Роберт Говард

Под пологом кровавых теней

1

Лунный свет наполнял переливчатым мерцанием стоявшую между окутанными тенями деревьями туманную дымку, заставляя ее светиться обманчивым серебряным светом. Слабый ветерок что-то шептал, пробегая по долине. Он словно бы увлекал за собой некую тень, которая, впрочем, не принадлежала к сонму лунных. Кроме того, ветерок явственно отдавал дымом.

Высокий жилистый мужчина шел широким размеренным шагом. Несмотря на то что он вовсе не спешил, такой темп выдержать бы мог далеко не каждый. Человек этот отправился в путь ранним утром и с тех пор шагал безостановочно, оставив за спиной не один десяток лиг. Неожиданно он остановился.

Зоркие глаза неведомого путника, чутко реагирующие на любое изменение обстановки, не оставили без внимания едва заметное шевеление между деревьями. Человек опустил руку на рукоять тяжелой гибкой рапиры, бесшумно сошел с тропы и, словно призрак, растворился во мгле.

Сливаясь с тенями, он, крадучись, двинулся к месту, где услышал подозрительную возню. Путник напрягал зрение, всматриваясь в темные заросли. Здешние края были дикие и небезопасные; то, что таилось под покровом тьмы, запросто могло нести смерть неосторожному путешественнику. Наконец он что-то смог разглядеть, потому что убрал ладонь с эфеса и наклонился вперед. Это действительно был один из ликов Смерти, но отнюдь не тот, что мог его напугать.

— Пламя Гадеса! — пробормотал он. — Девушка! Кто же так с тобой обошелся, дитя? Тебе не надо меня бояться, — добавил он успокаивающе.

Девушка смотрела на него снизу вверх. Даже в темноте бросалась в глаза восковая бледность прекрасного личика.

— Что... кто... вы?.. — Даже несколько слов дались ей с трудом.

— Не кто иной, как бездомный скиталец. А также друг всех попавших в беду. — Таков был ответ незнакомца. Голос этого грозного с виду мужчины, явно поднаторевшего в искусстве пресекать ненужные жизни, оказался на удивление мягким и ласковым.

Девушка попыталась приподняться на локте, но силы ее покинули. Мужчина опустился рядом с ней на колени и аккуратно приподнял бедняжку, устроив ее голову у себя на плече. Усаживая девушку поудобнее, он коснулся ее груди — спереди платье оказалось влажным и липким. На его руке остался кровавый след.

— Скажи, кто это был? — Он говорил с девушкой тихо и нежно, точно с испуганным ребенком.

— Ле Лу[1], — быстро слабеющим голосом прошептала умирающая девушка. — Бандиты зовут его... Волк... Его шайка... ворвалась в нашу деревню... что милей дальше в долине... Они грабили... убивали... жгли...

— Так вот почему здесь пахнет гарью, — пробормотал странник. — Продолжай, дитя.

— Я пыталась убежать. Но он, Волк... преследовал меня... и поймал... а потом... — Ее голос задрожал, и девушка умолкла, не в силах продолжать дальше.

— Все в порядке, девочка, я понимаю. Но что дальше?

— Потом... он... он... ударил меня кинжалом... О, во имя всех святых, как больно!

Тоненькое тело мучительно изогнулось и обмякло. Мужчина бережно опустил девушку на землю и легким движением закрыл умершей глаза.

— Вот и все! — пробормотал он. Странник медленно поднялся на ноги, машинально отирая окровавленные руки о плащ. Глубокая морщина пролегла между его нахмуренных бровей, из-под которых сверкнули ледяные глаза. Но этот поразительный человек не стал сотрясать воздух поспешными обетами или проклятиями, призывая в свидетели ангелов и чертей. Мужчина в черном, похоже, знал истинную цену подобным словам.

— Жизнь за жизнь. — Вот и все, что сказал он. И голос его был абсолютно спокоен.

2

— Ты дурак! — В голосе, напоминавшем более рычание злобного хищника, прозвучала такая убийственная ярость, что навлекший ее на себя здоровенный бандит побледнел от страха, словно перепуганная белошвейка.

Джон Апдайк

Названный дураком даже не попытался ничего возразить, только опустил глаза и переминался с ноги на ногу.

