Глядя на меня, он широко раскрыл глаза, а затем закрыл их и слегка склонил голову набок.

— Усыпляющие! — разгадав его намек, воскликнула я.

Учитель поджал губы.

— Верно. Дикий цветок — сильнейшее снотворное, и, хоть имеет горький вкус, его трудно распознать в бокале вина.

— Спасибо, — прошептала я Ливею.

— Не за что. — Легкая улыбка заиграла на его губах.

Я как раз закончила складывать книги с последнего урока, как заметила, что к нам направляется мрачный бессмертный, стуча сапогами по мраморному полу. На его худощавом лице отсутствовали морщины, если не считать глубокой складки на лбу, а темные волосы были собраны в пучок на макушке. Доспехи длиной до колен состояли из плоских кусочков блестящего белого металла, плотно сшитых друг с другом, как чешуя, с золотыми вставками на плечах и груди. Рукава из красной ткани собирались под широкими золотыми манжетами на запястьях. Полоса черной кожи с диском из желтого нефрита обхватывала талию. Сбоку свисали большие серебряные ножны, из которых торчала рукоятка из черного дерева. А аура, окружавшая его, казалась такой же устойчивой и сильной, как крепкий многолетний дуб.

Небесный солдат. Такой же, как те, от которых бежали мы с Пин’эр. По коже расползся озноб, а пальцы стиснули край стола.

— Зачем он пришел? Что-то не так?

— Генерал Цзяньюнь — самый высокопоставленный командир в Небесной армии. Он будет обучать нас военному делу.

— Ваше Высочество. — Он поприветствовал Ливея поклоном. А затем его взгляд обратился ко мне, и морщина на лбу углубилась.

— Генерал Цзяньюнь, это Синъинь. — Ливей указал на меня.

Я поклонилась генералу, но он ничего не ответил. Под его пронзительным взглядом я переступила с ноги на ногу, нервничая из-за воспоминаний, которые возродило его появление.

— Вас интересуют приемы ведения войны?

Я напряглась от его резкого тона, пытаясь придумать достойный ответ. Меня мало интересовали грандиозные планы империй, сражающихся за господство, славу, власть и тщеславие. Мои желания были намного скромнее и меньше. Все, чему я хотела научиться, — как защитить себя и тех, кого люблю.

— Еще не знаю. Это мой первый урок, — ответила я. Когда его лицо помрачнело, во мне вспыхнула искра неповиновения. — Я очень хочу учиться. Но интерес ученика зависит еще и от мастерства учителя.

Его глаза расширились. А я затаила дыхание. Неужели он вышвырнет меня из класса? Вполне ожидаемое наказание за подобную дерзость. Но, к моему удивлению, генерал Цзяньюнь ухмыльнулся.

— Ее Небесное Величество одобряет вашу компаньонку? — спросил он Ливея.

— Мама не вмешивается в такие дела, — ответил принц и перелистнул страницу в открытой книге.

Хотя на лице генерала отразилось недоверие, он не стал продолжать эту тему.

К полудню голова начала раскалываться от впихиваемых туда знаний, а рука заболела от письма. Когда нас отпустили на обеденную трапезу, я с радостью убежала на кухню. А затем с подносом, наполненным тарелками, направилась к павильону неподалеку от комнаты Размышлений. Над входом висела небольшая табличка, на которой широкими черными мазками вывели иероглифы:



ПАВИЛЬОН ПЕСНИ ИВЫ



— Красивое название.

Я выставила приготовленную на пару рыбу, нежные листья стручкового гороха и фаршированного цыпленка на мраморный стол.

— И очень подходящее, — ответил Ливей и приложил палец к губам.

Я не поняла, что он имел в виду, но послушно замолчала. Подул ветерок, и ивы начали раскачиваться, погружая свои ветви в прозрачную воду. Когда их нежные листья зашелестели друг о друга, воздух наполнился тихим шепотом — изысканной, но немного печальной мелодией. И это напомнило мне другую мелодию, которая появлялась, когда ветер играл с листьями османтуса и нефритовыми украшениями матери.

— Тебе понравились наши уроки? — спросил Ливей, прервав мои размышления.

Он положил по небольшому кусочку каждого блюда мне на тарелку, наплевав на условности.

— Какие-то больше, какие-то меньше, — вспомнив утомительную лекцию о растениях, ответила я. — Но особенно понравился урок у генерала Цзяньюня.

— Я думал, ты будешь на нем скучать.

— Почему? Потому что девочки должны только рисовать, петь и шить? — вспоминая об уроках госпожи Мейлин и о собственных занятиях с Пин’эр, поинтересовалась я.

— Конечно, нет, — вполне серьезно ответил он, а затем наклонился вперед, словно собирался поделиться со мной какой-то великой мудростью. — А как же рождение детей? — поддразнил принц, и его глаза заблестели от веселья.

Я подавилась куском курицы, который жевала, да так сильно, что Ливею пришлось похлопать меня по спине, отчего стало еще унизительнее.

— Ну, я не умею рисовать, — призналась я, желая сменить тему разговора. — И тебе бы не понравилось мое пение.

— А одежду сошьешь?

— Нет, если тебе не хочется наряд с дырками в ненужных местах.

Задумавшись, он начал постукивать пальцами по столу.

— Итак, ты не умеешь рисовать, петь и шить. А как насчет…

— Нет! — борясь с жаром, который опалил щеки, воскликнула я громче, чем хотелось.

