Она сказала, что Рори отстранен всего на два дня.

Но, конечно, было и другое.

На них, конечно, стоило посмотреть – на ее икры, на ее голяшки, – но это было не то, что я заранее навоображал. Они были, ну просто, не знаю, ее. Не понимаю, как это объяснить по-другому.

– Так вы уже были у классной?

Клаудия нарушила мое упорное созерцание пола. Подняв глаза, я увидел надпись на доске. Аккуратным почерком, с завитушками, скорописью. Что-то про Ральфа и Хрюшу: тема христианства.

– Вы говорили с миссис Холланд?

Я вновь кивнул.

– И, поймите, я должна спросить. Это не из-за… Как вы думаете, это не из-за…

Я завяз в теплоте ее взгляда.

Она была как утренний кофе.

Я очнулся.

– Из-за смерти нашей матери?

Она больше ничего не сказала, но и не отвела глаз. Я говорил в стол и в стопку работ:

– Нет.

Я даже протянул руку к одной из работ и начал было читать, но вовремя спохватился.

– Он всегда был таким; а сейчас, наверное, просто все решил.

Его отстранят от занятий еще дважды; мне опять придется сходить в школу – и, если честно, меня это не расстроит.

Таков был Рори в самой романтической своей ипостаси.

Эльф с кулаками.



Следующий – Генри; Генри шел своим путем.

Худой как палка. Быстрый ум.

Первым проблеском его гения стал бизнес в «Голых руках». Пожилые пьяницы у входа. Генри заметил, что все они с собаками, и собаки тоже ожиревшие и диабетики, как и хозяева.

Однажды вечером они с Клэем и Рори шли домой с покупками, и Генри, остановившись, опустил пакеты на землю.

– Э, какого хрена? – возмутился Рори. – А ну взял мешки.

Генри не обернулся.

– Глянь на этих чуваков у бара.

Ему сравнялось четырнадцать, и у него был острый язык.

– Смотри, они сказали своим бабам, что выгуливают собак.

– Чего?

– У вас глаза-то на что? Они пошли погулять, но пришли в бар и бухают. Смотрите, в каком виде ихние ретриверы!

Он уже шел к бару. Он ослепил их улыбкой – в первый, но не в последний раз.

– Какому-нибудь ленивому херу собачку выгулять?

Конечно, они его полюбили, он их сразу купил. Их позабавила его безоглядная дерзость.

Месяц за месяцем он зарабатывал там по двадцатке за вечер.



Потом Томми, и вот что с ним будет.

Томми заблудился в городе: он хотел найти музей.

Ему тогда было десять; нам хватало уже и того, что исчезал Клэй, но Томми, по крайней мере, позвонил. Он находился в телефонной будке за много миль от дома, мы сели в машину и помчались за ним.

– Эй, Томми! – воскликнул Генри. – Я и не подозревал, что ты знаешь, как пользоваться телефонной будкой.

И в тот вечер было здорово. Мы несколько часов кряду катались по городу и по побережью. Мы пообещали, что в другой раз свозим его в музей.



Что касается Клэя и меня, то наши тренировки начались однажды утром.

Я перехватил его в момент бегства.

Едва рассвело, он спустился с крыльца, и если и удивился, увидев меня возле почтового ящика, то виду не подал: как ни в чем не бывало прошел мимо. По крайней мере, в тот раз он был обут.

– Тебя проводить? – спросил я.

Он пожал плечами, отвернулся, и мы побежали.

Мы бегали вместе каждое утро, а потом я шел на кухню пить кофе, а Клэй возвращался на крышу – и, честно говоря, я находил в этом свою привлекательность.

Сначала ноги: они зажигались болью.

Потом горло и легкие.

Но ты знаешь, что бежишь в хорошем темпе, когда об этом тебе говорят руки.

Мы бегали на кладбище. Бегали по Посейдон-роуд. На Кэрбайн мы бежали посреди проезжей части: одна машина посигналила нам, и мы разделились, разбежавшись по разным сторонам. Мы топтали гнилые стручки плюмерии. С кладбища мы обозревали город.

