- А да, я звонил. Понимаете я с работы Константина Соловьева, вашего друга и однополчанина, он взял отгул, так у нас на работе случилось аврал, и мы не можем его найти, не подскажите он не у вас?
ЖЕНА НИКА. (Она догадалась, о чем идет речь.) Да, ты своего добился, Ваганов.
- Оп-па быстро они вычислили меня - подумал я, и ответил небрежным тоном.
АСТАНГОВ. Не злись! (Он тоже все понял.)
- Нет, я его почти две недели не видел, опять наверное на курорт умотал и без меня.
ТЕЩА. Вот уж не думала, что выращу такую бессердечную!
- Но он вам звонил вчера, и вы ему. Может все-таки знаете где он?
АСТАНГОВ. Она рисуется.
ВАГАНОВ. Ну и пусть ее рисуется.
АСТАНГОВ. Перемелется – мука будет. Ника станет вам прекрасной женой, Никита… Как вы думаете, Одинцова возьмут в Москву?
- Все-таки телефон, вычислили су..и!
ВАГАНОВ. Будь я на месте высокого начальства, я бы его давно посадил в большой дом.
- Я же вам сказал, не видел, а говорить, это было, разговаривал.
ЖЕНА НИКА. Ах, какой у меня умный и прозорливый муж. Только на собственную жену не хватает мудрости.
- Но все-таки …!
ТЕЩА. Отвяжись от Никиты! Он – человек государственный, хотя ему так мало лет… Впрочем, папа начинал в таком же возрасте. Да! Да!
- До свидания!- сказал я и нажал на отбой. Может я и поступил по глупому, вел разговор довольно грубо, но мне было не до них. И вообще да пшли они.
АСТАНГОВ. Не хвастайся, Соня. Я начинал на пять лет позже. Теперь молодежь созревает быстрее.
Немного постояв мысленно прокручивая прошедший разговор, и вздохнув, набрал последнего.
ВАГАНОВ. Точно! Не смейте каяться, Габриэль Матвеевич.
- Александр?
АСТАНГОВ. Хорошо, хорошо!
- Да я.
ЖЕНА НИКА (с внезапной страстью). Тем хуже для Никиты, папочка! Его разделают, как селедку…
- Я от Павла Анатольевича. Вопрос по документам решен, присылайте своих людей.
ТЕЩА. Действуйте по своему усмотрению, Никита! Наша песенка спета.
- Я понял. Номер по которому вы звоните засвечен, при личной встрече передам вам другой, а пока избавьтесь и от своего тоже, - посоветовал я, вспомнив последний звонок.
ВАГАНОВ. Ну, уж чертушки! Мы еще посражаемся, мы еще… О, я прямо не знаю, что сделаю я! Я… Ох, что я сделаю!
Убрав телефон в карман, я немного постояв мысленно все прокручивая в голове, как все это преподнести генералу и вздохнув, направился обратно в квартиру.
ЖЕНА НИКА. Давайте зажжем электричество.
* * *
III
- Значит, они позвонили тебе?
Все главные события, связанные с Никитой Борисовичем Вагановым во время его пребывания в городе Сибирске и поблизости, происходят по странной случайности весной, летом и осенью; на зимние месяцы приходится, так сказать, время медвежьей спячки. Впрочем, он так и был задуман генетически, что три зимних месяца был малоактивным, пребывал в меланхолии, сплине. Временем его наступательной активности была осень – ранняя или поздняя, безразлично, и, конечно, его статья «Утоп? Или махинация!» была опубликована осенью – под журавлиный крик, мельтешение желтых листьев, тихоструйность обмелевших рек, сквозную прозрачность сосновых боров, звон лиственниц в городском саду.
- Да.
Центральная газета «Заря», напечатанная с матриц в Новосибирске, пришла вовремя, статья «Утоп? Или махинация!» стояла на третьей полосе, и примерно в половине десятого утра город Сибирск, центр лесного края, пришел в движение; повсюду, в жилых квартирах, учрежденческих комнатах, кабинетах, шуршали газетные страницы, раздавались восклицания, аханья и оханья, стоны и смех. Уж очень ловко системой железных крупных фактов автор статьи Никита Ваганов «припечатал» руководство комбината «Сибирсклес» и, кажется, кое-кого повыше. Фамилия Пермитина в статье повторялась трижды, о стиле его негожего руководства, собственно, и рассказывалось в статье.
- Быстро. Но Константин так и предполагал, нужно отвлечь их, или …!- задумался генерал не договорив.
Первым на статью, как ни странно, откликнулся Боб Гришков. В телефонной трубке прохрипело: «Идиотика! Через час я буду у тебя!»
Я сидел напротив и крутил в руках телефон, предварительно вытащив из него батарейку, так на всякий случай.
- Ладно, этот вопрос мы решим. Теперь вопрос по документам для твоей охраны, я так понял Павел самостоятельно вышел на подпольный цех по изготовлению фальшивых документов.
В статье автору не все, оказывается, нравилось. Он начинал с вопроса, сколько это будет, если ноль помножить на восемь тысяч. И сам отвечал: восемь тысяч, если следовать арифметике, потом приводились бухгалтерские цифры, подводилось сальдо-бульдо и – шли живые зарисовки с мест, дающие картину действительно омерзительную. Габриэль Матвеевич Астангов «проходил» один раз, но без фамилии, как главный инженер. Два больших абзаца были посвящены вырубке кедровых лесов, и употреблено слово «преступная», середина очерка была обыкновенной, подчеркнуто серенькой, а вся статья кончалась рефреном: «Сколько это будет, если восемь тысяч кубометров леса помножить на ноль?» Ответ был таков: «Корреспонденту не удалось найти и бревнышка, обсушенного на берегах сплавных рек!» Пожалуй, только сам автор понял, что статью нельзя было обрамлять рефреном: подозрительно попахивало фельетоном…
- Похоже что так.
- Александр, - прервав нашу беседу, окликнул меня Юра, пасущийся у закрытой двери в спальню.
Сибирский обком партии! За что тебя наказал бог бывшим замечательным шахтером, знатным горняком, блистательным машинистом угольного комбайна, – Арсентием Васильевичем Пермитиным? Почему, Сибирский обком, ты отдал под его начало лесозаготовительную промышленность, в которой он ничего не понимает, зачем его, самодура, больше похожего на подвыпившего купчика, чем на партийно-хозяйственного работника, сделал кандидатом в члены бюро обкома? Это ошибка, описка, вопиющее недоразумение? Это предельно плохо, когда обкомом партии прикрывается такой человек, как Пермитин.
Встав, я подошел к двери и вошел в спальню, где восседал нарком.
Выслушав но телефону очередное поздравление, Никита Ваганов сам пошел к Бобу Гришкову. Редакционный коридор гудел: пробежала на тонких ножках взволнованная Виктория Бубенцова, ожесточенно скребла приемную техничка, сквозь двери слышался кабинетный вопль; сунув руки в карманы, по коридору победоносно шлялся Борис Ганин – пожиратель начальства всех степеней и рангов. Да, большой переполох был в редакции «Знамени», но в нем участия не принимал только один человек – собственный корреспондент «Зари» Егор Тимошин, который на службу в этот день не явился.
- Я закончил с этим разделом. Еще что-нибудь есть про меня или товарища Сталина?
Боб Гришков полулежал на диване, газета валялась на полу, сам толстяк и жуир возмущенно таращился в потолок. Он набросился на Никиту Ваганова.