Он моргнул и посмотрел на меня совершенно невинным взглядом.

— Я хотел спросить, не сыграешь ли ты для меня на флейте.

— На флейте? — Я мысленно выругала себя за поспешность в суждениях.

— А ты о чем подумала? — Принц покачал головой в притворном неодобрении.

— Именно об этом. Больше ни о чем. — Я стойко держалась за свою ложь.

— Как еще ты можешь компенсировать свои недостатки? Похоже, их у тебя действительно много. — Когда губы Ливея дрогнули, у меня закралось подозрение, что он наслаждается этим разговором.

— А ты мог бы компенсировать свои, — парировала я.

— Мои? — Его голос прозвучал обиженно. И я невольно задалась вопросом: а говорил ли с ним кто-то так? — Назови хоть один.

— Твои манеры? — ответила я. — Чувство превосходства? Привычка перебивать учителей? Твоя любовь сказать что-нибудь возмутительное, чтобы поразвлечься? Твоя…

— Я просил один. — Ливей огорченно вскинул руку.

Несмотря на бурлившее в крови веселье, я старалась сохранять невозмутимое выражение лица. Как непринужденно я себя чувствовала, да и сердце болело меньше, чем за последние месяцы.

— К тому же я не верю, что музицирование входит в список моих обязанностей, — добавила я.

Он поднял жирный кусок белой рыбы, проверил, нет ли в нем костей, а затем положил его на мою тарелку.

— Ты не очень-то услужлива.

Я подарила ему свою самую милую улыбку.

— А это как попросить.

Принц засмеялся, а затем прочистил горло.

— Я сожалею, что мама приказала тебе прислуживать мне. Ты не должна этого делать. Я вполне способен сам о себе позаботиться.

— На самом деле я не возражаю, — сказала я. — И рада, что есть возможность зарабатывать себе на жизнь. Если не буду этого делать, кто-нибудь доложит Ее Небесному Величеству.

А она ухватится за любой малейший предлог, чтобы выгнать меня. В этом я не сомневалась. Да и в глубине души испытывала облегчение оттого, что императрица не проявила ко мне ни капли великодушия. Ведь это означало, что я ей ничего не должна. К тому же благодаря отношению Ливея у меня создавалось впечатление, что я не прислуживаю, а забочусь о нем. Может, разница небольшая, но она имела огромное значение для моей гордости.

— Спасибо, — поднимаясь на ноги, сказал он. — А теперь нам следует поторопиться. Впереди еще множество тренировок.

Меня кольнуло любопытство.

— Каких тренировок?

— Бои на мечах, стрельба из лука, боевые искусства. Но если тебе неинтересно, я могу тебя отпустить, — великодушно махнув рукой, предложил он.

Я заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы сдержать возбуждение, хлынувшее на меня как вода с горы после сильного дождя. После урока генерала Цзяньюня мой аппетит разгорелся, и мне не терпелось научиться тому, что поможет стать сильнее. Достаточно сильной, чтобы противостоять ветрам перемен и менять их направление, вместо того чтобы сгибаться от малейшего дуновения. Ничем не ограниченное воображение тут же подкинуло картинку, как я прилетаю домой и разрушаю чары, которые удерживали маму на луне…

— Ливей, — мой голос дрожал от волнения, — я стану играть для тебя на флейте, когда пожелаешь… и так долго, сколько захочешь, лишь бы ты не освобождал меня от этих уроков.

Глава 6

Камфорные деревья окружали огромное травянистое поле, отбрасывая на него тень. Здесь находилось множество солдат, одетых в сверкающие бело-золотые доспехи и разбитых на группы. Каждой из них командиры давали свои указания. Кто-то сражался на мечах, кто-то — копьями с красными кистями. На деревянной платформе несколько бойцов отрабатывали движения. Они выполняли команды так грациозно и синхронно, словно танцевали. Но, увидев, что женщина повалила более крупного воина, я поняла, насколько смертоносны эти приемы.

На краю поля стояло несколько мишеней, и солдаты упражнялись в стрельбе из лука. На моих глазах боец выпустил стрелу, и она, пронзив воздух, вонзилась в центр доски. Восхитившись его мастерством, я громко похлопала ему, пока ладони не запульсировали.

— На тебя легко произвести впечатление, — заметил Ливей.

— А вы стреляете лучше? — спросила я.

— Конечно.

Уверенность в его голосе удивила меня.

— Ваше Высочество, — подойдя к нам, сказал генерал Цзяньюнь. — С какой тренировки начнем сегодня?

— Со стрельбы из лука, — не раздумывая, ответил Ливей.

По команде генерала солдаты очистили мишени, на которых были нарисованы четыре концентрических круга, самый маленький — окрашен в красный. Ливей выбрал со стойки с оружием длинный изогнутый лук, казалось, без малейшего усилия натянул тетиву и выпустил стрелу в цель. Не успела я и моргнуть, как вслед за ней полетела еще одна. Обе с глухим треском пронзили самый центр. Я уставилась на доску, впечатлившись его быстрыми и точными движениями.

— Вы не преувеличивали.

— Я никогда не преувеличиваю, — сказал он. — Хочешь попробовать?

Руки сами потянулись к луку, но я тут же отдернула их и покосилась на окружавших нас солдат. Я никогда раньше не держала в руках оружия, и уж тем более такого, которое требует особой точности.