Были и другие прекрасные утра, например, встречи с боксерами из «Трай-колрз» на утреннем кроссе.

– Привет, пацаны! – кричали они. – Привет, пацаны!

Сгорбленные спины и подбитые скулы.

Шаги боксеров со сломанными носами.

Разумеется, среди них был Джимми Хартнелл, и однажды, труся спиной вперед, он меня окликнул. Как и на остальных, на нем разлилось озеро, озеро пота от каемок его майки.

– Эй, Пианино! – позвал он. – Данбар!

И помахал, убегая. В другие разы, встречаясь, мы шлепались ладонями, как сменяющиеся футболисты: один из нас – в игру, другой – из. Мы бежали сквозь все наши проблемы.

Случалось, с ними бегали и другие – молодые жокеи, ученики Макэндрю. Таково было одно из его требований: в первый год обучения ты через день выходишь на кросс с ребятами из «Трай-колорз». Без всяких исключений.

Я помню и как мы впервые прибежали на Бернборо: воскресенье и поджигательский рассвет.

Трибуны полыхали, будто многоэтажка, подожженная злодеями, и дорожки уже затянуло бурьяном, пролежнями и экземой. Поле – еще не джунгли, но уже на полпути к ним.

Мы пробежали восемь по четыреста метров.

Тридцать секунд отдыха.

– Еще разок? – спросил я.

Клэй кивнул.

То, что творилось в его животе, ушло, а страдание – совершенная красота. На Бернборо он снова стал бегать босиком, с прищепкой в кармане шортов… и, бывает, я думаю, он это замышлял. Иной раз я думаю, что он знал.

Мы будем бегать по улицам конных кварталов.

Он будет высматривать его с крыши.

Я думаю, что, будто бы разыскивая отца, Клэй уже знал, что где-то нас что-то ждет, и теперь я это тоже знаю – потому что там, по нашему миру городской окраины, мы прокладывали путь к нему.

Мы бегали, и мы искали мула.

Фотография

На уик-Энд, когда Кутамандра уехал на юг, в столицу скачек, Эннис Макэндрю принял мудрое решение: Кэри не будет скакать вообще.

У нее отобрали скачку в Санлайн-Норзерли – ее первое выступление в Первой группе, – и ей было всего семнадцать. Самого Макэндрю в городе и рядом с ней не будет, и с собой он ее не возьмет. Такого она точно не вынесет: смотреть, как ее огромный гнедой входит в поворот.

Нет, он сказал ей всего одну фразу:

– Думаю, ты заслужила пару дней отпуска.

Это был не обычный тренер.

Клэй непременно решил в эту субботу быть в городе: на неделе по радио говорили об этой лошади и о замене жокея.

Вечером в пятницу, кода он уезжал, Майкл Данбар его удивил.

Он повез Клэя на станцию, и дорогой они, как обычно, почти не разговаривали, но когда выехали к железной дороге, Майкл вынул из перчаточного ящика какой-то конверт и положил Клэю на колени. Конверт был надписан: «Для Кэри Новак».

– Что за?..

– Отдай, и все, ладно? Ей понравится, обещаю.

Он и не пытался задуматься; кивок, еле заметный, с соседнего кресла. До вокзальных огней, похоже, еще несколько миль, а в городе было, по большей части, тихо. Только жужжание недальней пивной. Майкл казался почти таким же, как в прежние времена, и Клэй дал ему кое-что взамен.

Ничуть не таясь, он вынул из сумки «Каменотеса».

И аккуратно сунул конверт между страниц.

На следующий день на Арчер-стрит и Тед, и Кэтрин были на работе, так что Кэри с Клэем сидели у нее на кухне.

Настроили черный рассыпающийся приемник.

В гостиной стояла удобная компактная стереосистема с цифровым звуком и всем прочим, но они решили слушать репортаж на этом приемнике. Усаживаясь возле него, Клэй отметил непривычную вещь – на кухне удивительно чисто.

