— Как мыши могли узнать о существовании рисунков, мисс Трилистник, если мы никогда не догадывались, что они у нас есть?
— Я у тебя в ванне полежу, ты не возражаешь? — не дождавшись ответа, она скинула пальто и свитер, положив на подоконник.
Интересно, а может, она нашла тот самый рассказ?
— Но это мыши-художники, — ответила сыщица. — Они чувствуют малейшие токи, чего мы, остальные, чувствовать не можем. Посмотрите на бабочек, которые перелетают с места на место; их побуждения неведомы им самим. Но эти чуткие создания приземляются на ваших полях, потому что здесь — произведения искусства.
Я стояла и изучала ее телосложение. Рост почти как у меня. Волосы темнее, лицо вытянутое, натуральный цвет глаз — карие, темные, почти черные. Да, она была несколько полнее меня, бедра женственные, при моей костлявости — она явно выделялась мягкостью. И грудь больше, я думаю, как у Линды, размер четвертый.
— Но постойте, ведь там могут быть и другие рисунки, еще не найденные!
Я села на красный коврик и смотрела на ее руки. Нас отличали кости — она была шире сложена, из-за чего и казалась полнее. По всем мясистым участкам были видны стяжки от похудания. Я посоветовала витамин А.
— Да, весьма возможно.
— Что он делал, когда лежал в ванне? Что ты делала?
— Мисс Трилистник, а что они означают? Юная сыщица нахмурилась:
— Играли в «водолазов», — я начала нервно смеяться.
— Вы попросили меня разгадать тайну появления рисунков на ваших полях, — возразила она. — Сказать, что заставляет стебли ложиться определенным образом, кто побывал на полях и почему. Значение рисунков — это совсем другая тайна, и я ее еще не раскрыла. Но клянусь кончиком хвоста, кое-какие соображения у меня есть. Подозреваю, что рисунки — это послания древних с целью напомнить нам о чем-то крайне важном.
— Так вот откуда это игра. Она распространилась, кстати. Поиграем?
— Напомнить нам?
— В смысле?
— Что говорят хорьки-философы? Мы знаем лишь то, что уже известно. Ничто не узнается вновь, все только вспоминается.
— В водолазов, — она улыбнулась.
Из середины толпы спросили:
— Я как-то не в настроении, ты прости, — я до сих пор пытаюсь прийти в себя. — Меня начинают пугать связи интимного характера.
— Есть ли доказательства правильности вашей гипотезы о том, что мыши-художники — из Парижа? Допустим, вы правы насчет левого берега, но почему именно Сены? Ваши аргументы несколько притянуты за уши...
— Тогда просто покажи мне свою спальню. Да не бойся ты меня.
Я дала ей полотенце и завернула еще одним волосы.
Картина, которая пронеслась в сознании, пока Трилистник, закрыв глаза, держала в лапах беретик, была свежа в памяти. Будто она очутилась в другом месте — в доме, который был студией мышей-художников, а его хозяин во французском кепи — их лидером.
Жанна несколько секунд стояла в дверном проеме спальни, не решаясь зайти, потрогала стены, картины, диван, пол — все в кромешной темноте.
«Мы ничего не придумываем, — объяснял он художникам, пока они складывали свои кисти и банки с льняным маслом в потрепанные ранцы. — Мы открываем! Освобождаем спрятанные от глаз произведения искусства!»
Мы незаметно сели на край кровати. Она положила руку мне на коленку, аккуратно и медленно двигалась к внутренней стороне бедра.
В своем воображении Трилистник прибыла вместе с художниками на поля, раскинувшиеся за спящей хоречьей деревней, и видела, как искусно мыши орудуют кистями и как падают в изнеможении кукурузные стебли под лунным светом, чтобы зарядиться энергией, освобожденной после многих веков покоя.
— А как он начинал?
Но хорьки-фермеры ждали доказательств.
— Иногда прямо как заходил, не давая сказать «привет», иногда мы ложились спать, он просто делал массаж, потом просыпались около трех ночи, иногда за компьютером — по-разному…
— Вы правы, — произнесла сыщица. — Как можем мы быть уверены, что мыши прибыли из Парижа? Если обследовать берега речушек слева от рисунков, появившихся на полях, можно найти подземные входы, ведущие в помещения для художников. Там осталось множество отпечатков лап и кое-что еще, например, это...
— А ты, ты начинала?