Ливей что-то тихо сказал генералу Цзяньюню, и тот вместе с солдатами ушел со стрельбища. Как только мы остались вдвоем, казалось, стало даже легче дышать. Ливей передал мне лук чуть меньшего размера, чем тот, из которого стрелял сам.

— Он изготовлен из тутового дерева. Его проще использовать новичкам, потому что он легче, — объяснил принц.

Пальцы покалывало от нетерпения. Я прикоснулась к лакированному дереву, а затем обхватила обмотанную шелком рукоять. Лук лежал в руке так удобно, словно я уже держала его сотни раз. В том ли дело, что мой отец был величайшим лучником из всех живущих? И если бы мама не выпила эликсир и мы остались в нижнем мире, то папа научил бы меня стрелять как он. Правда, сомневаюсь, что я смогла бы сбить хоть одну огненную птицу, не говоря уж о девяти. Сердце заныло. Бессмысленная боль, от которой нет лекарства. Все желания в мире не смогли бы воссоединить мою семью.

— Ты готова, Синъинь? — спросил Ливей.

Я кивнула и отошла от мишени на то же расстояние, что и он. Как только я подняла лук, Ливей встал позади меня и поправил мне руки.

— Делай глубокие медленные вдохи, полностью наполняя легкие. А когда станешь натягивать тетиву, напрягай каждую мышцу в теле, а не только руки. — Он похлопал меня по плечу и приподнял мне правый локоть. — Держи их на одном уровне.

Я старательно напрягла руки, чтобы сохранить это положение, чувствуя, как шнур впивается в большой и указательный пальцы.

Наконец принца устроила моя поза, и он отошел.

— Выстави лук так, чтобы острие смотрело прямо на цель. Когда отпустишь тетиву, должна двигаться только эта рука, а вторая — оставаться неподвижной. И не расстраивайся, если промахнешься. Это первая попытка.

Что-то обожгло мой живот. Желание добиться успеха и не посрамить имя своего отца. Даже если никто и не узнает об этом, кроме меня. Прищурив глаза, я сосредоточилась на цели вдалеке. Все остальное превратилось в размытое пятно, но мишень я видела так же ясно, как маяк в темноте. Почти не дыша, я постаралась как можно спокойнее отпустить стрелу. Она пронеслась по воздуху и с глухим стуком вонзилась в самый дальний от центра круг.

— Попала! — Необузданное возбуждение наполнило вены.

Ливей похлопал в ладоши, а его губы изогнулись в улыбке.

— У тебя хороший учитель.

— Ха! Да я скоро буду стрелять лучше тебя, — начала хвастаться я, обнаглев от охватившей меня эйфории.

— Поспорим? Через три месяца проведем состязание. И проигравший должен будет весь день выполнять приказы победителя.

— Разве я не обязана и так выполнять твои приказы?

Не знаю, как мне удалось сказать это с невозмутимым видом.

— Без жалоб, споров и колебаний, — после легкой заминки добавил он.

— Но в разумных пределах, — поправила я.

Лук в руке придавал мне уверенности, которую я давно растеряла. Да и не могла я отступить, иначе принц начнет безжалостно дразнить меня.

— Согласен. — Его ухмылка стала шире. — Не боишься того, что я могу приказать тебе сделать?

— Ни капли, — ответила я с такой же широкой улыбкой. — И с удовольствием покомандую Вашим Высочеством.

— Ты еще не победила меня, — напомнил он и направился к солдатам, упражняющимся на мечах.

— Ты тоже, — пробормотала я под нос.

Я решила остаться на стрельбище. Пальцы буквально чесались от желания вновь взяться за лук… почувствовать необузданное волнение, когда стрела вырывается на свободу, и удовлетворение, когда она пронзает цель. Взяв новую стрелу, я натянула тетиву, пытаясь вспомнить все указания Ливея.

— Тебе не следовало заключать это пари. Его Высочество — отличный стрелок, — раздался чей-то голос у меня за спиной.

Концентрация сбилась, а тело дернулось. И стрела пролетела далеко от мишени.

Я обернулась и увидела наблюдающую за мной воительницу. Она обладала эффектной внешностью: со светлой кожей, россыпью веснушек на носу и слегка приподнятыми кверху уголками глаз. Ее полные губы неодобрительно искривились, когда она посмотрела на мою стрелу, зарывшуюся в землю.

— Да, тебе определенно не следовало соглашаться на это пари, — повторила незнакомка.

Неужели еще одна Цзяи, которая скрывает злобу под маской вежливости? Мой кивок вышел равнодушным, скорее, даже пренебрежительным.

— Спасибо за заботу. Я справлюсь.

Я думала, она уйдет, но стражница осталась стоять и даже скрестила руки на груди. Она собиралась смотреть? Может, надеялась, что я опозорюсь?

Я повернулась к ней спиной, желая, чтобы она ушла. А затем взяла еще одну стрелу и выпустила ее. Та врезалась в доску в ближайшем от центра круге и задрожала. Скорее всего, это произошло благодаря случайности, а не моим навыкам, но я не смогла сдержаться:

— Возможно, это Его Высочеству не следовало соглашаться.

— Неплохо для третьей попытки.

Ее похвала удивила меня. А еще больше то, что стражница накрыла кулак ладонью и склонила голову.

— Я Шусяо.

Я немного опешила, не привыкшая к такому уважительному отношению. В резиденции Золотого лотоса мне никогда не оказывали подобной любезности. А здесь всё внимание уделяли Ливею.

