большой комнате с огромным окном во всю стену было как-то по-особому уютно и по-домашнему тепло. Здесь собирались за совместными обедами и проводили праздники, играли в настольную игру «Захват колоний» и читали по вечерам. Даже Таланов-старший, который предпочитал работать в своем большом кабинете, обставленном по последнему слову техники, включая частный изограф, вечером спускался в столовую. Там он зажигал маленький газовый камин, садился в любимое кресло-качалку, раскрывал «Вечерние ведомости» или «Бюллетень Мореводства» и пытался читать. Ему, конечно, не давали, требуя рассказать сказку, вспомнить какую-нибудь уж-ж-жасную морскую легенду или историю. Он возмущался и грозно требовал от младших Талановых порядка, призывая громы и молнии на головы неслухов и обормотов. Но Виктор хорошо знал, каким по-настоящему грозным мог быть отец и понимал, что старик счастлив.

Жаль, что сегодня старшего нет с ними, но это поправимо. Всего несколько дней и за столом соберется семья Талановых уже в полном составе, и это будет славно.

— Чем сегодня кормят голодных мужчин? — осведомился он.

— За стол, — Мария строго указала поварешкой, Виктор невероятным усилием подавил улыбку, настолько комично смотрелась его девочка в роли суровой домоправительницы.

Жена незаметно для дочери подмигнула Виктору, легким наклоном головы указывая на плиту и тумбу у плиты, заставленные кастрюлями, баночками со специями и прочей атрибутикой вкусной и здоровой пищи. И Марию, колдующую над этим невероятным кавардаком.

— Кто же это сегодня кухарничает? — показательно удивился Виктор.

— Я! Я! Я скажу! Я знаю! — Дима, конечно, был тут как тут, зная ответы на все вопросы, даже те, которые еще даже не пришли на ум этим тугодумным взрослым. — Машка вскочила ни свет, ни заря, увидела, что ты вернулся и сразу как начала рецепты искать и готовить…

Разъяренная Мария развернулась подобно фурии, все с той же поварешкой наперевес и быть бы беде, если бы мать семейства не вступила в свои права.

— Маша, тише, — с этими словами Марина опустила руку на плечо дочери, усмиряя порыв негодования. — А вы, молодой человек, ищете неприятностей, — негромко, но очень внушительно сказала она сыну.

Восстановив несколькими словами мир и любовь в кругу семьи, Марина рассадила мужчин по разные стороны стола и, накинув поварской фартук сделанный ею собственноручно из старой скатерти, помогла Марии накрыть завтрак.

Стол был хороший, знатный, Савелий Сергеевич сделал его собственноручно, когда женился и построил дом. Брак оказался неудачным, а вот стол верой и правдой служил уже много-много лет.

Виктор ощутил укол совести. Время идет, дети растут, а он видит их так редко, слишком редко… Ему повезло с семьей, особенно в наш прогрессивный век, когда рушатся старые традиции и распадается каждый десятый брак. Далеко не каждая современная девушка согласится терпеливо ждать мужа, который бывает дома от силы пять-шесть месяцев в году, а все остальное время — непонятно где, отговариваясь служебным долгом. Но изображать гарнизонную крысу у него не очень получалось. И однажды, когда Марина заметила тонкую нить шрама на пояснице, она перестала задавать вопросы о работе.

Впрочем, и он заслужил семейное счастье, когда десять лет назад не позволил родным отговорить его от женитьбы. Когда осмелился пойти против отцовской воли, и даже обещание лишить наследства не остановило его решимости связать жизнь с этой женщиной.

— Готово! — в один голос провозгласили женщины, старшая и младшая.

Виктор любовался женой и дочкой, такими красивыми, и такими похожими, даже именами. Хотя Марии было всего девять, в ней уже проглядывало то, что Таланов-старший снобистски называл «породой», а родня по линии жены — результатом хорошего воспитания.

Мария, надев ватные варежки-прихватки, с некоторым усилием водрузила на стол огромную супницу нижегородского фарфора, расписанную красными петухами и почему-то синими лягушками. К традициям в доме Талановых относились весьма вольно, подавая в страшной трехцветной посудине все, что угодно, от любимого дедова борща до сладких пирожков с ревенем, что готовила изредка навещавшая теща.

Всем видом Виктор изобразил немой вопрос, притворяться не пришлось, потому что пахло и в самом деле невероятно вкусно.

— Расстегаи, — сказала Марина, открывая крышку. Густой мясной аромат как разъяренный пират вырвался на свободу и распространился по столовой, вызывая скрежет зубовный.

— Я дома, — снова повторил про себя Виктор. — Как же хорошо быть дома…

* * *

— Итак, господа, не будем тратить наше ценное время…

С этими словами Константин Второй посмотрел на массивные наручные часы, словно желая подчеркнуть важность своего времени и недопустимость его нецелевого использования. Четверо мужчин сидевших за круглым столом в личном совещательном кабинете императорской резиденции невольно проследили за его взглядом.