Она взяла в лапы клочок цветной бумаги и прочла по-французски:
— Да, в сорока процентах случаев…
— Chemin de fer de Paris à Londres, tout ensemble.
— А сейчас можешь?
Сыщица разъяснила:
— Так странно, еще год назад я рыскала по Интернету в поисках твоего «ЖЖ», мне хотелось понять, почему он с тобой, узнать хоть что-то — но пусто, никаких данных, фотографий, упоминаний, компроматов, а сейчас предлагаешь заняться не сексом и не любовью, а чем-то лежащим между этими категориями. Как колода перетасовалась.
— Это, джентльфериты, групповой экскурсионный железнодорожный билет на вечерний поезд Париж—Лондон. Дата соответствует дню появления последнего рисунка.
— А это не совпадение? — спросил кто-то. — Можно ли быть уверенным?
Мне было тяжело решиться. Я однажды целовалась с девушкой на спор в Испании, но это было много лет тому назад…
— Какое отношение имеют рисунки к нашему урожаю? — спросил другой. — Как вы догадались, что этот год был для нас благоприятен?
— Ты ничего не теряешь, это все в образовательных целях, — уверяла Жанна.
— Позвольте ответить на оба вопроса сразу, — сказала мисс Трилистник. — Совпадение? Но разве причина вашего благополучия — не тайна для вас?
Я взяла ее за руку и отвела к входной двери, она провела пальцами вдоль брови.
Она легонько постучала по крышке плетеного ящика, стоявшего посередине сцены, потом сняла ее и положила рядом.
— А сейчас ты снова зайдешь.
Щурясь от света, с крошечного шезлонга, стоящего рядом со столиком, на котором лежали куски свежеиспеченного хлеба и сыра камамбер, поднялся представитель вида европейская мышь-полевка. У него были коричневые усы, одет он был в щегольской шейный платок из воздушного шелка и черный фетровый беретик, о котором уже шла речь. Трилистник протянула малютке микрофон.
Выполнив мое указание, она прикрыла дверь и погрузилась в проем между двумя входными дверьми — одна железная пуленепробиваемая, а вторая под интерьер — между ними пространство в ширину двери и глубиной шестьдесят сантиметров.
Я прождала ее около минуты. Погасив свет, я увидела, как она медленно опускает ручку двери.
— Bonjour mes amis
[1]— пропищал крохотный художник. — Это хороший вопрос — насчет вашего урожая.
— Он делал это быстрее.
Аудитория замерла. Трилистник могла просто объяснить разгадку. Никто от нее и не требовал представлять главное действующее лицо.
— Он когда-нибудь фотографировал тебя?
— Мы... как это сказать по вашему... lа lипе... мы становимся... лунатиками, одержимыми в некоторые ночи, когда луна полная. Не бойтесь — совсем не злыми.
— Видимо, только тебя.
Ни звука из словно громом пораженной аудитории, только глазищи перебегали с мисс Трилистник на мышь и обратно.
— Никогда. Только оплаченные модели.
Представитель грызунов посмотрел на сыщицу, потом — на хорьков-фермеров:
— Мы никогда бы не приехали и не стали здесь работать, — произнес он, — если бы рисунки из кукурузы не просто удивили вас, но принесли бы вам хоть малейший вред.
Мы переглянулись. Откуда-то пришла готовность идти до конца.
Я представляла себе, что я — Романович, она то же самое, то есть по логике вещей в моей квартире Алек целовал сам себя. Однако в этом странном онанизме участвовали две женщины. Это было то самое 2, замещающее 1+1.
Снова стало тихо. Не услышав больше вопросов, зверек протянул лапу к сыру и отщипнул кусочек.
Она с мужской силой толкала меня ниже и гладила по волосам.
— Ура мышам! — крикнул один из фермеров. — Давайте пригласим их теперь в гости, купим билеты в вагон первого класса и устроим выставку их полотен на площади!
— Так вот как это… Когда тебе девушка делает минет, — и, переждав минуту, спросила: — А как он это делал?
При этих словах мышь положила еду на столик, сдернула беретик и отвесила присутствующим изысканный поклон, почти коснувшись носом дна коробки.
— Самый запоминающийся был кунилингус, когда я сидела, уставившись в монитор, и переписывалась по аське.
Собрание закончилось громкими аплодисментами и возгласами одобрения в адрес художников и, конечно, сыщицы, мисс Трилистник, которая полностью выполнила контракт и раскрыла тайну.