Она склонила голову набок, скорее всего удивляясь, что я до сих пор не ответила ей. Поэтому я поспешно повторила приветствие. А выпрямившись, стала лихорадочно думать, что бы сказать. Тема погоды показалась слишком унылой. У нас не было общих друзей, вернее, у меня их вообще не было. Да и спрашивать о семье странно, если не собираешься рассказывать о своей.

— Тебе нравится быть солдатом? — наконец определилась я.

— А кому бы не понравилось? — с невозмутимым видом ответила она. — Это же так чудесно, когда большую часть времени тебе отдают приказы и ожидают, что ты беспрекословно будешь их выполнять. А еще когда тебя бьют во время тренировок. Но самое большое счастье, когда тебе удается не сдохнуть во время выполнения задания.

Я отшатнулась.

— Звучит… ужасно.

— А ведь я еще не дошла до самого интересного. Ты видела, что нам приходится носить? — Она ткнула пальцем в свои доспехи. — Они тяжелее, чем кажутся. А когда мы ходим, то лязгаем, как кастрюли и сковородки. Хорошо, что нас учат перемещаться как можно тише, чтобы не извещать врагов о нашем приближении.

— Но зачем ты пошла служить? — не могла не спросить я.

Она пожала плечами.

— Кто бы не хотел служить Небесному императору и империи?

Ее слова прозвучали искренне или с ноткой сарказма? Я не смогла разобрать, поэтому решила промолчать. А Шусяо в это время взяла лук со стойки.

— Я слышала, ты учишься с Его Высочеством. Твои родители служат при дворе?

Я покачала головой и отошла в сторону, чтобы освободить ей место, жалея, что она не спросила о чем-нибудь еще. О чем угодно.

Шусяо подняла лук и, прищурившись, всмотрелась в мишень. Стрела со свистом рассекла воздух и врезалась в доску ближе к центру.

— Хороший выстрел, — отметила я.

Она поморщилась.

— Стрельба из лука — мое проклятье. Я так много тренировалась, но все еще не могу попасть в центр. Да и вообще предпочитаю мечи. Или копья. — Шусяо пристально посмотрела на меня и вновь вернулась к поднятой теме. — Ты из Небесного дворца? Твоя семья работает здесь?

Я уставилась вперед, притворяясь, будто что-то разглядываю.

— Моей семьи больше нет.

Сейчас ложь давалась легче, хотя стыд обжигал все так же сильно. Но у меня не оставалось другого варианта, кроме как притворяться, что мои родители умерли, ведь именно так считал Ливей.

Помолчав пару секунд, она протянула руку и похлопала меня по плечу.

— Мне очень жаль. Уверена, они бы гордились тобой.

В груди все сжалось. Насколько же я жалкая, что принимаю ее сочувствие под ложным предлогом. Но при этом мне бы очень хотелось, чтобы слова Шусяо оказались правдой. Меня действительно мучил вопрос: а что бы почувствовала мама, узнав, что я служу при дворе императора, который приговорил ее к заключению?

— Придворные недовольны, что место рядом с принцем Ливеем заняла какая-то «безродная», — добавила она. — На мой взгляд, высочайший комплимент. Как тебе это удалось?

— Мне повезло, — сказала я с дерзостью, которую не ощущала.

И в то же время с раздражением. Мне не хотелось вечно считаться «безродной». Однажды они узнают мое имя и кто мои родители.

— А где твоя семья? — попыталась увести разговор я.

— Мы живем в Небесной империи, но родители не служат при дворе. Отец считает, что это слишком опасно. Здесь чрезмерно нервозная обстановка, когда придворные сражаются за благосклонность императора. А отец ценит спокойствие. — Она сморщила нос и добавила: — Хотя в нашем доме шестеро детей, так что спокойным его не назовешь.

— Шестеро! — ахнула я.

— Это не так ужасно или чудесно, как тебе кажется. Когда мы ладим, то сестры и братья — мои лучшие друзья. Но стоит нам поругаться… — Она вздрогнула, а ее черты исказились от ужаса.

— Я бы на месте твоего отца, скорее всего, сбежала бы в Небесный дворец, — сказала я.

На ее лице расплылась широкая улыбка.

— Мама бы ему не позволила.

Остаток дня мы тренировались вместе. Шусяо была самой младшей в семье, поэтому с самого рождения редко проводила время в одиночестве. К тому же она обладала жизнерадостным характером и вела себя непринужденно, что располагало к ней людей. Так что многие солдаты окликали ее или махали рукой, когда проходили мимо. Некоторые приветствовали и меня, видимо, посчитав, что мы друзья. К тому моменту, как закончились занятия, мы ими стали.

К вечеру мои пальцы покрылись волдырями. Болели руки и спина. Однако я не прикасалась к мечу и не выучила ни одного магического слова, поэтому, несмотря на усталость, с нетерпением ждала момента, когда смогу вернуться к тренировкам.

Оказавшись в комнате Ливея, я принялась выбирать книги для завтрашних уроков. Через некоторое время он вышел из ванной, надев короткий белый халат поверх свободных черных брюк. Его все еще влажные длинные волосы ниспадали на спину. Я думала, принц меня отпустит, но он уселся за стол и выжидающе посмотрел в мою сторону.

— Какую мелодию ты сыграешь?