Подарок от города

— И ты, и все остальные, с кем меня заставила общаться злодейка-судьба! — Говоривший наклонился вперед и грохнул жилистым кулаком по неструганым доскам грубо сколоченного стола, который разделял собеседников.

Это был рослый, ладно скроенный мужчина, наделенный гибкостью и силой леопарда. И такой же жестокий. Лицо у него было худое, узкое и хищное, а в глубине беспощадных глаз плясало свирепое и сумасшедшее веселье.

Как большинство счастливых пар, они были выходцами из Центральных штатов. Тайны этого города сблизили их еще теснее. Когда на его конторке зазвонил телефон, он сразу догадался, что это она.

Человек, которого он распекал, наконец осмелился подать голос:

– Джим? Слушай. Произошло нечто ужасное.

— Говорю же тебе, этот Соломон Кейн — чистый демон из преисподней!

– Что? – Голос у него сорвался. Перед глазами встала жуткая картина – под стройными редкими деревьями, окаймляющими 10-ю улицу, на его жену и дочку нападают подростки, бродяги, угольщики… О, если бы любовь была чем-то осязаемым, если бы на свете существовало волшебство и можно было начертить волшебной палочкой круг безопасности и надежно спрятать их туда, хотя они находились на 10-й улице недалеко от Пятой авеню, а он сорока кварталами севернее…

— Чушь! Он такой же человек, что и ты, болван! И так же запросто подохнет от пистолетной пули или хорошего удара кинжалом!

– Вообще-то, ничего ужасного, просто я очень расстроилась. Мы с Мартой только вернулись из Парка, и я готовила чай…

– О-о-х… Ну и?…

– …и тут снизу раздался звонок. И я не знала, кто мог к нам прийти, но все равно нажала кнопку и вышла на площадку, а там молодой негр. Странно, конечно, но он был ужасно испуганный и ниже меня ростом. И вот я стою у перил, а он стоит посреди лестницы и рассказывает, как он привез сюда всю свою семью из Северной Каролины на чужом грузовике, а потом они нашли человека, который сдает им комнату, но у них нет никакой мебели и им нечего есть. Вообще-то, я не совсем поняла, что он говорил… – Тут ее голос прервался.

— Ты скажи это Жану, Жаку и Ла-Косте, — мрачно ответил второй. — Они бы с тобой согласились. Ну и где все они теперь? Не худо бы тебе пообщаться по этому поводу с горными волками, которые уже дочиста обглодали их кости. А где, по-твоему, прячется этот Кейн? Мы облазили все горы сверху донизу, обошли все долины на многие лиги кругом — нигде ни малейшего следа! Повторяю тебе, Ле Лу, он по ночам выскакивает прямо из адова пекла! Я как чувствовал, не надо было вешать того монаха! Вот гад, он уже месяц в раю тренькает на арфе, а у меня все еще душа не на месте!

– Бедняжечка Лиз. Ничего страшного. Он и не надеялся, что ты поймешь.

– Он все твердил про свою жену, но я опять ничего не поняла.

— Вот это точно, — согласился тот, кого называли Волком. — В заднице она у тебя.

– Но теперь-то у тебя все в порядке?

Ле Лу раздраженно забарабанил пальцами по столу. Нельзя было назвать его внешность отталкивающей, хотя черты его лица носили печать всевозможных безумств и пороков. Но, тем не менее, это было лицо человека, умеющего думать. И суеверий своих недалеких подчиненных бандит не разделял.

– Конечно в порядке, ты только дай мне договорить.

— Говорю тебе в последний раз, выкинь из головы эту чушь, — рявкнул он. — Ублюдку просто повезло наткнуться на хорошо укрытую пещеру или какое-нибудь неизвестное нам ущелье. Там-то эта крыса и отсиживается в течение дня...

– Ты плачешь?

– Да, все это так ужасно странно.

— ...а по ночам вылезает наружу, словно упырь из могилы, и убивает нас одного за другим, — мрачно закончил его собеседник. — Он режет нас, что твой волк оленей... Боже правый, Ле Лу, ты вот называешь себя Волком, но, помяни мое слово, нарвался ты в конце концов на хищника с зубами поболее твоих! Мы и прознали про этого парня, только когда нашли Жана, — уж кто, как не он, был первостатейный драчун из всех тех, кого черти в аду ждут не дождутся! А мы находим его приколотым к дереву, словно туза пик, да еще собственным кинжалом. И на щеках у бедолаги вырезаны буквы — С. Л. К.!