Мы подошли к компьютеру. Жанна отодвинула кресло от письменного стола и жестом предложила мне присесть.
Но по пути домой, когда хоречий поезд вынырнул из темноты туннеля на дневной свет, Трилистник вновь охватило неутоленное любопытство:
— Он есть в Сети? Посмотришь? — Она положила свои прохладные ладони мне на плечи и пальцами наигрывала нечто музыкальное, но неслышное.
«Что означали рисунки?»
— Да. Написать ему?
— Просто пожелай ему…
Глава 4
— Гореть в аду?
Хорек Норки возвратился в город чуть позже мисс Трилистник. Всю дорогу он с восхищением думал о ее мастерстве в Деле о Таинственных Рисунках.
Не переставая следить за поворотами автострады, он различил сквозь ветровое стекло своего «Остин-Фьюррета» промелькнувший дорожный знак:
— Сладких снов. — Жанна перешагнула через компьютерное кресло, на котором я сидела и уселась мне на колени, загораживая монитор спиной.
«Пожалуйста,
соблюдайте скорость,
— К черту Романовича. Пускай мучается кошмарами и горит в аду! — Она поцеловала меня как-то осторожно, без превалирующей похоти, но игриво. Неловкость чувствовалась только в первые секунды, за ней пришло желание… Очередной парадокс. Как и две женские майки в ногах, не сорванные зубами, а аккуратно снятые.
безопасную
— От тебя Алеком пахнет. Приятно так.
при данных условиях».
Сняв с меня трусы, она посмотрела на бирку Nina Ricci со словами «Надо будет себе такие же прикупить». Для женщины становится привычным чувствовать короткие волосы, щекочущие кожу ног, а еще мужчины руками держат ягодицы, ритмично сжимая — как будто это створки, которые в любой момент могут закрыться.
Норки включил магнитофон на панели автомобиля.
— Что ты чувствуешь?
— Наша юная сыщица не только раскрыла эту тайну, — произнес он в микрофон, — но, как и Дело о Летающем Дельфине и Дело о Большой Охапке Цветов, раскрыла быстро, за один день.
— Странные ощущения.
— Вибратор есть?
Конечно, испытания следует продолжить, но, думается мне, она — сильный кандидат.
Я кивнула головой и написала Алеку: «Прости, не до тебя».
— Известите N. и S., — добавил он, — и, немного подумав: — ...и ZZ.
Мы лежали в кровати, в молчаливом ожидании позднего вечера. С первых сумерек в сумках начали звонить телефоны, и так, пока на дисплее не высветилось Battery low.
— А знаешь, я не боюсь увидеть его имя на твоем дисплее.
Норки выключил магнитофон и подумал:
— Прости меня.
«Что сталось бы с нашей цивилизацией, не будь образцов для подражания?»
— Ты ни в чем не виновата. Мы же друг друга не знали.
Глава 5
— Я называла тебя шваброй.
C самого своего рождения Хорьчиха Трилистник была окружена вопросами.
«Посмотри на пузырьки, Трили! — говаривала мама, купая ее. — Почему они круглые, а не квадратные? Почему они не тонут в воде?»
— Не так уж страшно… А я тебя ненавидела. И сейчас ненавижу, но это проходящее.
«Почему небо меняет цвет, Трили? Куда деваются звезды днем? Сколько весят облака?»
«Хелло, Трили, — приветствовал ее отец по утрам. — Мы и вправду проснулись или завтрак нам снится? И вообще, почему мы спим?»
Мы посмеялись. Выкурили еще по сигарете. Она высушила волосы феном и забрала в короткий конский хвост. И поцеловала на прощание, странный влажный поцелуй. С ноткой порнографии.
Родительские вопросы всегда начинались с «почему», и Трили любила придумывать объяснения, если она их не знала. Вопросы вызывали легкое беспокойство, но и ответы не успокаивали, а заставляли думать.
С самого начала родители превращали тренировку в игру:
Я позвонила Насте и попросила ее приехать.
«Этот шарф носил некий хорек, — говорили ей. — Возьми шарф в лапы, закрой глаза и опиши нам его хозяина».
И она училась видеть с закрытыми глазами, постепенно обретая неистощимую любознательность и умение направлять ее по верному пути.
— Насть, я только что с девушкой переспала!
«Можешь подержать в лапах коробку и сказать, откуда ее привезли?»
— А я испанский летчик!
«Давай волю воображению, Трили. Если тебе нравится начало сказки, которую ты сочиняешь, выдумывай дальше! Сказка может стать былью».