Его просьба совсем вылетела у меня из головы. Тело сковала усталость, а мои больные конечности мечтали оказаться в постели, но я села рядом с ним и достала свою флейту. Комнату наполнили мелодичные звуки пробуждения весны, когда реки тают и снова наполняются жизнью.

Закончив, я опустила флейту на колени.

— Удивительно, как такой маленький инструмент может создавать настолько прекрасную музыку. — С минуту он обдумывал что-то, а затем добавил: — Эта мелодия звучала радостнее, чем та, что ты исполняла раньше. Она отражает твое настроение?

— Да. Сегодня — один из лучших дней в моей жизни. И за это мне следует благодарить тебя.

Может, я и озвучивала очевидное, но зато говорила искренне. Я все еще скучала по дому, маме и Пин’эр… но больше не чувствовала себя так, словно осталась одна и в этом мире мне нет места.

Ливей прочистил горло, а кончики его ушей покраснели. Поднявшись на ноги, он подошел к своему столу. На стене рядом висел свиток с изображением девушки. Темные глаза сверкали на идеальном овале лица. Она сидела под гроздьями глицинии, держа в руках бамбуковые пяльцы.

— Кто она? — спросила я.

С мгновение он молча смотрел на картину.

— Раньше она жила во дворце, неподалеку от нашего. И в детстве я часто навещал ее. Она терпеливо сносила все мои шалости, даже когда я путал нити, которые она использовала для вышивки.

Я представила юного озорного Ливея.

— Ты сказал «раньше». А где она сейчас?

Его лицо омрачилось.

— Однажды я пришел к ней в сад, но там никого не оказалось. Слуги сказали, что она уехала. Никто не знал, куда.

Мне хотелось облегчить его печаль. А он сел за свой стол, на котором стоял поднос с материалами для рисования: несколькими листами хрустящей рисовой бумаги, большой тушечницей из фиолетового нефрита и подставкой для сушки кистей из сандала, с которой свисало несколько штук с ручками из бамбука и лакированного дерева. Я с любопытством смотрела, как принц выбрал кисть, обмакнул ее в глянцевую тушь и уверенными мазками принялся что-то изображать на бумаге. А через несколько минут протянул рисунок мне.

— Это для тебя, — сказал он, когда я даже не сдвинулась, чтобы взять его.

Я уставилась на бумагу. Вернее, на свой портрет. С поразительным сходством Ливей изобразил, как я смотрю вдаль, играя на флейте. Дрожащими руками я забрала рисунок.

— Ты очень хорошо рисуешь, — тихо сказала я. — Хотя не должен делать это для меня каждый раз, когда стану для тебя играть. Возможно, это и не входит в мои обязанности, но мне не требуется ничего взамен.

— А как же тогда мне компенсировать свои недостатки? — с невозмутимым видом спросил принц. — Ведь у меня их так много.

Я рассмеялась, вспомнив наш разговор днем.

— Тогда мне достаточно одного.

Он улыбнулся.

— Спокойной ночи, Синъинь.

Я поднялась на ноги и пожелала ему добрых снов. Закрывая двери, я заметила, что Ливей вновь взял кисть и склонился над столом. Сердце наполнилось теплом, я отвернулась и посмотрела в небо над головой.

Стояла ясная, абсолютно безоблачная ночь, луна сияла на небе, и ее свету ничто не мешало. И пока я шла к своей комнате через сад, ее сияние освещало мой путь ярче, чем фонари.

Глава 7

Я погрузилась в новую жизнь, и незаметно дни превратились в недели. Каждое утро мы с Ливеем посещали уроки в комнате Размышлений, а во второй половине дня тренировались с небесными солдатами. Мой разум впитывал новые миры и знания, но самый большой восторг у меня вызывали тренировки на поле. Я научилась прекрасно владеть мечом: рубить и колоть, блокировать и парировать, — хотя мое мастерство все равно уступало способностям Ливея. Стремясь наверстать этот разрыв, я изучала боевые приемы до поздней ночи, повторяя движения в своей комнате, пока они не стали такими же естественными, как использование палочек для еды или исполнение мелодий на флейте.

Иногда я задавалась вопросом: почему испытываю такое возбуждение, когда стрела пронзает цель? Или когда сбиваю противника с ног хорошо исполненным ударом? Так происходило потому, что раньше я была слабой и просто радовалась новообретенной силе? Или это стремление — желание победить — всегда жило в моей крови?

Возможность развивать свои магические силы порождала у меня волнение и страх одновременно. В детстве я представляла, как вызываю молнии и летаю по небу. Но катастрофические последствия, вызванные моим первым знакомством с магией, отбили всякое желание прикасаться к ней. Ливей мог бы освободить меня от занятий, но бессмертный без магии подобен тигру без когтей и, даже обладая физическими силами, мало чем отличался бы от смертных. Так что если я хотела в будущем помочь матери, то должна была научиться использовать свой дар.

Наша наставница, учительница Даомин, занимала должность хранителя Императорской сокровищницы и находящихся в ней зачарованных артефактов. Всегда приходила в тускло-серых нарядах, а черные волосы собирала в тугой пучок, который скрепляла длинными шпильками так, что они напоминали веер. Ее широко раскрытые глаза были цвета миндаля, а на бледной коже не отпечаталось ни единой морщинки от хмурого взгляда или улыбки.