Вздохнув я ответил, склоняясь над столом:
- Есть, и немало.
– Почему, идиотство, писал статью сам? Какого хрена не передал материал Тимошину? Ты что, не понимаешь, в какое положение ставишь его? Не знает области, проморгал, прошляпил и прочая идаотистика! Ах, идиот, ах, идиотство, ах, идиотика! Нет, ты мне отвечай: подсиживаешь Тимошина? Ты и вправду карьерист?
Быстро отстучав по клавиатуре все что мне надо, я нажал на поиск.
Никита Ваганов, присаживаясь на подоконник, ответил:
- Вот несколько особенно грязных сайтов.
– А ты не ори!
- Хорошо, пока свободны, - сказал мне Берия прилипнув к экрану и крутя колесико на мышке.
– Ору и буду орать! Зачем ты это сделал без Егора?
Отодвинувшись в сторону, я только сейчас заметил маленький компактный блокнот, на котором шариковой ручкой были записаны имена и фамилии. Некоторые были подчеркнуты, некоторые имели пояснения, Правозащитник, историк, журналист или просто сволочь . Некоторые из этих фамилий были мне знакомы.
Боб Гришков поднял с пола газету, всю изрисованную красным карандашом; саркастически улыбаясь и сам себе подмигивая, он начал квохтать над статьей курицей, увидевшей в небе коршуна.
- Наверное мстить будет - подумал я выходя.
– Допрос окончен?
- Хотя кто бы на его месте не мстил? Уж не я точно бы!
– Какое идиотство! Егор может схлопотать большие неприятности!
Вернувшись было в зал, я услышал стук во входную дверь. Причем не просто стук, а как будто в нее били чем-то мягким. Переглянувшись с генералом, я встал и подошел к двери, особо не беспокоясь, охрана внизу, нейтрализовать ее без шума не получиться, значит это кто-то свой.
«И поделом! – спокойно подумал Никита Ваганов. – Журналисту надо заниматься чем-то одним – романом о покорении Сибири или утопом леса!»
Юра глянув в глазок, растерянно посмотрел на меня:
Тихая в громкая паника в редакционном коридоре продолжалась. Хлопали двери и гремели мужские голоса, за закрытой дверью – слышно каждое слово – разорялась Мария Ильинична Тихова, в приемной редактора Кузичева читала «Зарю» секретарша Нина Петровна и облизывала острым языком сохнущие от волнения губы – вот какая она была, эта статья «Утоп? Или махинация!». Когда Никита Ваганов вошел в кабинет редактора, Кузичев стоял у окна, барабанил пальцами левой руки по стеклу, мычал что-то лирическое.
- Там Алевтина Анатольевна пришла!
– Здравствуйте, Никита, садитесь, пожалуйста.
- .. молочка принесла, - невольно скаламбурил я, и, задумавшись сказал:
Помолчали оба. Затем редактор сел на стол, вздохнул:
- Вычислила все-таки.
– Надо готовиться, Никита! Думаю, что Первый вынесет вопрос Пермитина на пленум обкома.
- Она бьет нашего охранника!- сказал Юра, продолжая смотреть в глазок.
- Если не пропустим ее в квартиру, она может шум поднять, - сказал я, повернувшись к Гоголеву.
… Спустя десятилетия вспоминая об этом разговоре, Никита Ваганов не припомнит ни одного слова редактора Кузичева, но увидит как наяву хорошую и молодую улыбку на худощавом лице редактора, вместе с Никитой Вагановым выигравшего тяжелую схватку с Пермитиным. Он вспомнит и себя – молодую радость и, простите за банальность, окрыленность человека, который, считая по-крупному, поставил на место Арсентия Васильевича Пермитина – человека, губящего дело зазнайством, невежеством. Статья была опубликована шестого сентября, и в этот же день произойдет еще одно памятное событие: по взаимному желанию, втайне от редакционной челяди, произойдет свидание Никиты Ваганова и Егора Тимошина.
- Куда уж больше? Ладно, пусть заходит, попробуем просто поговорить.
Они встретились у центральной почты, где стояла короткая и широкая скамейка, недавно покрашенная, но отлично просохшая. Было это теплым и лучистым вечером, городской шум стихал, автомобильный поток редел, купола Воскресенской церкви светились фонарями, большими золотыми фонарями, и было звучным все вокруг, словно воздух проредился.
- Пусти ее, все равно прорвется уж я то ее знаю, - сказал я Юре, и отошел в сторону спрятавшись за Карпова, который с интересом наблюдал за нами из зала.
… Итак, они встретились. Никита Ваганов пришел первым, сел на удобную скамью в затишке и стал терпеливо дожидаться Егора Тимошина, имеющего обыкновение опаздывать – везде и всегда. Это говорило о его независимости, умении высоко стоять над обстоятельствами, быть раскрепощенным от рабства современной жизни, суетной и напряженной до фельетонности. На Егоре Тимошине были модные брюки, югославские башмаки, еще летняя рубашка – он держал в руках свернутую трубочкой газету «Заря», которой помахивал по-дачному, с удовольствием. \"И этот – актер! – насмешливо подумал Никита Ваганов. – Ну, как не вспомнишь пресловутое: «Мир – театр, люди – актеры…»
- К вам гражданочка!- простонал охранник, держась за живот. Мою мать он знал, так как был оставлен на квартире для охраны, и конечно питался обедами что она приносила, так что пытаясь исполнять свой долг, он так же старался не повредить что-нибудь ей.
– Добрый вечер, Никита!
- Я знала, я надеялась что доживу до этого!- сразу же воскликнула она, врываясь в квартиру с сияющими глазами.
– Привет, Егор! Садись!
- Не зря я с биноклем четыре часа в кустах просидела, я все выложу что знаю о правительстве, и особенно о Думе. У меня все записано, - сразу же стала она говорить Гоголеву, который вытянувшись и сияя вычищенными пуговицами на кителе, слушал мою маму.
Егор Тимошин не сел. В последние годы он старался похудеть, питался целесообразно, много занимался гантельной гимнастикой, был невысоким, коренастым, широкоплечим; кряж, сказал бы какой-нибудь писатель, работающий над так называемой деревенской темой.
- Где ОН? Я хочу ЕГО видеть!- воскликнула она, осматриваясь. А так как дверь в спальню была закрыта, она попробовала протиснуться между нами, что бы добраться до нее.
Они молчали.
Но у нее ничего не получилось, она отошла и вытянувшись кинула руку к голове и отрапортовала:
– Послушай, Егор, может быть, ты мне объяснишь феномен Егора Тимошина?
- Штатный негласный сотрудник Комитета государственной безопасности СССР Алевтина Анатольевна Демина, в девичестве Артемьева.
Он не отвечал, разглядывая маковки Воскресенской церкви, и был таким, словно слышал колокольный звон недавно снятых колоколов. Наконец он свежо улыбнулся и сказал:
– Хорошо, Ваганов, я скажу и все сделаю для твоего душевного комфорта. – Он еще раз улыбнулся. – Пусть будет по-твоему, Ваганов. Ох, как ты далеко пойдешь! Ты даже сам не знаешь, как высоко! – И попросил: – Вспомни потом о старике Тимошине… Впрочем, обо мне-то ты никогда не забудешь. Преступников тянет на место преступления.
У меня со стуком упала челюсть на грудь, от такой новости.