Вместо того чтобы ждать сложа лапы, пока вырастет, Трили с раннего детства оттачивала свой ум. Постоянная тренировка сделала ее восприимчивой. Никто не смеялся над ней; все хорьки подбадривали ее и радовались ее успехам.
— Я серьезно, не поверишь с кем…
— Не поверю.
Подрастая, Трилистник преуспела не только в психологии. Она уже разбиралась в логике, анализе, дедукции, криптографии, отпечатках. Иногда к родителям приходили гости и приносили малышке тысячи паззлов, а потом наблюдали, как она складывала их за считанные минуты, что-то напевая себе под нос. Гости качали головами и смущенно улыбались. Любую задачу на сообразительность Трили решала быстро, иногда несколькими способами.
Настя теперь боится оставаться у меня ночевать и подозрительно косится на все мои действия. Я в шутку набросилась на нее и укусила за нос, так она схватила телефон и позвонила Гоше, констатируя факт «Маша сошла с ума»!
В своей комнате она прикрепила к стене срисованную с фотографии вывеску знаменитой конторы: «Мускат и Бергамот» — в виде арки, золотыми буквами по черному стеклу, а пониже, на зеркале: «Детективы».
Тоже мне, Америку открыла.
В особом ящике маленького письменного стола лежали вырезки из знаменитых дел Хорьчихи Мускат и собственные заметки Трили о способах расследования знаменитой сыщицы, шаг за шагом, а рядом — другой, ее собственный путь решения задачи.
* * *
— Ты с женщинами спала? — почти испуганно спросил мой герой.
В делах О Потерянной Звезде, О Наклонившейся Фабрике, О Тайном Даре Хорьчиха Мускат проявила такую блестящую интуицию и проницательность, что у Трили захватывало дух, будто при виде акробата на проволоке высоко над землей.
— Да, а ты удивлен?
Изучая свою героиню, Трилистник узнала, что та родом из деревни на севере страны, у нее блестящий, цвета корицы мех и скромная, мягкая манера речи. Особым даром мисс Мускат было умение скрупулезно, шаг за шагом, разбираться в запутанных делах, обращая внимание на детали, которые кажутся совсем простыми.
— Честно говоря, да! По многим причинам!
«Итак, почему это могло случиться?» В свое время эта фраза стала расхожей для хорьков-детективов во всем мире. Озадаченные чем-либо, они, как эхо, повторяли: «Итак, почему это могло случиться?»
— Ты не волнуйся, лесбиянкой я не стала! С тобой же я сильно после этого спала!
«Вот почему я хочу узнать как можно больше о Хорьчихе Мускат, — писала Трили в своих записках, озаглавленных «Дело о моей любимой сыщице». — Я хочу достичь ее уровня. Она не пропускает ничего: ни фотографии в журнале, ни телевизионного интервью. И смысл увиденного понимает мгновенно. Думая о ней, понимаешь: все в мире имеет значение».
— Я вообще ничего не понимаю!
Быть такой, как Мускат, стало главной целью малютки Трили. Она твердо решила, что будет сыщицей, и величайшим счастьем для нее стало обдумывать, исследовать, делать тайное явным. Оставаясь одна, она шептала: «Когда-нибудь я буду такая, как Мускат».
— Слышишь, за окном идет дождь? Только не оборачивайся, просто послушай!
Однажды в дверь постучал хорек-торговец, рослый, со светлой маской и слегка неряшливый, будто его мех нарочно расчесывали в разных направлениях. Он предложил кипу разных брошюр и один том энциклопедии под названием «Со всех лап — к знаниям».
— Слышу, — произнес он почти шепотом, не открывая глаз.
Извинившись перед родителями Трили за то, что отнимает время, продавец сел на предложенное ему место и возвестил:
— Ты его не видишь. Ты веришь, что он на самом деле идет?
«Весь мир исследований на одной полке! Все, о чем хочет знать щенок. Даже не такая умная малышка, как ваша, найдет здесь абсолютно все обо всем. С этой книгой для нее не останется нераскрытых тайн!»
— Верю.
— Вот так и меня слушай. Просто слушай и верь!
Услышав такое, родители Трили остро глянули на торговца. Что это было? Случайный набор фраз? Или этот крупный хорек догадался о страсти их щенка к неизведанному?
Он не поднял век, а я обняла его, обвив ногами и руками, и поцеловала.