Я никогда не занималась магией, а Ливей уже вполне управлялся со сложными чарами, поэтому первые несколько недель учитель Даомин позволяла мне лишь медитировать, изредка напоминая держать глаза закрытыми, разум — пустым, а дух — «спокойным, как безветренный рассвет». Первое время я с энтузиазмом бралась за упражнения, предвкушая, что обнаружу в себе какие-нибудь скрытые способности или достигну духовного просветления. Но вскоре мне надоело часами сидеть на полу скрестив ноги. Всякий раз, когда учительница Даомин замечала малейшую морщинку на моем лбу или покачивание ноги, тут же хлопала меня по руке веером и бросала туманное наставление: «Очисти свой разум от всего, что отвлекает внимание!», или «Сосредоточься на познании собственной энергии!» или «Ищи свет во тьме!»

Мне приходилось стискивать зубы от нарастающего разочарования и подавлять гнев, представляя, как Ливей вызывает огненные стрелы, пока я просиживаю здесь и получаю очередной удар веером.

Медитации давались мне особенно трудно. В стрельбе из лука цель ясна, а результат можно увидеть мгновенно. Там я понимала, что должна сделать, чтобы стать лучше, и как этого добиться. А вот медитации оставались неясными и непонятными. Путем с бесконечными развилками, по которым можно блуждать часами, а в результате оказаться там, откуда начинал.

В один прекрасный день, когда я сидела как можно тише и старательно боролась со сном, на меня упала тень. Я приоткрыла глаза и увидела, что передо мной остановилась учительница Даомин.

— Если тебя волнует, правильно ли ты все делаешь, то смею заверить, это не так, — вздохнула она.

Я распахнула глаза.

— У меня не очень хорошо выходит, — призналась я. — Да и чем мне поможет медитация? Единственный результат, который я получаю, — хочется спать.

Покачав головой, учительница Даомин опустилась рядом со мной.

— Ах, Синъинь. Обуздание собственного разума — важнейший навык, который влияет не только на магию. Ты нетерпелива, опрометчива и порывиста. Тебе как никому другому нужно научиться отделять разум от чувств, успокаивать и отсеивать свои мысли, прежде чем бросаться вперед. Когда эмоции затуманивают наш разум, это приводит к катастрофе.

Она расправила халат на коленях.

— В медитации нет цели. Нет единого суждения. И ключом к успеху являются лишь покой, связь и единство с самим собой. — Даомин на мгновение замолкла. — Я чувствую, что твоя жизненная энергия сильна. Но тебе сложно овладеть магией, потому что ее подавили, когда ты была еще маленькой. Это сделали грубо. И будь ты постарше или обучена должным образом, ничего бы не сработало. Медитация поможет снять печать с твоей жизненной энергии, раскрыть способности. Но только если ты сама это позволишь.

Я уставилась на учителя, пока в голове метались мысли. Мама не хотела, чтобы моя магия усиливалась. Они с Пин’эр, скорее всего, сделали все возможное, чтобы скрыть мой дар и мое существование. Я до боли прикусила губу. Мама хотела для меня спокойной и счастливой жизни. После десятилетий душевной боли и ужаса она, наверное, думала, что мир — лучший подарок, который можно мне преподнести. Наверное, меня бы это устроило, если бы во мне не разгорелось желание стать сильнее, чем сейчас, и использовать все свои силы.

— У тебя большой потенциал, — продолжила учительница Даомин. — Но прежде чем начать использовать свои силы, необходимо их понять. До того как высвободишь свою энергию, ты должна научиться ее улавливать. Я слышала, ты прекрасно стреляешь из лука. Но смогла бы ты добиться таких успехов, если бы не стала с ним единым целым? — Она осторожно прикоснулась к моему виску. — Некоторые знания бьются в наших сердцах, а другие усваиваются телом и разумом.

Даомин говорила как мама. И мне следовало усвоить этот урок уже давным-давно. Так как некоторые вещи давались мне легко, я слишком раздражалась, если что-то не получалось сразу.

Меня захлестнули эмоции: стыд за собственное поведение и благодарность за ее терпение. Я села на колени, прижала ладони друг к другу и низко поклонилась.

— Наставница Даомин, я прошу у вас прощения. Я вела себя непростительно и возмутительно. Самонадеянно, потому что считала, будто сама все знаю. Но с этого момента обещаю старательно следовать вашим наставлениям.

Внезапно ее губы растянулись в улыбке, а на лице отразилась душевная теплота. И я поняла, что учительница красива, пусть и не так, как мама. Требовалось присмотреться повнимательнее, чтобы разглядеть грацию в ее движениях, уверенность в осанке и изящество черт. Красота Даомин скрывалась за маской спокойствия, но стоило ее снять, как тебя ослепляло сияние.

— Рада это слышать. А то мой веер долго не выдержит.

И не говоря больше ни слова, она встала и отошла.

Я подавила смешок и инстинктивно потерла руку. Возможно, учительница Даомин не такая уж пугающая, как мне казалось и я окажусь не столь кошмарной ученицей, как опасалась.



Как только я перестала противиться на уроках, прогресс пошел быстрее. Но мне потребовалось еще несколько недель, прежде чем я добилась достаточных результатов в медитации, чтобы перейти к обучению своим способностям — к тому, чего я жаждала и боялась с тех пор, как покинула свой дом.

По словам наставницы Даомин, мерцающие внутри меня огоньки, которые я видела мельком, — моя духовная энергия. Заклинания истощали ее, как вода, вытекающая из ведра, а для восполнения требовались отдых и медитации. Без этого наши тела ничем не отличались бы от тел смертных, а наши жизни оказались бы такими же хрупкими, как у них.