– Нам надо все-таки объясниться! – прямо и резко заявил Никита Ваганов. – Ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится, но мне надо выговориться.
- Что тут за шум, - вышел из спальни Берия.
- Ох, вернулся!- счастливо выдохнула мама.
Тимошин разулыбался.
Дальше я выбыл из действительности, пребывая в прострации, и в дальнейшем разговоре не участвовал.
– В этом ты весь, Никита! Тебе надо выговориться, ты не можешь не выговориться – и в этом все дело! И все-таки валяй, устраивай душевный стриптиз, ты и на это горазд.
- Ну нифигасе новости, во маман, ну разведчица, все то у нее ловко получалось, а тут вон оно как!
Как видите, Егор Тимошин понимал роль Ваганова в грозах, что собирались над Сибирской землей, накопитель фактов и фактиков так расположил их, в такой последовательности, что его гороскоп оказался правдивым, как небо, что висело над их головами.
Егор Тимошин сказал задумчиво:
Развернувшись и не обращая на собеседников внимания, направился на кухню, где плюхнувшись на табурет налил из графина в стакан воду и отпив глоток стал обдумывать, что сейчас только что произошло.
– Значит, ты хочешь признаться, что сделал все возможное, чтобы я ничего не знал об утопе? Ты заткнул все щели в моем кабинете.
Из состояния задумчивости вывел меня Юра, вылив на голову всю воду из графина.
Никита Ваганов сухо ответил:
Повернув голову, я несколько долгих секунд смотрел на него, после чего спокойно спросил:
– Роман пишется полным ходом?
- Ну и на хрена ты это сделал?
– Не так быстро, как хотелось, но пишется, – как ни в чем не бывало вдруг ответил Тимошин. – И теперь, конечно, дело пойдет быстрее… Весь уйду в роман.
- Да у тебя был такой … эээ … ошарашенный вид, что я посчитал воспользоваться водой лучшим выходом.
Святая простота, доброжелательность, детскость – это, наверное, и есть добродетели таланта, дарования. Никита Ваганов сказал:
- Мог бы и не пробовать, я нормальный.
- Ты сидишь не двигаясь, смотря в одну точку уже минут сорок, - спокойно ответил он, и обойдя натекшую из под меня лужу, сел на свободный табурет.
– Не сяду я на твое место, Егор.
- Тесно тут у тебя, - сказал он осмотревшись.
– Я удивлен. Почему?
- Шесть квадратов, что ты хочешь, планировка дома такова, - ответил я хмуро, взяв стакан с недопитой водой, посмотрел на нее, и несколькими глотками выпил.
– Не сяду! Неужели я должен объяснять все мои поступки? Хочешь быть свободным – дай свободу другим… Одним словом, не сяду.
- Мамка где?
При этом он подумал о Нелли Озеровой, встреча с которой была назначена двумя часами позже.
- С товарищем наркомом в спальне сидят, уже минут тридцать пять о чем-то разговаривают.
IV
- Понятно, … хи-хи, а я еще опасался что ее завербуют …. М-да, - хмыкнув, почесал я затылок.
Кандидатом в члены партии Никита Ваганов стал легко: его хвалили, выражали надежду на еще большие свершения, советовали не зазнаваться, не останавливаться на достигнутом. Голосовали единогласно, подчеркнуто доброжелательно и торжественно; было видно, что коллеги рады увеличению числа членов партии – это должно было произойти через год. И вот время наступило. Никита Ваганов спокойно съел в редакционном буфете три разных бутерброда, никакого сверхобычного волнения не чувствовал, а скорее всего, наоборот, ждал триумфа. Ведь в этот же день, сегодняшним же утром на «летучке» его безостановочно хвалили.
Посмотрев на мокрую одежду, я сказал Юре что выйду на улицу подышать свежим воздухом да и подсохнуть. Свежей одежды у меня в доме не было, как раз увез все запасы нестиранного белья к матери.
Закрытое партийное собрание… Это было такое собрание, которое Никита Ваганов до смерти не забудет, как кошмар, от которого станет просыпаться с бьющимся о ребра сердцем и пульсирующей от боли головой. Второго такого испытания, как это партийное собрание, в жизни Никиты Ваганова больше не будет, если не вспомнить… Правда, и на собрании он не вспомнит льдистое весеннее утро, когда Иван Иосифович Мазгарев не подал ему руки – или по забывчивости, или нарочно.
Выйдя на площадку и меланхоличным взглядом посмотрев на слегка бледного охранника, стряхнув с волос воду, стал спускаться вниз.
А ведь этот факт важен для предвидения событий, развернувшихся на закрытом партийном собрании, на повестке которого стояли два вопроса: «Итоги работы редакции за первое полугодие» – первый пункт и «Прием в партию Н. Б. Ваганова» – второй пункт. Кандидат в члены партии Никита Ваганов, всегда такой мудрый и дальновидный, самодовольно позволил себе не обратить внимания на поведение в то льдистое утро Ивана Мазгарева – совести всей редакции газеты «Знамя», и только поэтому не сможет предвидеть миллионной доли того нравственного испытания, которое выпадет на его бедную голову. Хуже всего оказались спокойно съеденные в редакционном буфете бутерброды, потому что Никита Ваганов считал перевод из кандидатов в члены партии чуть ли не пустой формальностью – кто мог предполагать, что на сегодняшнем партсобрании пробудятся скрытые силы, разыграются страсти-мордасти? Громкий получится шум, дойдет до ушей тестя Никиты Ваганова, отзовется в обкоме партии, в кабинете Арсентия Васильевича Пермитина, который, конечно, скажет свое, пермитинское: «Завидуют тебе, завидуют, Ваганов! Наплюй! Говорю, боятся и завидуют, Ваганов!»
- Жаль что не курю, сейчас бы было неплохо постоять подымить у подъезда, как это делают пара охранников у машин!
Партийное собрание проходило в красном уголке редакции «Знамени». Место председательствующего занял секретарь партийной организации Иван Иосифович Мазгарев, редактор забился в угол и пока еще блаженно посапывал. Впереди расположилась боевая сила коллектива: ответственный секретарь редакции Виктория Бубенцова, литраб отдела партийной жизни Василий Семенович Леванов, подлая баба Мария Ильинична Тихова, Нелли Озерова, заведующий промышленным отделом Яков Борисович Неверов и так далее. Боба Гришкова и Бориса Ганина – беспартийных – на закрытом партийном собрании, естественно, не было.
– Обсуждаем первый вопрос, – сказал Мазгарев. – Сообщение сделает редактор Владимир Александрович.
Прогулявшись до своего гаража, я присел на скамейку у кустов вишни, и посмотрев на солнце жарившее меня сверху спокойно осмотрелся.
Никита Ваганов – вот кто был героем сообщения редактора Кузичева, делающего обзор работы «Знамени» за полугодие: статья «Былая слава» и очерки, зарисовки и аналитические статьи позитивного порядка – это было в центре внимания редактора Кузичева, взявшего Никиту Ваганова в сообщники в борьбе с Арсентием Васильевичем Пермитиным. По праву считающий интересной работу Никиты Ваганова, не щадящего себя, не жалеющего ничего для газеты «Знамя», редактор Кузичев неплохо отозвался и об очерке Бориса Ганина «Директор», но тут же пропел гимн двум очеркам Ваганова о простых незамысловатых людях, на первый взгляд не имеющих за спиной броских подвигов и свершений. Редактор сказал:
– Именно тяга к простому человеку, умение без украшательства писать о советском образе жизни делает очерки Никиты Борисовича событием…
Понятное дело что приехавшие такое количество здоровых парней, сразу же привлекло к себе внимание. Тем более у нас в поселке не часто встретишь в одном месте столько спортивного вида мужчин, вот пара бабенок и крутили задами неподалеку, стараясь привлечь к себе внимание, при этом злобно поглядывая друг на друга.