Часы и в самом деле были необычны и знамениты, пожалуй, так же знамениты, как Шестерня и Колос[10] — настоящие «Budimoff» первой серии. Молва гласила, что Андрей Первый, прозванный Жестоким за суровые крестьянские реформы и расправы с нигилистами заказал их через два года после Большой Смуты и аристократического мятежа. К чести Будимова, тот выполнил заказ, изготовив изящные, классической формы часы в серебряном корпусе с гравировкой.

Естественно, Будимов не был бы самим собой, если бы не вложил в свое изделие долю едкой насмешки. При определенном угле зрения в сплетении узора на крышке часов можно было прочитать одно слово — «разрушителю». Ведь князь был одним из вождей консервативного мятежа и в свое время чудом избежал казни, бежав в Европу. Там Будимов и организовал часовую мануфактуру.

Так же Андрей не был бы самим собой, отказавшись от вызова, пусть даже в такой форме. Часы были с ним до самой смерти и, умирая от раны, на смертном одре император передал их по наследству. Так начался долгий путь служения «Будимова» императорскому Дому. В начале нового, двадцатого века часы вставили в кожаный ложемент на ремешке, и из карманных они стали наручными. Это было единственное украшение, которое традиционно позволяли себе монархи Российского Правящего Дома.

Император слегка шевельнул кистью, поправляя чуть сбившийся рукав рубашки, зацепившийся краем запонки за колесико «Будимова». Как обычно, он был в темно-синем костюме в полоску, без всяких наград и знаков.

Константин сложил пальцы домиком и поощрительно посмотрел на четверых сегодняшних гостей.

Начальник Главного Управления Генерального Штаба Империи Устин Корчевский[11], лысый, подтянутый, в старомодном пенсне, неуместном в век отмирающих очков и доступной склеропластики. Глава Особого Департамента при канцелярии Его Императорского Величества Лимасов. Начальник Особого делопроизводства при Генеральном Штабе Болышев. Министр обороны Агашев.

Корчевский поправил спадающее с тонкой переносицы пенсне, пригладил гладкую лысину с отдельными редкими пучками старческого пуха, хрустнул артритными пальцами. Константин терпеливо ждал — старый штабист всегда предварял любое сообщение некими ритуальными жестами, как бы готовясь к важной речи.

— Вести весьма тревожны… — в противовес внешности старого и уставшего от жизни человека, голос Устина Тихоновича был могуч и басист. — Перечислю кратко в порядке очередности то, что касается моего ведомства. Во-первых, со вчерашнего дня, точнее с пятнадцати часов пополудни прервана всякая связь с Исландией. Не работают проводные системы, радиопрослушивание дает «белый шум» во всем диапазоне. Это весьма похоже на крайне мощные помехи, но мы затрудняемся определить, какой аппаратурой и какой мощностью нужно обладать, чтобы так забить эфир. Строго говоря, насколько нам известно, такой аппаратуры в природе вообще не существует.

— Природный катаклизм? — деловито спросил император.

— Невозможно, — отозвался разведчик, — различные стихийные возмущения могут влиять на радиосвязь, но никакой природный эффект не может так качественно ее прервать. Чудо сие есть, однако оное должно иметь природу сугубо человеческую и техничную.

— Ясно. Что во-вторых? — кратким вопросом Константин вернул разговор в прежнее русло.

— Во-вторых, — Корчевский вновь поправил стеклышки на носу. — В северной части Атлантики, у южной оконечности хребта Рейкъянес исчезли «Гинденбург» и крейсер Конфедерации, «Аннаполис». Корабль совершал переход во французский Брест, официально для монтажа новых элементов бронепалубы по договору с Гогенцоллернами. Неофициально крейсер вез золотые слитки североамериканского стандарта на сумму около тридцати миллионов долларов. Авансовый платеж на поставки французской аппаратуры ДРЛО для дирижаблей серии «Купер».

— Наличность?.. — слегка удивился император.

— Это закрытая сделка, в обход пятой поправки к Доктрине Майкрофта. Поставки высокотехнологического оружия, а равно приравненных к таковому материалов и инструментов, — пояснил Болышев. — Балансирует на грани законного, поэтому американский минобр старается обойтись без лишних свидетельств.

— Крейсер шел без сопровождения, — продолжил Корчевский. — Но маршрут и график были составлены так, что по ходу постоянно появлялись патрульные дирижабли, попарно обеспечивающие воздушное охранение. Последняя пара так же исчезла вместе с кораблем. Никаких призывов о помощи, сигналов бедствия эт цетера. Американцы спешно стягивают в указанную точку свободные корабли, но стараются действовать тихо и незаметно. Понятная предосторожность…

Корчевский умолк, переводя дух, с видом крайней задумчивости снова пригладил отсутствующие волосы и продолжил.