Хорек-пришелец протянул книгу (Том 23. Статуи первобытные. — Танцы народов мира) младшей из присутствующих: «Откройте на любой странице, мисс Трилистник».
— Просто постарайся мне поверить!
По удивительному совпадению, открылась такая страница: Тайны мира, великие. Трили, пробежав полстраницы глазами, стала читать с новой строки:
— Зачем?
Аква-пчелы;
— Я хочу, чтобы ты мне верил. Я устала. Я очень хочу, чтобы мне верили и чтобы это был единственный факт. Самый важный.
Алфавит древней Ферры;
Я отошла позвонить, закрывшись в ванной и включив воду. Звук похож на ливень. Я закрыла глаза и начала очередной монолог.
Аэроплан, неопознанный;
— Вот зачем ты умер? Я же почти тебя любила. А потом так сильно ненавидела. А сейчас я так скучаю, ты даже представить себе не можешь, как я скучаю. Я хочу взять тебя за руку и попросить прощения за все, что ты мне сделал. За окном все тот же дождь. Дождь — это воспоминания. И не ревнуй.
Аква-пчелы (водные пчелы) — обнаружены только в Горностаевом озере, недалеко от дворца «Мустелания». Предполагают, что водные пчелы гнездятся под водой. Поднимаясь на поверхность, летают, чтобы опылять растения неизвестных видов во дворце или около него. Затем возвращаются под воду. Все попытки исследования водных пчел заканчивались бедой: разрушением жилища или здоровья исследователя, поэтому об этих редких существах известно так мало. Местная легенда, однако...
Нажат сброс.
Известно так мало... Нет в мире фразы, более притягательной для Трили-щенка. Она прижала к себе огромный том величиной с половину ее роста.
Когда человек умирает, остается голос, автоответчик пишет послания все так же, как когда он был жив, пока не закончится свободное место, будет мой голос, только так я могу все сказать. Иначе нельзя.
«О, пожалуйста, — умоляла малышка, — мама, папа, здесь так много неизвестного! Слышали вы когда-нибудь о дворце, в котором летают водные пчелы?»
Я вернулась к тому, кто укрыл меня одеялом и дал стакан с соком. От рассказа пересохло в горле, а я почти ничего еще не объяснила. Сухими, как пустыня, губами я начала снова пускать слова в беззвучие вечера.
Родители переглянулись, потом посмотрели на торговца. Цена тридцати томов энциклопедии «Со всех лап — к знаниям» намного превышала скромный домашний бюджет.
Когда посетитель ушел, родители напомнили Трили: «Рядом музей, библиотека...»
— Кому ты постоянно оставляешь послания?
«Но я не смогу прыгать от одного к... Папа, я понимаю: мы не можем купить все тридцать томов!»
«Не можем, — заметил отец, — это сильные слова, Трили...»
— Другу.
«Прости, папочка, но зато мы можем купить сразу три тома из десятитомного издания «Со всех лап — к знаниям» для щенков, с простыми словами и понятиями».
— А где он?
Трили не спросила родителей, откуда хорек-торговец узнал ее имя и зачем он забелил мелом свою маску. И не призналась потом, что, как она проверила, он не зашел больше ни к кому из соседей и вообще ни в один дом в их квартале.
Я показала пальцами наверх!
Что сказала бы по этому поводу Хорьчиха Мускат? Сначала она подумала бы как всегда: Почему случилось именно так?
— Живет на этаж выше?
Хотя на этот раз Трили не смогла самостоятельно решить эту задачу, она не склонна была искать простых ответов.
— Нет, ты не понял. Он там. Высоко там!
Однажды в полдень, когда Трили тащила из библиотеки три тома «Знаний» (с четвертого по шестой), она еще издалека увидела на пороге своего дома тяжелый деревянный ящик. Зная, что родители никогда не оставляют на пороге ненужных предметов, она поняла, что кто-то принес ящик и ушел, не позвонив в дверь.
Герой моей книги поднялся с кровати.
Почему он так поступил? — Потому, что не захотел быть узнанным.
— О чем ты? Он что, умер?
Остаток пути она неслась бегом.
— Да.
На ящике не было ни обратного адреса, ни клейма о доставке. При помощи спрятанной в кармане шарфа лупы Трили заключила, что ящик был выгружен из закрытой машины и доставлен к их порогу на лапной колесной тележке красного цвета. Черными чернилами на ящике было выведено: «Хорьчихе Трилистник».