Стоило наблюдать за реакцией возлюбленного Виктории Бубенцовой литературного работника отдела партийной жизни Василия Леванова! Он погибал от зависти: то бледнел, то краснел, а редактор все говорил да говорил, но имя Леванова так и не слышалось. «Никита Борисович да Никита Борисович!..» Стоило посмотреть и на подлую бабу Марию Ильиничну Тихову. Она цвела и расцветала, молодела на глазах оттого, что возносили на щит ее любимого ученика, как она считала! Ведь Никита Ваганов, внедрившийся в редакцию «Знамени» москвич, первый год работал вместе с Тиховой и действительно кое-чему научился у подлой бабы, хотя исправно подчищал ее писания.
– Великолепные очерки Никиты Борисовича, – говорил редактор Кузичев, сам не ведая того, что захваливанием обрекает своего любимца и соратника на гибель, что дифирамбами ставит его в такие условия, когда может случиться страшное – создание оппозиции.
– Очерки Никиты Борисовича по-новому трактуют, собственно, и самое жизнь, – продолжал губить Ваганова редактор газеты «Знамя». – Мы привыкли, товарищи, видеть поверхностный, так сказать, только героический или трудовой слой, а Никита Борисович проникает глубже…
С легкой усмешкой я наблюдал за ними, как тут мое внимание привлек Вадим, сосед из соседнего подъезда, вышедший покурить. Покрутив головой он озадаченно посмотрел на охрану наркома, хоть и не всю, основная группа продолжала сидеть в уазке, и что-то прикинув направился ко мне доставая на ходу пачку сигарет. Сорокин с подозрением провожал его взглядом, страхуя меня от возможного нападения.
Василий Леванов, мистер Левзн, сидел зеленый.
- Привет Саш, как твое ничего?
Проникновение в глубь характеров, проникновение…
- Привет Вадим, я смотрю ты все шабашничаешь?- кивнул я на его треники, измазанных краской.
Стоило наблюдать и за Нелли Озеровой – опытной конспиранткой, но сейчас начисто утерявшей всегдашнюю бдительность. Она, черт ее подери, вела себя так, точно находилась в объятиях Никиты Ваганова. Он немедленно послал ей записку: «Закрой поддувало!». Она оглянулась с исиугом. А редактор Кузичев продолжал добивать Никиту Ваганова, продолжал его уничтожать похвалами и восторгами и делал это так неумело, что Никита Ваганов ужаснулся: «Неужели я так заметен?» День закрытого партийного собрания навсегда запомнится именно тем, что Никита Ваганов напряженно размышлял на тему «серость и карьера», «посредственность и руководящий пост», «безликость и яркость» и так далее. Величайшей школой для Никиты Ваганова будут два с половиной часа этого собрания, два с половиной часа, стиснув зубы, он критически, словно постороннего, разглядывал себя и понимал, что жил неправильно. По ненависти Леванова, по восторгам подлой бабы Тиховой было ясно, что страсти разыграются, так как злой дух выпущен из глиняного сосуда: мистер Левэн готовил увесистую дубину, выступление подлой бабы Тиховой окажет на собрание обратное действие, вполне понятное – того, кого хвалит Тихова, в партию принимать категорически не следует! Одного не сумел смоделировать Никита Ваганов – позиции Ивана Мазгарева. Поэтому он готовился только к тому, чтобы отбиться от Леванова, то есть мистера Левэна; отбиться от него и от Бубенцовой, которая, конечно, сломя голову, бросится на поддержку возлюбленного, тем более что Никита Ваганов не так давно оскорбил ее. «Нет, нет, мне определенно не хватает серости и посредственности! Так я далеко не уеду», – думал Никита Ваганов…
- Да нужно же как-то кормить семью. Вон Игорь хочет ноутбук по новее, а то старый почти не работает, да и жить то на что-то надо.
Прения по первому вопросу опять для Никиты Ваганова были победительными. И Неверов, и Озерова с похвалой отозвались о его газетной работе. Леванов, то есть мистер Левэн, сказал, что очерки Ваганова заслуживают внимания, хотя в них есть недостатки, о которых он не будет говорить из-за регламента. Взахлеб хвалила очерки Тихова и – прочие. Одним словом, прения по первому пункту повестки дня были триумфальными, и Никита Ваганов почувствовал облегчение от того, что после первого вопроса – его обсудили быстро – решили перерыв не делать. Это значило, что второй пункт повестки собрания займет мало времени. И все-таки Никита Ваганов дважды посмотрел в угол, где сладостно опять дремал редактор Кузичев, а когда наконец-то поймал его взгляд, то прочел: «Вот как все хорошо, Никита!»
Все что было в квартире я выкинул из головы, как только вспомнил что Вадим из военных.
* * *
- Слушай, ты же вроде кадровый? Капитан ведь?
… Несколько лет спустя, собственно, два-три года спустя, Никита Ваганов признается самому себе, что если бы не было выступления Мазгарева на партийном собрании, его следовало бы выдумать, чтобы суметь так быстро продвинуться вперед и вверх. Выступление Мазгарева наталкивало на те проблемы, которыми Никита Ваганов – вот такой молодой, но умный – занимался еще до того, как Мазгарев поднялся со своего председательского места: проблемы «серость и карьера», «посредственность и карьера», «безликость и карьера». Сам не зная, что он творит, Иван Мазгарев приглушит молодую вызывающую яркость Никиты Ваганова, заставит его всерьез заниматься вопросами МИМИКРИИ, и за это Никита Ваганов мысленно поставит памятник Ивану Мазгареву… Однако на партийном собрании ему было тяжелехонько.
- Капитан, - кивнул он, дымя сигаретой.
Иван Мазгарев деловито объявил:
– Продолжаем собрание. На повестке – прием в члены КПСС. Прошу высказываться, товарищи!
- Напомни каких войск, а то что-то я не в курсе.
- Да что там говорить. Заместитель командира мотострелкового батальона, до этого все разведвзводом командовал, пока роту не получил, а потом уж и зама.
И наступила пауза, длинная и тяжелая пауза, не простая, не вызванная тем, что люди обдумывали, как удачнее выступить, а пауза, устрашающе переполненная желанием двух-трех человек говорить негативное; такое всегда передается от человека к человеку, электризует пространство, как бы нервным облаком висит над головами. Еще до первого «разрешите» Никита Ваганов ощутил, что такое эта пауза, но первое «разрешите» еще не было громовым раскатом, а было похуже – слово взял Яков Борисович Неверов, поклонник Никиты Ваганова, восторженный поклонник. Он еще долил масла в огонь, и без того раздутый редактором Кузичевым. Оратор сказал:
- И сколько ты служил?