– Он что-нибудь сделал?

– Ничего он не сделал. Он вел себя очень прилично. Он только спрашивал, нет ли у меня для него какой-нибудь работы. Сказал, что прошел по всей 10-й улице, звонил во все двери, но никто ему не открыл.

Нет, ты послушай. Потом пришел черед Хуана Испанца. Когда мы на него набрели, он промучился еще ровно столько, чтобы поведать нам, что его замочил здоровенный англичанин по имени Соломон Кейн. И что, мол, поклялся он извести всю нашу банду! Дальше — больше! Ла-Коста, фехтовальщик, уступающий мастерством разве что тебе, отправляется на поиски этого чертова англичанина. Клянусь чертями геенны огненной, он таки его нашел! А мы, в свою очередь, нашли Ла-Косту. Он был почти как новенький, только вот мертвый, с одной-единственной аккуратной дырочкой в груди от шпаги. Что же теперь? Ждать, пока Соломон Кейн — этот адский цербер, будь он неладен, перебьет нас одного за другим?

– Но у нас нет для него никакой работы.

– Я так и сказала. Я дала ему десять долларов и извинилась, что в доме больше нет денег. У меня и правда больше не было.

— Лучшие наши парни приняли смерть от рук бешеного англичанина. Что-то надо делать, тут ты прав, — наконец признал предводитель бандитов. — Ладно, скоро вернутся наши с маленькой прогулки к тому сквалыге-отшельнику. Придут, тогда и покумекаем, что делать будем. Не век же этому Кейну отсиживаться в горах? Стоит ему высунуться и... Эт-то что еще такое?!

– Прекрасно. Ты очень правильно поступила.

Мужчины резко обернулись ко входу в пещеру, служившую им жильем. На стол между разбойниками легла чья-то тень. Сквозь каменный лаз, шатаясь из стороны в сторону и цепляясь за стены, в пещеру ввалился человек. Рубаха его была обильно залита кровью. Он смотрел прямо перед собой и, похоже, с трудом соображал, что происходит. Бандит из последних сил сделал еще пару шагов, но тут ноги его отказали, и он рухнул прямо на стол, а затем сполз на пол, заляпав дерево кровью.

– Ты не сердишься?

– Конечно нет. Ты говоришь, бедняга приехал на грузовике? – Джеймс испытал облегчение – тень угольщика рассеялась, волшебство сработало. А то по голосу Лиз ему на мгновенье показалось, что этот молодой негр и сейчас стоит посреди квартиры и держит Марту, сидящую на диване, за горло.

— Дьяволы ада! — выругался Волк, подхватывая бессильно обмякшее тело и водворяя его на скамью. — Где остальные, разрази тебя гром?!

– Понимаешь, теперь у нас не осталось денег на уик-енд, – продолжала Лиз, – а ведь завтра вечером придет Дженис, чтоб отпустить нас в кино, а потом еще в воскресенье Бриджесы приедут. Ты же знаешь, какой у нее аппетит. Ты в банк зашел?

– Ах ты, черт. Совсем забыл.

— Мертвы... Все мертвы...

– Но как же так, м-и-и-и-ленький?

— Что значит мертвы? Да говори же ты, ублюдок, чтобы тебя Сатана уволок!

– Я привык, что дома всегда куча денег. – (Так и было.) – Ничего, может, мне и тут по чеку дадут.

– Думаешь, дадут? Он был такой ужасно несчастный, и я не могла понять – жулик он или нет.

Волк злобно тряс умирающего, в то время как второй разбойник застыл столбом, выпучив в ужасе глаза.

– Какая разница? Даже если и жулик, ему, видно, позарез нужны были деньги. Жуликам тоже нужны деньги.

— Мы... добрались к избушке затворника... только луна вышла... — пробормотал бандит, приходя в сознание. — Мне выпало остаться снаружи... на стреме... Остальные вошли в избушку... Посмотреть, как Марсель будет пытать старого засранца... Чтобы этот чертов отшельник... выдал нам... где заныкал свое золотишко...

– Так думаешь, тебе по чеку дадут?

– Наверняка. Они меня любят.