С Кэри они только обменивались короткими взглядами. Говорить никому не хотелось.

Жокеем был профессионал, мастер, Джек Берд, и когда началась скачка, в три часа без нескольких минут, он не рванул со старта вперед, но остальные лошади шли не особо резво, и на повороте Джек попал в «коробочку». Когда он попросил жеребца прибавить, было уже не нагнать, и Клэй, слушая, в основном наблюдал за Кэри. Рассматривал перспективу ее волос в мили длиной, руки над столом, ладони, обхватившие лицо; она как бы зависла между досадой и стыдом, но все, что она сказала, было «черт».



Вскоре после этого они пошли в кино.

В кинотеатре она взяла его за руку.

Повернувшись, Клэй увидел, что она смотрит на экран, но по щеке у нее ползет слеза.

Такая странная произошла штука.

Он наклонился и поцеловал ее.

Но это было все же против правил, и они оба это откуда-то знали.

Он почувствовал жгучесть и соленость, потом посмотрел на их соединенные руки.



Потом они отправились на Окружность, и Кэри легла рядом с ним. Теперь она могла довысказать – цифру, которую произнесла, будто жалуясь:

– Седьмой.

Седьмой, полный провал.

Потом он решил пересчитать ее конопушки, на лице их оказалось пятнадцать, но такие крошечные, что приходилось выискивать. И шестнадцатая на шее. Они были значительно краснее ее волос, как кровь в сравнении с бронзовым закатом.

– Я понимаю, – добавила Кэри. – Случаются вещи похуже.

И она была права, безусловно, права.

Она немного полежала, устроив голову у него на груди.

Как всегда, Клэй чувствовал ее дыхание: тепло, аллюр.

Кажется глупым в таких словах говорить о дыхании – будто о шаге, будто о скачке, – но он описывал именно так.

На мгновение посмотрел вниз.

И вновь та шестнадцатая веснушка – ему хотелось потрогать ее, уронить туда руку, но неожиданно для себя он заговорил. Лишь она могла понять эти слова.

– Костолом, – сказал он, – наш-Звезда-Уэверли, – рассчитывая, что она встрепенется.

– Это была война двух лошадей.

Помедлив, он продолжил:

– Сейнтли, – сказал он, – и Кэрбайн.

Он говорил о знаменитых скачках и о лошадях, которые там выигрывали. Она лишь раз упомянула эти скачки в разговоре с ним – когда они в первый раз обходили конные кварталы.

– И Фар Лэп, величайший из них.

Затем, глотнув слюну, он сказал:

– Испанец.

И это было почти больно: Испанец, кровная родня Матадору, – но надо было продолжить.

– Слышишь? – сказал он и обнял ее, и привлек к себе на пару мгновений. Стиснул ее руку сквозь фланелевый рукав.

– Но у тебя любимец, думаю, всегда был один – только Кингстон Таун.

И еще мгновение не отпускал. Гладил клетчатую ткань.

– Боже, – удивилась она, – ты помнишь.

Он помнил о ней все. И всегда будет помнить, как она оживилась, рассказывая о Кокс Плейт 1982 года. И как это удачно, что это как раз в те годы, когда Пенелопе довелось там жить, – и Кэри теперь повторила, что говорил комментатор, а именно:

– Кингстон-Таун не может победить.

Он обнял ее, словно кутая.

Его слова, наполовину голос, наполовину шепот:

– Так и слышу, как бесится толпа, кода он появляется ниоткуда.

* * *

Вскоре он поднялся, помог подняться ей, они застелили свое ложе; натянули пленку, сунули края под матрас.

– Идем, – сказал Клэй, и они двинулись по проулку, и книга была в сумке у него на боку, а в книге по-прежнему лежал конверт.

Они дошли до начала Арчер-стрит, выбрались на Посейдон-роуд.

В кино Кэри держала его за руку, но теперь взяла как раньше, когда они только подружились, под ручку. Он улыбнулся, ничуть не смутившись. Он не боялся ни того, что они будут похожи на пожилую пару, ни иных недоразумений. Кэри делала такие необычные вещи.