— Это все были сплошные исчезновения, явления суть иллюзорные и эфемерные. Теперь перейдем к событиям материальным и так сказать осязаемым. В-третьих, очень резко, очень необычно начали действовать наши английские «коллеги». И э-э-э… я испытываю некоторое затруднение, описывая их действия.

— Ближе к делу, — подтолкнул Константин.

— Видите ли, как бы не загадочно и невероятно это звучало, но… британцы бросают свои базы в Средиземном море, в Индийском океане и на Южнокитайском направлении. Мы получаем массовые сообщения о выходе со стоянок боевых кораблей всех типов и их передвижении в западном направлении. Так же сворачиваются воздушные патрули, дирижабли подивизионно перемещаются вдоль границ. Насколько мы можем судить, они все идут, так сказать, домой.

— Домой? — не понял Константин.

— Домой, — повторил разведчик. — Движение в самом разгаре, и все суда, водные и воздушные, поодиночке и группами движутся в одном направлении — к Острову. Как это понимать… — Корчевский чуть развел руками в жесте недоумения, — …мы не знаем. Аналитический аппарат генерального Штаба перебрал все возможные варианты, включая внезапное нападение без объявления войны, но ни один не объясняет происходящее. Единственное возможное объяснение — Британия готовится отразить массированное нападение на Метрополию. Но поскольку никто не собирается на нее нападать, постольку их действия необъяснимы.

— Может быть, англичане знают больше, чем вы, господа разведчики? — спросил Константин.

— Ни одна значимая и масштабная военная операция не может быть подготовлена незаметно и тайно, Ваше Величество, следы остаются всегда, — степенно, с чувством собственного достоинства ответил Корчевский. — Тем более операция такого размаха, для отражения которой понадобилось собирать весь британский военно-морской и воздушный флот. Мы бы знали.

— Ясно. Кто скажет следующий?

Болышев кашлянул, показывая, что готов. Константин утвердительно кивнул, и начальник разведывательного департамента заговорил.

— В дополнение к сказанному добавлю, что вчера, ровно в пять часов вечера по Гринвичу англичане начали масштабное изъятие ценностей и депозитов по всему миру. По всей банковской сети России, Конфедерации и Объединенной Европы. При этом они забирают только драгоценные металлы и камни, никакой валюты, никаких переводов.

— Что преимущественно, частные вклады, государственные и корпоративные размещения? — спросил император, хмурясь все больше и больше. Военные могут сколько угодно греметь своими игрушками, но если речь заходит о финансовых операциях такого масштаба — дело и в самом деле крайне серьезно.

Болышев на мгновение замялся и продолжил с явным усилием:

— Мы подняли доступную статистику и выяснили, что в последний год объемы частных вкладов и хранений британских граждан постепенно переводились в британские банки и хранилища. Разница составила более семидесяти процентов. Понятно, что далеко не каждый может позволить себе слиток золота или банковский счет «под металл», поэтому мы можем говорить о запланированном финансовом бегстве истеблишмента Англии.

— И вы проморгали это… бегство, — жестко закончил Константин.

— В общем, да. — Болышев смотрел в сторону, словно ему было стыдно выдержать тяжелый взгляд императора.

Самодержец встал и прошелся вокруг стола, затем подошел к окну и минуту-другую просто стоял, скрестив руки на груди, до крайности похожий на свои парадные изображения — уже немолодой, но крепкий кряжистый мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, с мощной гривой пепельных волос тронутых инеем седины.

— И что же все это значит? — с этими словами он вернулся к столу и оперся на него костяшками пальцев. Из глубин полированной поверхности на императора глянуло его собственное отражение — бледное лицо, резко и четко прорезанное морщинами, внимательные черные глаза. — Я жду от вас квалифицированного мнения.

Он повернул голову к военному министру, одновременно приподнимая правую бровь в вопросительном жесте.

— Ваше Величество… — Агашев выдержал его взгляд. — Мы не знаем. Действия британцев могут иметь только одно непротиворечивое и разумное объяснение — они готовятся отразить атаку на остров всеми имеющимися средствами. А банковские операции показывают, что в дополнение к военным действиям они готовы и к серьезным потрясениям мировой финансовой системы. Но в мире нет противника, который готовился бы к войне против «львиной короны». Просто нет.

Министр откашлялся, оттянул тесный воротник мундира, словно тот мешал ему дышать.

— С вашего одобрения, мы намерены начать соответствующие… мероприятия. На тот случай, если действительно имеет место быть… — Он окончательно сбился, пожевал губами и закончил резко, как отрубив, — На всякий случай, потому что это явная чертовщина.

— Чертовщина… — протянул Константин.