— Ну да, да, понятно! Дальше давай! — Волк буквально с ума сходил от нетерпения.

– Но самое ужасное я тебе еще не рассказала. Когда я дала ему эту десятку, он заявил, что хочет поблагодарить тебя, он просто ужасно интересовался тобой, а я ему говорю: хорошо, но только по субботам мы целый день ходим туда-сюда, а он отвечает: ну ладно, тогда я вечером зайду. Он на самом деле хочет тебя поблагодарить.

– Ну да.

— Дальше... полыхнуло огнем... избушка аж взлетела выше деревьев.. Потом пошел огненный дождь... и я сквозь пламя увидел... отшельника, а рядом с ним высокого малого в черном... Они появились из-за деревьев...

– Я ему сказала, что мы собираемся в кино, а он говорит, что зайдет до нашего ухода.

— Соломон Кейн! — побледнел недавний собеседник Волка. — Я тебя предупреждал, Ле Лу! Вот мы и допрыгались! Он...

– Что-то он слишком уж настырный. Почему он хочет непременно поблагодарить меня сам?

— Заткнись, урод! — гаркнул главарь. — А ты продолжай! И смотри мне, не вздумай сдохнуть!

– М-и-и-и-лый, я просто не знала, что ему сказать.

– Значит, деньги нужны нам для этого негра, а вовсе не для Бриджесов?

— Я побежал... Кейн погнался за мной... этот дьявол настиг меня... но я вырвался и убежал... и подоспел сюда прежде... Черт, я умираю!..

– Да нет же! Из-за тебя я забыла самое главное – он сказал, что нашел себе работу, но только с понедельника, и, значит, мебель нужна только на уикенд.

– Что, он на полу переспать не может? – Джеймс подумал, что в случае крайней необходимости он именно так бы и поступил. В армии с ним и хуже бывало.

Раненый опять начал сползать со скамьи, навалившись всем телом на стол.

– Но ведь у него семья, Джим. По-твоему, было бы лучше, если б я ему вообще ничего не дала, а просто вбежала обратно в квартиру и захлопнула дверь? Это, знаешь, проще всего.

– Нет, нет, ты вела себя как истинная христианка. Я тобой горжусь. Впрочем, если даже он и зайдет перед сеансом, то навряд ли проторчит тут весь вечер.

Волк свирепо пнул его в бок, приводя в чувство.

Последний довод показался ему достаточно убедительным, однако стоило Лиз положить трубку, а ее голосу умолкнуть, как вся эта история с негром опять приобрела зловещий смысл, как будто вместе со щелчком в трубке его жена погрузилась на дно океана. Его собственная вышка на двадцать втором этаже легонько раскачивалась над Парк-авеню, словно на волнах дыма от чрезмерного количества выкуренных сигарет. Последнюю он раздавил в бирюзовой пепельнице и осмотрелся, однако бежевый офис в конторе «Дюдеван и Смит. Дизайн промышленных товаров и упаковок» не слишком его утешил. Из радужных надежд его юности – он рассчитывал со временем стать художником – выкристаллизовалось несколько сугубо практичных предметов: стальная конторка; кресло, обитое мягким губчатым материалом; кульман размером с хороший обеденный стол; светильники, оснащенные множеством хитроумных поворотных механизмов; разнообразные наборы чертежных инструментов; совсем новая доска для памяток, от которой еще пахло свежей пробкой. Белыми кнопками неимоверных размеров к доске было приколото несколько лестных посланий от Дюдевана, любительская фотография, большой поясной портрет Лиз и отпечатанный в четыре краски плакат с рекламой бритвы «Рейдо». Оригинальную форму этой бритвы изобрел Джеймс, но звездочка рядом с ее изображением отсылала зрителя к правому углу плаката, где изящным, но скромным шрифтом была выведена фамилия «Дюдеван». Ничего страшного, это входило в условия контракта – анонимность Джеймса была куплена честным путем. Да и о чем могла идти речь, если фирма, казалось, из кожи вон лезла, чтобы его отблагодарить. На его конторке постоянно появлялись премии, извещения об очередной служебной льготе, выплате, страховке или просто подарок к Рождеству в одном из тех длинных голубых конвертов, которые столь же безошибочно ассоциировались у него в голове с понятием «деньги», как рисунок на зеленых банкнотах.