И улицы знакомые, и с сюжетами – вроде Эмпайр, Чатэм и Таллок, – и места, куда они попали впервые, куда добрались, например Боббиз-лейн. В одном месте им попалась парикмахерская с названием, которое они знали и любили; но все эти места вели к Бернборо, где луна свисала прямо в траву.

На беговой дорожке он раскрыл книгу.

Кэри шла в нескольких метрах впереди.

И у самой финишной линии он ее окликнул:

– Кэри!

Она обернулась, но медленно.

Догнав ее, Клэй протянул конверт.

Она разглядывала его на ладони.

Прочла свое имя вслух, громко, и там, на красной резиновой дорожке Бернборо, вдруг воспряла духом:

Клэй заметил блеск морских стеклышек.

– Это твоего отца почерк?

Клэй кивнул, но молча, и она раскрыла тонкий белый пакет и взглянула на оказавшуюся в нем фотографию. Представляю себе, что она могла подумать – фразы вроде «чудесно», или «восхитительно», или «хотела бы я там быть, чтобы увидеть тебя таким», – но в тот момент она просто молча смотрела, а потом медленно подала Клэю.

Ее рука слегка дрогнула.

– Ты, – прошептала она и: – Мост.

Любовь во время хаоса

Весна переходила в лето, и наша беговая дорожка на двоих не простаивала.

Был бег, и была жизнь.

Была организованность, идеальные дуболомы.

Дома-то мы были почти неуправляемы: всегда было о чем заспорить или над чем посмеяться, а нередко и то и другое одновременно.

Там, на пробежке, было все иначе: пока мы бежим, мы знаем, где мы.

Думаю, это была воистину идеальная смесь любви во время хаоса и любви во время порядка: мы разрывались между ними, стремясь к обеим.



Так мы добежали до октября, когда Клэй записался в спортивный клуб – без особого энтузиазма, но и без отвращения. Клуб находился не в Бернборо (слишком трущобно), а в Чисхольме, где Аэропорт.

Там его возненавидели.

Он бегал только на четыреста и почти не разговаривал.

Он знал одного парня, троглодита по прозвищу Старки: шкафоподобного толкателя ядра, дискобола.

Лучшим бегуном на четыреста там был малый по имени Спенсер.

Клэй обошел его за триста метров до финиша.

– Блин, – сказали все, сколько их было в клубе.

Опередил на полстадиона.

* * *

Дома был вечер.

Один из длинного ряда.

Схватка номер 278.

Рори с Генри снова что-то не поделили.

Перепалка велась в их комнате, которая была целиком и полностью комнатой пацанов – разбросанные и забытые вещи, потерянные носки, испарения и захваты за шею. Фразы как удушение: «Я тебе говорил держать свое барахло со своим барахлом, а оно опять вторгается на мою половину», и «Да надо оно сто лет моему барахлу вторгаться – ты себя слышишь? – на твою дурацкую половину – там что творится!», и «Ты не шибко смекаешь, где моя дурацкая сторона, если думал, что твое барахло не там!»

И так до бесконечности.

Через десять минут я зашел к ним, чтобы разнять, и застал стычку белокурого с ржавым. Волосы у них торчали – на север и на юг, на запад и на восток – и Томми, такой мелкий, в дверях.

– А может, съездим все-таки в музей, а?

Услышал его и ответил ему Генри, но говорил он, глядя на Рори:

– Конечно, – сказал он. – Только подожди минутку, ладно? Сейчас мы Мэтью по-быстрому отвалтузим.

И в тот миг противники снова стали друзьями.

Они повалили меня стремительно и свирепо.

Лицом в пол, вкус носков.



На улицах же мы всегда занимались делом.

Клэй бежал.

Я старался не отстать от него.

И его обжигающего левого кармана.

– Давай, давай.

Вот к чему сводился в эти минуты его разговор, если он вообще хоть что-то говорил.

И в Бернборо – всегда одно.