— Никогда не трать свою энергию полностью, Синъинь, — предупредила она.

— Почему?

— Если исчерпаешь ее до последней капли, то не сможешь поддерживать свою жизненную энергию, являющуюся ядром способностей, их источником.

Наставница Даомин говорила медленно, пристально смотря на меня, чтобы убедиться, что я внимательно ее слушаю.

— Это может убить даже бессмертного.

Холодный пот выступил на ладонях. Я всегда думала, что, научившись использовать магию, стану сильнее. Мне удалось побороть многие страхи. Но я никогда не думала, что использование чар настолько опасно.

— Как такое возможно? — спросила я.

— Если попытаться сотворить слишком мощное заклинание, или рискнуть поддерживать его очень долго, или попробовать отменить то, что тебе не по силам.

В мыслях тут же всплыло заклятие мамы, которое приковало ее к луне.

— Некоторые чары невозможно разрушить?

— Все чары можно разрушить, если знать, как. Если ты достаточно силен и подходящий для этого человек, — сказала она. — Ты же не хочешь потратить свою энергию в никуда и увлечься так сильно, что не сможешь остановиться?

Я медленно втянула воздух, а затем выдохнула. Чары можно разрушить. Вот что имело значение. А как это сделать, я собиралась выяснить позже.



Поначалу мне не удавалось сотворить даже простейшего заклинания — огоньки по-прежнему ускользали от меня. Но с каждой неделей я подбиралась к ним все ближе, пока не почувствовала внутри трепет, похожий на недоигранный аккорд.

Однажды вечером, пока Ливей принимал ванну, я заметила, что его чай остыл. Хотя принца это вряд ли бы расстроило, воздух наполняла прохлада ночи, когда так хочется выпить чего-то теплого. Закрыв глаза, я мысленно обратилась к внутренней энергии — ярким, серебристым, сверкающим, как звездная пыль, огонькам. Борясь с невидимой силой, тянущей меня назад, я протянула к ним руку — и они замерцали в ответ. Пот выступил на лбу, кулаки сжались от напряжения, но я упорно пробиралась вперед сквозь все преграды и схватила огоньки. В первое мгновение они затрепыхались в руке, как скользкая рыба, которая пытается вырваться на свободу, но затем что-то отозвалось глубоко внутри, и меня переполнило таким чувством единения, словно я наконец обрела какую-то жизненно важную часть себя. Кожу начало покалывать, словно меня окатили ледяной водой. Это не случайность. По моей команде огоньки замерли, а затем поток светящейся энергии хлынул с кончиков пальцев к чайнику. Из носика повалил пар, и вода забурлила от жара. А я громко рассмеялась, чувствуя головокружение от первого успешного заклинания.

Под руководством учительницы Даомин я научилась подчинять ветер, превращать капли дождя в лед, выставлять защитные щиты и — да-да — вызывать огненные стрелы, о которых так давно мечтала. Многие бессмертные предпочитали не расходовать сил на мирские дела, если могли без них легко обойтись. Но в первые дни я практиковалась при каждом удобном случае и ни одна задача не казалась мне слишком простой или очень утомительной. Я даже как-то попыталась управлять шпилькой, пока укладывала волосы Ливея, но вонзила ее сильнее, чем планировала. Он дернул головой и испуганно вздохнул, но, посмотрев на меня, понимающе улыбнулся.

Главное — что я больше не бродила в темноте, пытаясь ухватить огонек: моя энергия с радостью устремлялась к рукам, а магию больше ничто не сдерживало.

Через несколько месяцев после начала обучения учительница Даомин привела меня в пышный сад, расположенный за комнатой Размышлений. Стояло безветренное утро, и гладь озера напоминала зеркало. Когда она подняла руку, в воздухе соткались пять светящихся сфер. В первом плясали языки пламени, во втором плескалась прозрачная вода, в третьем находился кусок рыжеватой почвы, а в четвертом клубился туман.

Огонь. Вода. Земля. Воздух. Четыре стихийных дара магии, о которых учительница рассказывала на предыдущих уроках. Я всмотрелась в последний шар, светящийся ярко-малиновым цветом.

— Что это такое?

— Магия жизни. Ее используют для исцеления телесных ран и недугов. Один из изначальных даров. — Она слегка напряглась и сжала губы в тонкую линию.

— Один из? А какие остальные?

Учительница Даомин пристально посмотрела на меня, игнорируя мой вопрос.

— Синъинь, какой из стихийных даров самый сильный?

Я провела ладонью по сферам, чувствуя и тепло, и прохладу, исходящую от разных шаров. Отрывки из уроков промелькнули у меня в голове. Земля может погасить огонь, но огонь способен прожечь землю. Воздух может раздуть пламя или погасить его. Мысли стали путаться в лабиринте противоречий.

— Все зависит от силы даров, противостоящих друг другу, — наконец решила я.

Она нахмурила брови.

— Это лишь половина ответа.

Я опустила голову, жалея, что невнимательно слушала ее на уроке.

— У каждого дара есть свои сильные и слабые стороны, — продолжила Даомин. — И все четыре могут использоваться с одинаковой мощью. Но важнее здесь потенциал заклинателей, их жизненная энергия, которая определяет, сколько магии в их распоряжении и каков уровень мастерства.