— Дьяволы и святые угодники! — взревел он. — Скажи, скажи, как он выглядит, этот ублюдок Кейн!

— Как... как Сатана... — выдохнул раненый.

В последнее время доходы Джеймса выросли до такой степени, что он уже много месяцев подряд ожидал какого-нибудь сокрушительного удара. Будучи человеком осторожным, он не давал Провидению никакой возможности себя вразумить. Последним шансом Всевышнего – если не считать поездок на автомобиле – было деторождение. Но в один прекрасный четверг Лиз поутру с чисто звериной легкостью преодолела это испытание. Безобидные месяцы проходили один за другим, и в душу Джеймса все сильнее закрадывалось подозрение, что сам город с его круто уходящими ввысь вавилонскими плоскостями, с его черными полуденными тенями, с миллионами безбожников изготовился для удара. Отвести неотвратимую угрозу можно было одним-единственным способом – подавать нищим. Каждый день он совал один или два доллара певчим Армии спасения; деградировавшим скрипачам; запаршивевшим слепым, стоявшим посреди мостовой со своими великолепными немецкими овчарками; калекам на костылях, торгующим желтыми карандашами; косноязычным пропойцам, желающим непременно пожать ему руку, заодно продемонстрировав скрытые под шляпами зияющие раны на голове; мужчинам, бесстыдно выставляющим напоказ свои металлические протезы в подземных переходах. Ходячие попрошайки, наметанным глазом окинув толпу, неизменно обращались за подаянием именно к нему – хотя он ни одеждой, ни внешностью не выделялся из толпы других прохожих, – им казалось, что его окружает обрисованный с византийской четкостью ореол мягкосердечия.



Голос его угас, и жизнь оставила разбойника. Мертвое тело окончательно сползло на каменный пол и осталось там лежать грудой кровавых тряпок.

Суббота проходила в атмосфере какой-то непонятной напряженности. Джеймс проснулся с неприятным ощущением, будто весь его желудок заполняет огромная опухоль. Накануне вечером он пытался вытянуть из жены полную информацию о молодом негре.

– Как он был одет?

— Эт-т-то и ест-т-ть с-сам С-сат-т-тана! — заикаясь, пролепетал второй бандит. — Я ж-же т-т-тебе гов-в-ворил! Это сам р-рогатый во п-плоти! Мы п-проп-пали!..

– Неплохо.

– Неплохо?!

Он выпучил глаза и замолк: в пещеру ввалился еще один перепуганный разбойник.

– Кажется, он был в спортивной куртке и в красной шерстяной рубашке с открытым воротом.

– Почему он так разрядился, если у него нет денег? Он одевается лучше, чем я.

— Кейн?

– Ну и что такого? Должен же у него быть хоть один приличный костюм.

— Да! — Волк был настолько выбит из колеи свалившимися на него новостями, что не смог даже с ходу соврать. — Ты там повнимательнее, Ла Мон! Сейчас мы с Крысой к тебе подойдем.

– И при этом он привез сюда жену и семерых детей в кабине грузовика?

– Разве я сказала семерых? Мне просто показалось, что их семеро.

Разбойник выскочил, и Ле Лу повернулся к подельщику.

– Ну да. Семеро гномов, семь изящных искусств, семь кругов ада…

— Стало быть, банде конец, — протянул он. — Я, ты да этот придурок Ла Мон — вот и все, что осталось. Не густо... Что делать будем?

– Навряд ли они ехали в кабине. Скорее в кузове. Он говорил, что у них нет никакой мебели и вообще ничего – только то, что на них надето.

Совсем потерявший от страха голову Крыса с трудом выдавил:

– Ясно, одно сплошное рубище. Ну и сукин сын!

– Это совсем не похоже на тебя, милый. Ты же всегда посылаешь чек отцу Флэнагану[1].

— Бе-бе-бежать!

– Он просит денег только раз в год и по крайней мере не крадется вверх по лестнице за моей женой.