Как только Трили закончила осмотр ящика, входная дверь отворилась.
Завтрак с кодеином
«Хелло, — приветствовал ее отец, — что это тут?»
Всю ночь я не спала, закутавшись в одеяло, бродила по квартире и пугливо посматривала на дверь гардеробной.
Он еще не успел вскрыть ящик, а дочка уже все знала. Это были все тридцать томов энциклопедии «Со всех лап — к знаниям».
— Давай выходи, моя совесть, коли ты там имеешься! Что, страшно? Ага, мне тоже не по себе.
Дерзкими шагами, в сапогах на огромных острых шпильках, пронзающих лед, я дошла до дежурной аптеки и купила бутылку «Коделака», я развратно подняла ногу для того, чтобы поставить сумку и найти кошелек — юбка разрезом оголила бедро. Кассир смутился. Меня это веселило.
В теории я очень люблю зиму — снежинки, прилипающие к стеклу, горячий чай, уютные кофейни, мягкое безропотное общение, тепло родного тела — оно ощущается зимой намного сильнее, когда, высовывая нос из-под одеяла, чувствуешь дуновение холода и заново утыкаешься в близкого тебе, пусть даже иногда и периодически, человека.
Ни родные, ни друзья не удивились, когда увлечение Трили стало профессией. Пришло время, когда юная хорьчиха открыла контору с вывеской
На практике я ее ненавижу — вечные пробки, замороженные пальцы, долго ловящееся такси, слякоть, потные люди… Длинные пальто, сковывающие движения, мертвые животные на себе, ранняя темнота, поздние и скупые кроваво-красные рассветы. Вот так, под взглядами прохожих и водителей, роскошная и вызывающе сексуальная девушка идет, укрываясь рукавом от метели и держа в черных кожаных перчатках «Коделак». Пить его невозможно, более мерзкой микстуры я не пробовала давно, купила Perrier и запивала, как водку, рассевшись на грязной лавке во дворе. Какой-то дедок выгуливал золотистого ретривера и странно посмотрел на девушку в полушубке из хорька, распивающую странную микстуру на детской площадке. Все действия были почти автоматическими: глоток «Коделака» — сморщилась — запила — закурила — снова глотаю…
«Хорьчиха Трилистник, детектив».
Я набрала Вове. Мы сели в его «Ленд Крузер» (хорошо же нынче врачи зарабатывают) и выехали на Ленинский проспект. Шел снег, крупными хлопьями прилипая к стеклам, — все было таким белым, не было асфальта, Москву накрыло новой простыней, девственной, спокойной. Так уютно.
Контора помещалась в маленькой комнате ее квартиры на Блессингторп лэйн, 7, на окраине города.
Возле Salita Вова спросил, не тошнит ли меня. Честно говоря, после его вопроса мой кишечник и вправду захотел извергнуть морфинообразный завтрак.
Оглядываясь на прошлое, ее соседи говорили:
«Мы всегда знали, что так будет. Малышка — прелестное создание, вдумчивое и доброе. Никогда ее семья не была богата, но Трили — это бриллиант! Любую тайну может раскрыть».
— Постарайся не сблевать до больницы. Я не за машину переживаю, а за анализы.
Соседи Трили не знали, что задолго до того, как она раскрыла тайны Дела о Таинственных Рисунках и Дела о Летающем Дельфине, и даже перед тем, как она открыла свою контору, за Хорьчихой Трилистник кто-то постоянно наблюдал.
Я достала из сумки мятный «Орбит» и засунула в рот сразу три подушечки. Чуть-чуть отпустило. По физике было состояние как после бурной пьянки, если ты поспала полчаса в одежде.
Мы заехали на территорию Первой градской, он провел меня через какой-то служебный вход, возле дверей которого курило несколько санитаров. Мы шли около двух минут по темным узким коридорам, пахло сыростью и чем-то анатомическим, вроде пролежней.
— Мы в подвале?
Глава 6
— Да. Идем в лабораторию.
Музей Древних Времен всегда был притягателен для Трилистник. В старинных вещах таилось очарование. Древние орудия труда, инструменты и посуда в зале предметов материальной культуры, лодки и повозки в зале путешествий. Теперь ум сыщицы постоянно занимали рисунки на кукурузных полях — их тайна уводила в глубь веков.
Он снял шубу и положил меня на коричневую кожаную кушетку. Пахло спиртом. Или это от меня воняло? Его руки были холодными, как ветер в начале февраля, он подул на них, пытаясь согреть дыханием.