Она провела ладонью по первым двум сферам — огонь взметнулся к небу и накрыл сферу воды. Но в следующее мгновение та лопнула и затушила пламя.

— Те, кто достаточно силен и уже раскрыл свой дар, определяются со специализацией. Большинство бессмертных тянутся к одной, максимум к двум стихиям. Например, принцу Ливею лучше всего подчиняется магия огня и жизни. А император — один из немногих, кто не только обладает всеми дарами, но и способен сотворить Небесный огонь.

— Небесный огонь? — повторила я, впервые услышав это название.

— Молнии, которые испускают бессмертные. Редкий и мощный дар. Это не стихия, а, скорее, уникальное сочетание магии.

Легкое движение руки — и пламя разгорелось вновь.

— Некоторые получают дары по крови. Но для большинства магия связана с естественной средой обитания. Возможно, дело в том, что мы неосознанно поглощаем энергию из нашего окружения. Поэтому те, кто живет в горах и лесах, лучше управляют землей и воздухом. Бессмертные империи Феникса искусны в магии огня, а те, кто живет у Великого моря, творят самые мощные водные заклинания. Но у жителей Небесной империи нет доминирующего дара. — Учительница Даомин повернулась ко мне с серьезным видом. — Так какой стихией управляешь ты?

По телу пробежала дрожь. Она верила, что я набралась сил для дальнейшего обучения! Большинство бессмертных обладали достаточным уровнем энергии, чтобы сотворить целый набор небольших заклинаний: разжечь огонь, залечить неглубокую рану, вызвать дождь. Но истинное мастерство заключается в овладении даром, а для этого требуется довольно сильная жизненная энергия. Поговаривали, что некоторые чары настолько мощные, что могут истощить слабого бессмертного одним махом.

Следуя ее указаниям, я потянулась к светящимся сферам и выпустила внутреннюю энергию в виде переливающегося серебряного облака. Земля, вода и магия жизни тут же растворились. Огонь вспыхнул сильнее, но через мгновение из второй оставшейся полупрозрачной сферы вырвался порыв ветра и погасил пламя, не дав ему разгуляться по саду. Ивы склонили кроны, а на озере поднялись волны.

Учительница Даомин взмахнула рукой — и ветер успокоился, а затем вовсе стих. Ее губы изогнулись в редкой улыбке, при виде которой мое сердце застучало как барабан. Спокойный сад сильно пострадал от ветра: землю усыпали листья, деревья бешено качались, сломанные ветви ивы волочились по воде. Неужели это сделала я?

— Твой дар — управлять воздухом, но и огонь тебе немного поддается, — заметила Даомин.

Но мою радость слегка подпортили слова, которые она обронила чуть раньше. Я указала на светящиеся сферы.

— Это все дары?

Ее лицо на мгновение омрачилось.

— Уже поздно. Ты свободна, — резко сказала Даомин.

Любопытство вступило в бой с вежливостью. Я поклонилась, чтобы поблагодарить наставницу за урок, но затем у меня вырвался вопрос:

— Если магия жизни — один из начальных даров, то какие остальные?

— Они запрещены.

Не сказав больше ни слова, Даомин ушла. Вот только ее странное поведение еще больше разожгло мое любопытство, которое терзало меня до конца дня. Во время вечерней трапезы я ковырялась в тарелке и съела лишь парочку креветок, обжаренных с красным перцем горошком.

— Ты не проголодалась? — спросил Ливей, занеся над миской палочки для еды.

Я задумалась, стоит ли задавать свой вопрос. Учитель Даомин сказала, что дары запрещены, но… но мне больше не у кого было про них спросить.

— Какие еще есть изначальные дары кроме магии жизни?

Принц так долго молчал, что я уж решила, он тоже не станет ничего говорить.

— Разве нам не запрещено даже упоминать о них?

— Забудь, что я спрашивала, — покачав головой, сказала я. — Не хочу, чтобы ты нарушал запрет.

Он отложил палочки для еды и принялся нервно стучать пальцами по столу.

— Есть еще только один изначальный дар — разум. И раньше он считался одним из самых сильных. Но столетий назад мой отец и его союзники осудили эту магию и запретили ее использование в империи.

Я вновь наполнила чайник горячей водой и, дав чаю настояться, разлила его по нашим чашкам.

— Почему он это сделал?

— Появились ужасающие истории об опытах заклинателей разума: о том, что они пили кровь смертных и питались плотью детей в стремлении поддерживать свою магию и их облик исказился до неузнаваемости. — Он нахмурился. — Возможно, это слухи, ведь они такие же бессмертные, как и мы. Но известно наверняка, что их глаза сверкают, как ограненные камни.

— Но действительно ли эта магия злая? — спросила я.

— Некоторые заклинатели разума лишали людей воли и заставляли выполнять свои приказы. Это отвратительно. Представь, тебя бы заставили напасть на кого-то или причинить боль тому, кого ты любишь.

Я содрогнулась от одной только мысли.

— Но как такое возможно?

— К счастью, немногие способны на подобное. Чем сильнее жизненная энергия человека, тем труднее подавить его волю, потому что для этого требуется обладать большим запасом энергии. Опытный заклинатель магии способен контролировать могущественного бессмертного воина только очень короткое время. — Тень пробежала по его лицу. — Но даже один раз — это слишком много. За мгновение можно разрушить чью-то жизнь. Пленение разума намного хуже плена тела.