Восемь спринтов на четыреста метров.

Полминуты отдыха.

Мы бегали, пока не сдохнем.

* * *

В музей мы отправились все и жаловались на дороговизну билетов, но ни цента мы не отдали даром: увидеть, как мелкий встречается взглядом с сумчатым волком, стоило всех денег. И мы убедились, что Томми был прав: тилацин и впрямь оказался похож на собаку с характерным дынеобразным животом; этого зверя мы полюбили.

Но Томми полюбил всех и вся.

Над нами распластался скелет синего кита, будто опрокинутое офисное здание. И снова гибкая шея динго и парад всевозможных пингвинов. Томми полюбились даже самые жуткие экспонаты, например, краснобрюхая черная змея и грациозный блестящий тайпан.

Я же чувствовал присутствие чего-то потустороннего: у всех этих чучел имелся сообщник – что-то мертвое, но не желающее уходить. Или, если честно, уходить от меня.

Конечно, мысли о Пенелопе.

Я представлял ее рядом с Томми.

Видел, как она медленно опускается на корточки, и, думаю, те же мысли были у Клэя.

Я поглядывал, как он смотрит, и часто взгляд его уходил немного влево от экспоната – особенно если тот был за стеклом. Уверен, он ловил в стекле ее отражение: светловолосую, худую, как палка, улыбающуюся.

Выйдя, мы привалились к стене.

Устали все, кроме Томми.

Вокруг нас зыбился город.



На одной из наших пробежек оно и случилось.

Явилось нам ранним утром.

Миры сплелись.

И впрямь странно, что мы не подумали об этом раньше.

Едва рассвело, мы бежали по Дэрривелл-роуд в нескольких километрах от дома. Клэй заметил его на телеграфном столбе, резко остановился и деловито вернулся. Стоит и читает обернутое вокруг столба объявление.

У кого-то кошка только что принесла котят.

Зачем возить Томми к мертвым животным, если к нему могут сами прийти живые?

Я запомнил первую половину телефона, Клэй вторую, но, когда мы позвонили, нарвались на выговор. Объявление повесили три месяца назад, последний из котят шесть недель как продан. Вместе с тем ответившая женщина точно знала, куда нас отправить. Голос у нее был мужской, одновременно открытый и сухой.

– В интернете десятки сайтов про животных, но вам лучше всего подойдет РКТ.

Эта леди имела в виду «Рейсин куортер трибьюн»; ее совет оказался точен и прозорлив: стоило лишь нам заглянуть в эту нашу районную газету – как там продавались одна колли, одна келпи и пара австралийских попугаев. Морская свинка, королевский попугай и три кошки разной породы.

Но в самом низу ждал он, причем объявление уже успело сколько-то провисеть. И я сразу должен был всё понять по тому, как у Клэя зажглись глаза: он внезапно разулыбался и ткнул пальцем вниз:

УПРЯМЫЙ, НО МЕРОЛЮБИВЫЙ МУЛ
НЕ ВЗБРЫКИВАЕТ, НЕ РЕВЕТ


* * *

$200 (торг)
НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ
Спросить Малкольма


– Ни в коем разе не показывай Томми, – сказал я, но Клэй чихать хотел.

Он еще раз плавно опустил палец на ошибку в первой строке.

– Упрямый, – сказал он, – но меролюбивый.



Мы сошлись на одноми из котов – хозяева уезжали за границу. Везти с собой оказалось слишком дорого. Они сказали, что его зовут Матрос, но мы точно знали, что переназовем по-своему. Крупный, тюфяк с мурчалками – черные губы, гудроновые лапы – и хвост, словно вялый меч.

Мы покатили куда-то в Уэзерилл, через два района к западу от нас, и на коленях у Клэя кот приехал домой; за всю дорогу он не шевельнул и ухом, только мурчал вместе с мотором в унисон. И ритмично впускал в Клэя когти.

Господи, если бы вы только видели Томми.

Жаль, что вы его не видели.

Дома мы поднялись на крыльцо.