– Товарищи, я не понимаю, почему нужно так долго молчать, если мы принимаем в партию хорошего человека? Разве это не радость, что мы принимаем человека в партию? Это же праздник для того, кто понимает в таких вещах. А мы отмалчиваемся, переглядываемся. Иван кивает на Петра…
- Шесть лет будет, - ответил он, туша бычок о бок поставленного у скамейки ведра, после чего забросив окурок вовнутрь ведра, спросил:
Худшей услуги Никите Ваганову не мог оказать и самый злейший враг! Кто просил Неверова говорить о том, что члены партии молчат и переглядываются? Какого дьявола он концентрировал внимание на том, что не было веселых лиц при приеме в партию Никиты Ваганова? Что он говорил, этот добрый дурак? Какую плел околесицу!
- Зачем интересуешься?
– Иван кивает на Петра, Петр пожимает плечами. Тот, кто хочет иметь праздник, тот его всегда будет иметь, а мы с постными лицами принимаем в партию хорошего человека. Что такое товарищ Ваганов? Нет, кто такой товарищ Ваганов? Это молодой человек новой формации, тот самый молодой человек, в руку которого нам надо вложить эстафету. Что я могу сказать о товарище Ваганове? Только хорошее, и хотел бы посмотреть на тех, кто не скажет хорошее. Я бы хотел на них посмотреть!
- Да тут понимаешь, какое дело. Одна страна военных советников набирает, вот я и слышал краем уха, что мотострелки там очень нужны, предлагают хорошую зарплату.
Через пять минут он их увидит и услышит! Однако Неверов продолжал наворачивать и наворачивать: очерки Никиты Ваганова ему нравились чрезмерно, статьи Никиты Ваганова он обожал, стилю работы Никиты Ваганова он завидовал и прочее, и прочее. Слово за словом, фраза за фразой, а Никита Ваганов все глубже и глубже увязал в черной тине глаз Виктории Бубенцовой, нацеленных на него неотступно. Последней молодости женщина смотрела на него так, словно простенько предлагала: «Сдавайся сам, Ваганов! Лучше уйти с достоинством, чем оставаться!» Этот взгляд Никита Ваганов не раз вспомнит впоследствии и ужаснется тому, что могло бы произойти, если бы его тогда не приняли в партию.
- Да? Надо подумать. А ты то тут каким боком вообще нарисовался?
– Я с гордостью проголосую за товарища Ваганова, за члена партии товарища Ваганова! – пафосно произнес Яков Борисович Неверов. – Голосую!
Теперь пауза была недолгой. Поднялась Виктория Бубенцова и сразу взяла быка за рога:
- Да я не в теме, что слышал то и говорю. По крайней мере знаю человека который может свести с представителями заказчика.
– Возьму частный случай, а именно работу товарища Ваганова с письмами трудящихся! – Виктория Бубенцова рассеянно и добродушно щурилась. – Приятно, конечно, что в адрес Никиты Борисовича поступает много писем трудящихся, но… – Бубенцова сейчас походила на ангела во плоти. – Позапрошлый квартал для товарища Ваганова ознаменовался тридцатью шестью письмами трудящихся. Проследим их судьбу…
- Я подумаю, - кивнул он еще раз.
* * *
- Тут понимаешь какая заковырка, люди нужны в течении недели. И пахать там будете как папа Карло. Солдаты в основном, практически ничего не знают, и придется начинать с нуля. А война начнется всего через три недели.
- Слишком мало времени на подготовку, нет азы конечно вбить можно, но нужна постоянная тренировка. Нет, за такое время точно не успеть, - авторитетно заявил он мне.
… В роли редактора «Зари» Никита Ваганов однажды расквитается с интриганом и пасквилянтом, незаметным, но гадким человечишкой именно с помощью писем. Он хорошо запомнит урок Вики Бубенцовой, которая, оказывается, тщательно подготовилась к партийному собранию…
* * *
- Да никто и не говорил, что эти части сразу бросят в бой. Скорее всего их поберегут для наступления, так что время на тренировку у тебя будет, думай.
– Итак, мы узнаем, что из тридцати шести писем тридцать два – тридцать два! – просрочены, а одно письмо, о котором я буду говорить отдельно, находится у товарища Ваганова шестой месяц, товарищи, шестой месяц. Куда только смотрит руководство?
- Да уж подумаю, - сказал он вставая, но посмотрев на парней у подъезда спросил кивнув на них:
Никита Ваганов театрально улыбался. Он понимал, что его схватили за руку, схватили железными клещами, которые вот-вот сомкнутся с грохотом. Он действительно не считал работу с письмами важной, забывал о письмах, не отвечал на письма своевременно, ненужные ему письма сваливал грудой в большой ящик письменного стола, на что до сих пор никто почему-то не обращал внимания. Никита Ваганов мельком перехватил взгляд Нелли Озеровой: «Все обойдется, все обойдется!» Да, не думал он, что Нелька увидит его таким жалким. Он и не подозревал, что был вовсе не жалким, а, наоборот, распекаемый Бубенцовой, со стороны выглядел металлическим, пуленепробиваемым, опасным в своей бесстрастности. Он, естественно, не заметил, что и Виктория Бубенцова дважды на него взглянула с опаской: «Не делаю ли я ошибку, что связываюсь с Вагановым? Не сунула ли я голову в пасть льву?» А редактор Кузичев несколькими днями позже скажет Никите Ваганову, что он, Ваганов, держался молодцом на партийном собрании.
- Не знаешь кто это?
- ФСБ-шники вроде, - ответил я лениво. И добавил:
– Что за письмо держит товарищ Ваганов без движения шестой месяц? – нежно спросила Виктория Бубенцова. – Это так называемое огородное письмо. У некой Марии Степановны Степановой, солдатской вдовы и колхозной пенсионерки, отрезали десять соток огорода, отрезали без всякой причины и объяснения. Это письмо относится к числу тех писем, которые надо не только проверять, но и активно проверять… Товарищ Ваганов полгода держит письмо под сукном. – Виктория Бубенцова обезоруживающе улыбнулась. – Мне было бы приятно, если бы список недоработок товарища Ваганова на этом кончился. Увы! Письмо второе принадлежит – вот какое совпадение! – тоже солдатской вдове…
- На счет советника подумай, но тут вот какая проблема, билет скорее всего в один конец, но и обеспечивают там военных, во всем. У них самая большая зарплата.
Напыщенный, злой и мстительный Вася Леванов, мистер Левэн, медленно перелистывал страницы записной книжки – видимо, по сценарию было задумано так, чтобы он выступил не сразу после Бубенцовой, а третьим или четвертым. Никита Ваганов подумал: «За что они меня не терпят, дураку понятно, но зачем им надо выступать обоим? Будто не хватит одной Вики?» Он оказался прав: именно дуэт Бубенцова – Леванов заставит в конце собрания подняться с места Кузичева и резко осудительно выступить против Василия Семеновича Леванова, допустившего в злобном выступлении массу серьезных передержек и ошибок. Член бюро обкома партии Кузичев отчасти расправится с любовным дуэтом, хотя никогда не обращал внимания на сплетни – он был деловым человеком.
- Ты хочешь сказать нужно ехать с семьей?
– Вот какая картина, товарищи, вот такая грустная картина! – говорила Бубенцова. – И я, товарищи, не буду говорить о других недостатках Ваганова, не буду, хотя их много и они серьезны. Я не могу голосовать за принятие в партию Ваганова.
- Да.