В тот день Трилистник вошла в недавно открытый зал живописи. Высокие окна прорезали стены, облицованные белым мрамором. Погруженная в размышления, она двигалась в толпе посетителей вдоль картин, расположенных в хронологическом порядке. Вначале внимание сыщицы привлекло изображение хоречьего торгового судна, груженного, по-видимому, шелками и пряностями. Флаг полощется на ветру, алые паруса на фоне синего моря и синего неба. Живопись настолько тонкая, что легко было различить маски и усики у хорька-рулевого и матросов.
Я сняла свитер и рубашку. Осталась в одном лифчике перед соседом, которого все равно не могла воспринимать как врача. Он был ниже меня ростом, коренастый и смуглый, русый и накачанный.
Его речь стала мягкой и стройной, куда-то ушла манера ставить ударения сильным понижением тембра — слова лились ровной тонкой струей. Все хирурги так говорят, когда сообщают о перспективе хождения в гипсе. Как с ребенком. Нужно иногда так говорить и с женщинами — спокойно, гипнотизируя, внушая уверенность, мягко вливая слово за словом. Ненавижу эту манеру.
Далее на пути хорьчихи оказались катакомбы исчезнувшего города, где она ощутила себя Феретимой в собственном дворце.
Жгут пережал левую руку, я решила впервые посмотреть на собственную вену. Рука побледнела, и кровяная река разделилась на несколько русел.
Он надел перчатки и спиртовой ваткой очистил место укола, достал шприц, полминуты прицеливался и всадил в тот момент, когда я меньше всего ожидала. Вот она, мужская сущность — вечно пытаются что-то в тебя впихнуть. Темно-багрово-фиолетовая жидкость начала наполнять сосуд… Он не отрываясь смотрел мне в глаза, удручающе, с негласным пониманием моего поступка.
— Меня сейчас вырвет.
«Изображения ведут в глубь веков, — думала Трилистник. — Разгадав их значение, не разрешу ли я загадку нашего собственного происхождения?»
— Дать судно? Ты не смотри на руку.
Последний на выставке — простой холст. Серебристо-синяя ваза с бледными цветами на подоконнике овального окна. За окном виден гобелен с маленькими, как точки, танцующими фигурками.
Подпись под деревянной рамой: Цветы. Самое древнее из известных произведений хоречьей живописи.
Я закрыла глаза. Был вертолет. Я улетала в какие-то неведомые пространства.
Трилистник, обтекаемая толпой посетителей, помедлила у картины. Как может столь древний холст быть таким знакомым? Нежные цветы, выписанные в тончайших деталях, она знала как Dodecation Furetii — падающие звезды. Их было много в окрестных парках и полях.
Очнулась от того, что холодная ватка снова прикоснулась в моей вене. Он сжал мне руку в локте и показал, где туалет.
Сыщица пристально рассматривала картину. Где-то она уже видела эту вазу. Только вот где?
— Да нет, мне уже лучше, только голова кружится.
Удивительная память подсказывала догадки. В витрине «Дома меха»? — предположила Трили. Нет. В магазине редкостей, мимо которого недавно проходила? Где этот магазин? Постойте... Так много витрин...
Теми же коридорами мы вышли на воздух, я села прямо на снег. Меня выворачивало наизнанку.
Пока память лихорадочно искала ответ, Трилистник изучала картину, вертя головой, чтобы увидеть вазу в разных ракурсах.
Через полчаса Вова сделал мне какой-то укол, нейтрализующий рвотный рефлекс, и отвез домой. И сказал, что он гей. Результаты должны были быть вечером. Именно до этого времени я и посплю.
И... не смогла вспомнить. «Извините, мы не знаем, где видели вазу. Но терпение! Мы вспомним».
Мне приснился старый знакомый, Игорь, он учился на курс старше. Как будто он работал гардеробщиком в кинотеатре «Горизонт». Еще у него был пропеллер, как у Карлсона, только он не задавал глупых вопросов вроде «Малыш, а ты боишься жуликов?», а потом я разговаривала с фламинго. Наркотики определенно не идут мне на пользу.
Я проснулась от звонка в дверь, Вова пришел с какой-то кипой бумаг и упаковкой «Кетанов».
Сыщица вздохнула, покачала головой. Потом вышла из музея и направилась к дому, охваченная чувством, что она пытается вспомнить свое будущее, что эта картина имеет для нее особое значение, которого она пока не в силах оценить.