– Эй, Томми! – позвал я, он вышел, и глаза у него были юные и непреклонные. Взяв кота на руки, он едва не расплакался, прижимая полоски к груди. Он гладил его и ласково трепал, говорил с ним без слов.

Тут вышли оба, Рори и Генри, и изумили великолепной реакцией, почти в один голос возмутившись.

– Эй, это как это, Томми завел, сцуко, кота?

Клэй отвел глаза. Я ответил:

– Потому что мы его любим.

– А нас вы не любите?

Тут мы услышали заявление Томми и моментальную отповедь Клэя:

– Я его назову Ахиллес.

Резко:

– Нет, не его.

Я тут же посмотрел на Клэя.

Я был упрям и уж точно не меролюбив:

Нет, Клэй, черт тебя дери, сказал я, пусть только взглядом, – но кого я пытался одурачить? Как бы то ни было, Томми держал кота как новорожденного младенца.

– Ладно, – сказал он. – Тогда Агамемнон.

На этот раз ему не велел Рори.

– Придумай имя, которое мы сможем выговорить.

И он все равно воздал дань Пенелопе.

– Тогда, может, Гектор?

Величайший герой среди всех троянцев.

Кивки и согласное бурчание.

Следующим утром в конных кварталах обнаружились повороты, о которых я знать не знал, и мы выбежали на Эпсом-роуд. Неподалеку от тоннеля Лонро. Над нами продребезжал поезд. Это была одна из тутошних забытых улиц с единственным забытым полем. Все ограды покосились. С деревьев облезала волокнистая кора; словно башни, они не сдавали своих рубежей.

Под ними – клочок земли; и трава, похожая на кулаки, в пыли. Ржавая изгородь из колючей проволоки. Хибара, выцветшая до серого. Трейлер, старый и обшарпанный; и пьяный мужик в три часа ночи.

Я помню звук его шагов и как они замедлились на колдобистой дороге. На этом этапе пробежки Клэй никогда не сбавлял темпа: только ускорялся, без вариантов – и вскоре я догадался. Увидев трейлер и кусок неухоженной земли, я понял, что логики здесь искать нечего, а вот мул, скорее всего, обнаружится. Перейдя на шаг, я злобно заговорил:

– Ты позвонил по номеру из газеты, так?

Клэй деловито шагал к цели.

Его дыхание так быстро успокоилось, после бега пришло в обычный ритм.

– Не понимаю, о чем ты.

И тут появился щит.

Теперь ясно, что все это было в каком-то смысле правильно.

Сейчас я это вижу и могу сказать.

Но в тот момент я шел к изгороди с подозрением и великой досадой – а щит был когда-то белым. Грязный и заскорузлый, он криво висел прицепленным к самой верхней жиле ограды – наверное, самый очаровательный щит во всех конных кварталах или даже во всех конных кварталах на свете.

Поблекшая надпись толстым черным маркером:

ЗА КАРМЛЕНИЕ ЛОШАДЕЙ СУДЕБНОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ!


– Господи, – сказал я. – Глянь-ка.

Как этот человек умудрился сделать ошибку в «кормлении», но верно написать «преследование»? Но таков уж, думаю, наш конный квартал. И к тому же никаких лошадей там не было, и сначала мне показалось, что и ничего не было…

Но тут он и вышел из-за хибары.

Внезапно показалась морда мула, с миной, которая часто его определяла.

Он наблюдал, он постигал.

Общался.

Как высшее-но-всеми-покинутое существо.

Уже тогда на его длинной кособокой морде застыло это послание: какого-ты-уставился? – но, понаблюдав за нами пару мгновений, он как будто сказал: а, ну черт с вами.

В осколках крапчатого рассвета он медленно потрусил к нам.

Вблизи мул оказался почти милым: разговорчивый, хотя немой, и обаятельный. Голова у него была бархатная, будто щетка, и окрас его резко менялся по всей шкуре от песка до ржавчины; спина как вспаханное поле. Копыта у него были цвета древесного угля. И что нам было делать? Как вообще говорят с мулами?