Вот такие пирожки! Но уже поднималась с места, уже шла к столу президиума Мария Ильинична Тихова, шла с блестящими от возбуждения черными монгольскими глазами, неистовая и опасная в своем неистовстве, еще более опасная, чем Бубенцова и Леванов, вместе взятые. Никита Ваганов затаил дыхание, прикрыл глаза, Мария Тихова завопила. Она метнулась в сторону Виктории Бубенцовой:
- Знаешь, наверное я откажусь. Не хочу ехать в какую-нибудь Африку, мне и тут хорошо.
– Почему ты молчала полгода, если знала о письме Степановой? Я вас всех спрашиваю, почему молчала секретарь, ответственный секретарь газеты Бубенцова, если знала о полугодовом недвижении письма? Ты специально подсиживала Никиту? Отвечай, ты его специально подсиживала?
- Почему в Африку? Европа.
Бог знает, что творилось! Сгущался за окнами вечер, шел трамвай, проливающий яркие брызги из-под контактной дуги, постукивали каблуками по асфальту женщины, возле почты перекликались мальчишки, а здесь – бог знает, что творилось! Защитница Никиты Ваганова наседала на Бубенцову, Бубенцова звучно огрызалась, председательствующий Мазгарев призывал к порядку. Нелли Озерова аплодировала Тиховой, мистер Левэн злобно щерился, точно забитый щенок, редактор Кузичев задумчиво чесал залысину и дергал левым плечом. Что касается Никиты Ваганова, то он готов был без горчицы съесть Марию Ильиничну Тихову, подлую бабу. Она продолжала вопить как резаная:
- Ох, что-то ты Саня темнишь, - покачал он головой.
- Думай, Вадим, думай, - сказал я вставая, заметив что вышедший на улицу Карпов зовет меня.
– Ты подсиживала Никиту, нет, ты его подсиживала? Товарищи коммунисты, почему вы молчите, почему, почему?!
Оставив задумчивого Вадика у скамейки, я направился к подъезду, где меня нетерпеливо ждал Олег.
Иван Мазгарев сказал:
- Что там происходит?
– Мы на партийном собрании. Мы говорим по очереди и не кричим, о чем напоминаем и вам, товарищ Тихова.
- Шум и гам, - с улыбкой ответил он.
- Чего?
- Да все нормально. Пошли, тебя ждут.
– А я не кричу! – еще сильнее прежнего завопила эта базарная баба. – Я исторгаю вопль по поводу подлой игры гражданки Бубенцовой. Ну, разве вы не понимаете, отчего она не любит Никиту? Завидует. Я тоже ему завидую, но как завидую? Как? Я завидую по-доброму его таланту, его оперативности, его…
Поднимаясь по ступенькам я повстречался с соседкой по площадке, которая с любопытством разглядывала охранника.
И пошла, и пошла, и пошла… Одним словом, Никита Ваганов опять думал на тему «посредственность и карьера», «серость и карьера», «безликость и карьера» и прочее. Как он смел так высунуться из окопа, что в него угодила первая пуля, как он так открылся, что вызвал на себя огонь такого мощного дуэта – Бубенцова-Леванов? По молодости, по глупости, по неопытности! Но как быть с его действительно яркими очерками и статьями, как быть с умением выступать на собраниях и совещаниях, как быть с крупным лицом, таким добрым, когда оно при очках? Отбросить все, остаться серенькой маленькой мышью, способной пробраться в любую щелочку? Невозможно это для Никиты Ваганова, не съеживается он до размеров Васи Леванова – самого «скромного» человека в редакции «Знамени». А что делать, если Мария Ильинична Тихова так и валит, так и валит:
- Здравствуйте теть Валь, - поздоровался я с ней, поднимаясь на площадку.
– Чего только стоят выступления Никиты в центральной печати! Они имеют всесоюзное значение. Такие, например, как…
- О, здравствуй Сашенька. Что-то у вас случилось? А то ни как не пойму, люди чужие у тебя в квартире живут. И Анатольевна, мама твоя теперь постоянно бегает, пакеты носит, говорила, что знакомые сына приехали.
Она говорила минут пять, она кричала и говорила, называя Никиту Ваганова только и только по имени, и это было смешно, комично для закрытого партийного собрания, тем более что все присутствующие знали: Никита Ваганов правит очерки Марии Тиховой, а очерки Нелли Озеровой – пишет. Позор, кромешный позор!
- Да все в порядке теть Валь. Просто товарищи из братской нам республики Беларусь приехали, помогать нам будут в стройке. Мы к Ферме новый СИП тянем. Вот я и предложил пока им пожить у меня. А мама их кормит, не бесплатно конечно.
– Я не только сама буду голосовать за Никиту, но и призываю всех проголосовать за Никиту, всех-всех-всех, товарищи!
- А, то-то я смотрю, столько народу. Ладно Саш, мне еще в магазин надо за сахаром, перцем, гречкой, …, - продолжал я слышать бормотание старушки, спускающейся с нашего этажа.
«Пронесет-не пронесет?» – гадал Никита Ваганов, наблюдая за тем, как крикливая баба возвращается на место. «Пронесет-не пронесет?».. Если бы «не пронесло», Никита Ваганов не сделался бы тем Никитой Вагановым, который будет стоять на синтетическом ковре под взглядами профессорского синклита, чтобы узнать, когда приблизительно он умрет. Нет, в конечном итоге он стал бы Никитой Вагановым, стал бы им, но в другие сроки и в иных условиях. Интересно, предстал бы такой Ваганов перед профессорским синклитом или не предстал? Кто может ответить на этот вопрос, кроме Госпожи Судьбы? Останься Никита Ваганов специальным корреспондентом «Знамени», проживи десятилетия в Сибирске, может быть, и не было бы синтетического ковра? А-а-а-а! Кто знает? Вместо синтетического был бы другой ковер, попроще и подешевле. А если – нет?! Хватайся за голову, Никита Ваганов, хватайся и плачь, рыдай и бейся об пол, умирающий не сегодня, так завтра, Никита Ваганов!..
Остановившись перед дверь, я под взглядами парней вздохнув открыл дверь и прошел вовнутрь. К моему удивлению, в квартире была относительная тишина. Из зала доносилось бормотание телевизора, через щель в двери были видны ноги генерала с лампасами на штанинах, но из спальни не было слышно ни звука. Сделав несколько шагов, и сняв обувь, я подождал пока вошедший за мной Олег закроет дверь, и настороженно стреляя глазами, туда-сюда прошел в зал.
* * *
- А вот и Александр пришел, - сказал обернувшийся Лаврентий Павлович.
– Слово имеет Василий Семенович Леванов.
За журнальным столиком, стоял только один свободный стул, так что я присоединился к троим беседующим людям, которые прервав разговор, с интересом наблюдали за мной. Олег как я и ожидал открыл дверь в спальню, и скрылся за ней, судя по отсутствию Юрия, он уже был там.
Спасительным – вот как надо было бы назвать выступление на закрытом партийном собрании «мистера Левэна». Начал он, правда, хорошо и лихо. Он сказал:
Кроме генерала, сидевшего справа от меня, за столом так же сидел Берия без своих окуляров, и мама, слева от меня.
– Мне думается, товарищи, что критика товарища Ваганова, вернее уровень критики товарища Ваганова, ниже самого товарища Ваганова и его, безусловно, интересной работы…
- Ну и что это было, - спросил я у мамы.
- Понимаешь сынок, некоторые моменты своей биографии я не открываю никому, так что забудь, можешь не спрашивать, - достаточно четко определила она свою позицию.