— Голова болит?
— Еще как.
— На, выпей, — он протянул мне таблетку и стакан воды.
Могло ли то, что произошло сегодня, быть случайным совпадением? Ей подумалось, что она уже когда-то смотрела на эту картину, а сегодня все только повторилось. Трили покачала головой. Нет, случившееся сегодня не может быть совпадением. То, что кажется случайным, всегда отвечает на ранее поставленный вопрос.
Он еще с полминуты изучал мои результаты, прослушивая записанную на диктофон историю болезни Карины. Мы сверили числа — разница в промилле.
— С завидной вероятностью, это оно, — констатировал мой сосед, перебирая свои полукартонные бумажки. — Что делать будешь?
Что означают рисунки на полях?
— Не знаю, — ответила я, садясь на кафельный пол моей мрачной зимой кухни.
Еще Вова сказал пить по пять таблеток активированного угля три раза в день, чтоб вся эта дрянь из меня вышла. Но как вывести из себя мысли?
Когда Трилистник повернула ручку своей двери, на порог упала визитная карточка. Подняв ее, сыщица прочла:
Весь вечер я пролежала на диване, игнорируя постоянные вызовы Макса и продюсера съемочной группы. Надо было сдавать бриф для «Бриты».
Хорек Норки
В чем принципиальное отличие правды от обмана? В том, что вранье всегда обоснованно, оно имеет причину и следствия, а правда есть вне зависимости от желания, лжи может быть много, а правда одна. Реальность продолжает существовать, даже если ты перестаешь верить.
Мускат и Бергамот
Детективы
Жутко хотелось приехать к Карине, схватить ее за темные кудрявые волосы и бить головой о грязную замасленную стену подъезда в ожидании ответа, чтобы ее бледные сухие губы дрожали. Мне было противно оттого, что я в семнадцать лет чуть не поседела из-за ее лжи, взламывала компьютер под натиском родителей и майора Кирпичникова, полрайона под обыски попали, родители на девять тысяч. Я чувствовала себя ребенком, которому только что сказали, что Деда Мороза нет, а в руках у меня огромная красочная коробка с подарком и пол-литра надежды. Кстати, о литрах…
В каком-то истерическом душевном хаосе доехала до «На лестнице», заказав «Дайкири», позвонила Гоше, рассказала ему про морфий, после «Лонг-айленда» поведала о странном знакомстве с Максом. А еще Гоша сегодня случайным образом познакомился с Романовичем. Мир тесен. А спустя три «Маргариты» приехал пахнущий Armani и отвез меня домой. К себе. Жутко хотелось ему все рассказать — на мое счастье, вырубилась.
А наутро был самый ужасный секс в жизни, когда не чувствуешь мужчину, а тебе просто щекотно! И как Гарнидзе с ним живет? И что вообще происходит в этом мире?
Глава 7
Мы разъехались, договорившись пересечься ближе к ужину, он сказал, что у него ко мне серьезный разговор.
— Не угодно ли чаю, мисс Трилистник?
Может, о члене размером с палец, может, о жене размером с черную дыру, а может, о Шпенглере.
— Благодарю вас, не беспокойтесь, мистер Норки.
— Никакого беспокойства, мэм. Чай готов.
Снусмумрики
Хорек Норки поставил перед ней на столик чайный прибор и налил в чашку черносмородинный мандалайский чай. Подлил меда из кувшинчика. Бросил веточку мяты, веточку липы.
— Прошу вас, мэм.
Подъехав к ресторану, где мы договорились встретиться с Марецким, я заметила в парковочной зоне машину Романовича. Эти номера я отличу среди сотен и тысяч других — то были первые, которые я запомнила — м099кс, ведь буквы — мои инициалы.
— Спасибо.
Трили почувствовала, что чаепитие сближает ее с новым знакомым.
Я набрала семь цифр Макса и тут же увидела его лицо сквозь тонированное стекло здания, лишь по ночам открывающее своих обитателей взорам простых смертных. Он сидел в темно-коричневом кожаном кресле, в котором даже тяжеловес показался бы гномом. Макс был в свитере крупной вязки и светлых джинсах, ему не хватало лишь очков, чтобы показаться доктором наук, и более мягкого взгляда, чтобы представить его стоящим за кафедрой и учащим уму-разуму студентов. Через стекло и расстояние я ощущала аромат Cartier, это модифицированный Armani для меня.