Это было заявкой на большой «серьез», это прозвучало набатно и было бы убийственным, коли критика самого Леванова была бы, как он требовал, на уровне Никиты Ваганова. Нет, он ничего интересного и убивающего не сообщил, хотя – скотина! – рикошетом чуть не попал в цель, когда заявил, что статья Никиты Ваганова о Владимире Майорове «Былая слава» написана так, словно автор держит фигу в кармане, словно не хочет говорить правду и только правду.
- Хорошо, но можешь ты объяснить, КАК ты поняла, что … про все это??- я развел руками, показывая и на генерала, и на улыбающегося Берию, и на стены квартиры.
– В этом весь товарищ Ваганов! – заявил мистер Левэн, почти попадающий в цель. – Здесь наиболее ярко проявлено его приспособленчество, его нежелание говорить всегда правду до конца…
- Пришлось поработать головой, - покачала она ей. Но после разрешающего кивка ухмыльнувшегося Гоголева, объяснила:
- Сперва я насторожилась, когда ты заявил что уезжаешь в свою командировку непонятную. Я все выяснила, никакой командировки не планировалось, и ты обманул меня, - с упреком наставила мама на меня палец. Пожав в ответ плечами, я продолжил с интересом слушать:
Когда он произносил это, Никита Ваганов чувствовал на своей прямой спине взгляд редактора Кузичева, так благодарного недавно ему за то, что за статьей «Былая слава» стоит еще ряд грозных непробиваемых фактов. А мистер Левэн все ходил вокруг да около:
– Методы советской журналистики… Совместимость методов советской журналистики с творческим методом товарища Ваганова…
- Пока ты ехал к Сталину, я пробила все что можно, и информация попавшая мне, заставила меня задуматься. Копии файлов скаченные тобой и скопированные на бумагу, которую тебе Даша упаковала, и чемодан этот, с деньгами военных времен, меня сперва озадачил. Но найдя книгу в закладках, про попаданцев, это немного прояснило ситуацию. Нет, я конечно не верила во всю эту чушь, просто один из вариантов. Так вот заинтересовавшись подобной литературой, я пользуясь помощью твоего соседа, Игорька, насобирала много книг, с подобной тематикой. Изучение отняло много времени, хоть немного, но я стала разбираться в этой сфере. А дальше просто, изучение, и анализ. Вот когда у тебя друзья появились в такой знакомой одежде, я стал подозревать, что нелепая теория о попаданцах может иметь реальную основу. Конечно я сразу воспользовалась возможностью изучить твоих гостей, когда, ты сынок позвонил и попросил покормить их. И это дало свою информацию, картинка стала вырисовываться ну просто невероятной. Особенно когда успела, пока Юра, Олег и Михаил охранник обедали, бегло просмотреть записи. Ну зачем современному человеку, например залежи алмазов в Якутии, или нефть у нас, а у них эта информация была с пометкой особо важной.
* * *
- Подождите, они что, вас секретной документацией одну оставляли?- спросил генерал удивленным тоном.
… Дурак – это всерьез и надолго, дурак – это должность, с которой сместить невозможно, и, как это ни странно, Никита Ваганов на всю жизнь под дураком будет подразумевать и видеть Василия Семеновича Леванова, но дурака высшей кондиции, то есть умного дурака. Никита Ваганов всю жизнь будет цитировать из Чехова: «Теперь у кажинной дуры свой ум есть!», а видеть будет и слышать мистера Левэна, как он ходил вокруг да около цели, чуть не поразив ее рикошетом. Дело в том, что сам-то Никита Ваганов знал о передержках и недодержках, которые он допускал в статьях и очерках, и о вранье, которое по жестокой необходимости жизни ходит рядом с правдой. Ну, это уже материи высокого, не левановского порядка! В них и сам Никита Ваганов не всегда разбирался…
- Нет конечно, пытались Туда нельзя, сюда нельзя, так кто они, и кто я? Я как никак хозяйка! Рявкнула на них пару раз, больше не возражали. А насчет документов, я только один мятый листочек видела, который у них похоже вместо черновика был, не догадались убрать. Дальше больше, приходилось постоянно торчать на чердаке двенадцатого дома, это где Люська-кикимора живет, или сидеть в кустах вишни. И когда увидела товарища Лаврентия Павловича, поняла что это и мой шанс тоже.
* * *
– Я воздержусь при голосовании! – печально закончил мистер Левэн. – Это единственное, что я могу сделать с чистой совестью.
- Понятно, - сказал я, понятное дело, мама не рассказала и половины того что было на самом деле, но все же. Меня больше ошарашил деловой вид мамы, с разговорным молодежным сленгом, без всяких уси-пуси в моем отношении.
И сел, подлец этакий! Сел демонстративно рядом со своей Викой Бубенцовой, чтобы все думали, что они друзья, а не любовники. А собрание вновь притихло, так как председательствующий Иван Иосифович Мазгарев не призывал выступать других, а поднимался для выступления сам, собственной персоной. Умный и добросовестный, доброжелательный и серьезный, терпимый и принципиальный, он ничего никогда не делал, как говорится, с кондачка, во всех жизненных ситуациях был верен правде, своей, мазгаревской, правде. Помолчав, сосредоточившись, собрав на себе внимание – без желания делать это, – Иван Иосифович Мазгарев произнес такую речь, которая навеки запомнилась Никите Ваганову, научила его, как жить дальше, потому что для него лично решился вопрос: «талант и серость». Иван Мазгарев сказал:
- Артур как?- спросил я, вспомнив этот эпизод.
– Я не подвожу итоги. Я не выступаю как секретарь первичной партийной организации. Я просто размышляю о природе партийности и необходимости партийности. – Пауза. – Товарищ Вагаиов, несомненно, яркая и одаренная личность. Товарищ Ваганов, несомненно, имеет право на вступление в рады партии как искренний сторонник коммунистической доктрины. Товарищ Ваганов, несомненно, имеет право на партийность, как сын члена партии, наконец, как внук политкаторжанина Никиты Ваганова, известного под партийной кличкой Светлый. Товарищ Ваганов значительно вырос за год пребывания в кандидатах в члены партии, вырос во всех отношениях. – Пауза. – Все вы знаете, как я не терплю злополучное «но»! Я его ненавижу! – Пауза. – Однако мне не обойтись без «но», просто не обойтись! – Пауза. – Товарищ Ваганов, кажется, имеет все, чтобы стать членом партии, но тот же товарищ Ваганов – в этом диалектика – права на вступление в партию не имеет, как выяснилось за год его кандидатства…
- Этот бочонок на ножках?- с прищуром посмотрела она на меня.
После этих слов живой и еще дышащий Никита Ваганов полетел в пропасть, полетел, полетел, полетел. Он ощутил именно чувство пропасти, разверзшейся под его обыкновенным учрежденческим стулом; пропасти черной и глухой. Летело все, летело вверх тормашками: его приезд в Сибирск, его работа в «Знамени» и для «Зари», его борьба с Пермитиным, мечты о близкой Москве. Кому он был нужен в роли беспартийного журналиста, чего он мог добиться без партийного билета, за которым, в частности, и приехал в Сибирск, в провинцию, в Тмутаракань. Что такое? Не прочел ли мысли Никиты Ваганова секретарь партийной организации Иван Мазгарев, тот самый Мазгарев, который льдистым весенним утром не подал Никите Ваганову руки? Он по-прежнему говорил с паузами:
- Да, с ним еще племянник был, Димой зовут.
– Несомненно, что стимулом для работы товарища Ваганова является стимул карьеристский, выдвиженческий, яческий. – Пауза. – Несомненно, половина работы товарища Ваганова – показуха, вторая половина – ловкое лавирование на вкусах и вкусовщина. – Пауза. – Жаль также, что товарищ Ваганов ведет непонятную и, видимо, нечистую закулисную возню, которую ему бы хотелось назвать борьбой. – Пауза. – Несомненно также и то, что моральный облик товарища Ваганова нуждается в серьезнейшей корректировке. До сплетен не унизимся, но очевидное есть очевидное! – Пауза. – И последнее, товарищи, последнее! Несомненно, что товарищ Ваганов приехал в Сибирск не работать, а наживать чины и партийность, чтобы вернуться победителем в Москву. Тише! Это можно доказать, анализируя его повседневную работу. Он больше уделяет внимания центральной печати, чем родному нашему «Знамени»! Разве это не так? – Пауза. – Здесь товарищи поступали ошибочно, призывая голосовать или не голосовать за товарища Ваганова. Это дело совести каждого. Пусть коммунисты сами решат, как поступать!
- Были-были, как же. Все про тебя выпытывал, вот пришлось шугнуть, убрать конкурента.
После этого Иван Мазгарев не выдержал – поплыл точно так, как «плывет» магнитофон, если в нем неисправен лентопротяжной механизм.
- Понятно. И что ты решила с этой, …., - я покрутил кистью руки в задумчивости, - информацией делать?
– Парторганизация у нас зрелая, коммунисты – люди ответственные, сугубо партийные, принципиальные. Они сами примут правильное решение! Они…
- Думаю перебираться в СССР. Генка, папа твой, тоже будет не против, для него главное, чтобы удочка была, и машина, на речку ездить.
В зыбком болоте отчаяния и одиночества Никита Ваганов сейчас не находил крошечного, самого крошечного островка спасения, хотя последний эмоциональный взрыв секретаря партийной организации Мазгарева, казалось, немного разрядил обстановку публичной гражданской казни. Целую геологическую эпоху спустя, наяву и во сне вспоминая партийное собрание, он будет понимать, что его спасло чудо, маленькое чудо, которое сотворят три человека – заведующий промышленным отделом Яков Борисович Неверов, маленькая женщина с волнующими бедрами Нелли Озерова и сам редактор Кузичев – член бюро обкома партии. Как только Иван Мазгарев закончил свою уничтожительную речь и в кабинете воцарилась – именно воцарилась тишина гильотинирования, раздался хлюпающий звук. Это, забыв о всех и всем, плакала Нелли Озерова; она не рыдала, не плакала громко, а только всхлипывала, вздрагивала, давилась горькими слезами. Видимо, она, как и Никита Ваганов, прощалась со светлыми мечтами, ставила крест на лучезарном будущем, отказывалась от лазурных морских берегов, бесшумных автомобилей, Калининского проспекта, теплой хлорированной воды бассейна «Москва», пахнущих французскими духами удобных душных постелей, отказывалась от самого Никиты Ваганова, шепча его имя мокрыми губами. И вдруг раздалось:
- А товарищи из параллельного мира не против?- спросил я посмотрев на Берию.
– Товарищи, товарищи!
- Товарищи не против. Но все-таки хотелось чтобы Вы Алевтина Анатольевна задержались тут, ваша агентурная сеть нам очень пригодиться.
Это вскочил с места маленький и упругий, как теннисный шар, Яков Борисович Неверов, размахивая руками и заикаясь отчего-то, прокричал с душевной болью, с тоской и печалью, с отчаянием и таким же, как у Никиты Ваганова, чувством одиночества.
- Хорошо, раз так нужно, то я согласная, - спокойно ответила мама.
– Товарищи, товарищи, опомнитесь! Что вы делаете? Коммунисты – это добро, коммунисты – это гуманизм, коммунисты – это хорошая жизнь! Что вы делаете, товарищи, с молодым, талантливым, умным молодым человеком? Опомнитесь! Вагановы на улице не валяются! Кто сказал, что таким людям надо ломать хребет? Где это написано? Отвечаю: нигде это не написано! Неужели можно не принимать в партию человека, если он ярок, ироничен, заметен? В партии должны быть личности – без них нет партии! Опомнитесь, товарищи!
Оставив маму с представителями СССР обговаривать условия службы, я вышел на кухню, и попив воды, тряхнул головой.
Он упал на стул, снова стало слышно, как тихонько плачет Нелли Озерова, плачет по себе самой. И когда тишина сделалась невыразимо трудной, когда Никита Ваганов подумал: «Кина не будет!», поднял скромно руку редактор Владимир Александрович Кузичев, член партийной организации и член бюро обкома партии. Он веско и очень тихо сказал:
- Ну маманя, ну конспиратор. Кого-кого, а от нее я такого не ожидал. Нет я конечно знал что она яркий представитель партии коммунистов, но служба в КГБ, это да, это сюрприз! - снова покачав головой я посмотрел на часы.
– Три четверти предъявленных обвинений, в сущности, правильны. Как редактор, могу сказать, что товарищ Ваганов на «Зарю» работает достаточно много для того, чтобы этого не заметить. Но, Иван Иосифович, у меня как редактора нет претензий к товарищу Ваганову по объему его работы в «Знамени». Товарищ Ваганов для нашей газеты дает так много материалов, что мы их просто не можем опубликовать. – Редактор Кузичев по-стариковски пожевал провалившимися губами. – В свете этого понятна активность товарища Ваганова в центральной печати. Это во-первых! Во-вторых, товарищ Мазгарев, не вижу ничего плохого в том, что товарищ Ваганов стремится вперед и вверх. От каждого по его способностям – каждому по его труду.
Редактор Кузичев употребил слова «вперед и вверх», их до сих пор Никита Ваганов не употреблял, а в дальнейшем они станут для него рабочей формулировкой. А редактор Кузичев продолжал спокойненько:
- Блин, строители!!!- воскликнул я, и кинулся в зал.
– Не пахнет ли все это ведьмоискательством? Мне, например, понравилось выступление товарища Бубенцовой о работе с письмами, но, действительно, непонятно, почему товарищ Бубенцова так долго молчала? – И повернулся к Виктории Бубенирвой. – Неужели вы забыли, товарищ Бубенцова, что товарищ Ваганов до недавнего времени работал специальным корреспондентом газеты при сек-ре-та-ри-ате? Из этого следует, что прокол с письмами – прокол секретариата! Вот не думал, товарищ Бубенцова, что вы могли с фискальными целями отказаться от контроля за прохождением писем. Днями я разберусь с этой неприглядной историей. Пойдем дальше, товарищи…
- Товарищ нарком, у меня встреча со строителями через полчаса на въезде в поселок, - быстро сказал я.
Небо, кажется, понемногу прояснилось. Рассасывалась самая грозная темная туча, молнии удалялись, гром утишивался, но все еще здорово, здорово попахивало грозой, так как Бубенцова, Леванов, Мазгарев слушали редактора с кислыми, отрицающими физиономиями, глаза имели стальные, карающие; и – зачем сейчас-то! – продолжала тихо плакать Нелли Озерова; не опускала руку, сверкая очами, Мария Ильинична Тихова.