Джеймс был взбешен. Вся эта банда попрошаек, к которым он так благоволил, его предала. В субботу утром, покупая книгу на 8-й улице, он нарочно сошел с тротуара в канаву для стока дождевой воды, лишь бы обойти какого-то бездельника, который выжидающе уставился на отвороты его плаща. Обед казался ему совершенно безвкусным, расстояние между тарелкой и собственной физиономией приводило его в неистовство, и он поглощал еду с жадной поспешностью. После обеда всю дорогу в Парк на лице его сохранялась отталкивающая гримаса. Заметив, что Лиз замешкалась, он стал толкать коляску сам. Молодой человек в джинсах «ливайс», спускаясь с крыльца четырехэтажного кирпичного дома, нерешительно озирался по сторонам. У Джеймса замерло сердце.

— Бе-бе, бе-бе, — передразнил его Волк. — Значит, так. По-быстрому сгребаем цацки и золотишко из этих сундуков и делаем ноги через потайной ход.

– Вот он.

– Где?

Поняв, что никто не собирается задерживаться здесь больше, чем необходимо, и у него появился шанс избежать встречи с ужасным Соломоном Кейном, Крыса оживился.

– Там, впереди. На тебя смотрит.

– Да ты что? Это вовсе не он. Мой был коротышка.

— А как же Ла Мон? — спросил он у главаря.

В Парке его дочь играла в сыром песке в полном одиночестве. Казалось, никто ее не любит, другие дети эгоистично предавались своим шумным забавам. Когда солнце стало спускаться к верхушкам зданий Нью-Йоркского университета, полосатая тень ограды удлинилась. Под умиравшим оранжевым шаром заходящего солнца какой-то визгливый белый играл в теннис с высоким негром на заасфальтированном корте под разнообразными обоями, оставшимися на стене разрушенного дома. Марта была в своей стихии. Она бесстрашно проковыляла от песочницы к качелям. Как странно, что плод его семени, Марта – уроженка Нью-Йорка. Она родилась в больнице на 29-й улице. Джеймс подхватил ее на руки, посадил на качели и подтолкнул спереди. Ее лицо то сплющивалось, то снова расширялось, она весело хохотала, но другие родители и их дети притворялись, будто ничего не слышат. Металлические столбики качелей от холода казались ледяными – на дворе стоял сентябрь. Студеный осенний ветерок беспокойно ложился на тыльную поверхность его рук.

— Да черт с этим ворюгой. Пускай себе караулит. Дурак как раз задержит англичанина ровно на столько, чтобы мы успели смыться. Тебе что, больно надо делить добро натрое, когда можно пополам?

Когда в четыре часа пополудни они благополучно вернулись домой и никакого негра там не застали, а Лиз принялась готовить чай, как в любой другой день, страхи Джеймса улетучились, и он без всяких на то оснований перестал ожидать каких-либо неприятностей. Разумеется, они выкупали малышку и мирно поужинали, и все это время он усилием воли глушил ненавистный звонок. А когда тот все же зазвонил, оказалось, что по лестнице со своей обычной черепашьей скоростью поднимается всего лишь их приходящая няня Дженис.

– Нас может спросить один молодой негр, – предупредил ее Джеймс и вкратце пересказал ей всю историю.

Тупую и злобную рожу Крысы перекосила гаденькая ухмылочка. Потом до него неожиданно дошло:

– Не беспокойтесь, он сюда не войдет, – отозвалась Дженис тоном человека, повторяющего какую-нибудь особенно жуткую сплетню. – Я скажу, что вы ушли, а когда вернетесь, я не знаю.

Дженис была несчастной добродушной девицей с тускло-оранжевой шевелюрой. Ее мать, живущую на Род-Айленде, пропускали сквозь фильтр безнадежных операций. Большую часть выходных Дженис проводила у матери, помогая ей умирать. Жалованье, заработанное Дженис в должности стенографистки на Эн-Би-Си, съедали билеты на электрички и междугородные телефонные разговоры. Принимая плату за часы вечернего бдения, она всякий раз улыбалась кривой улыбкой, бесхитростно отражающей вековые особенности ирландского ума: «Мне так неприятно брать у вас деньги, но они мне очень нужны».

— Что значит “задержит” англичанина?.. Подожди-ка! Он, что, — Крыса носком сапога ткнул в мертвого бандита, — говоря, что подоспел сюда “прежде”, имел в виду, что Кейн по пятам за ним направляется... Сюда!?

– Нет, нет, не допускайте никаких грубостей. Скажите ему – хотя он навряд ли придет, но чем черт не шутит, – скажите, что мы будем дома в воскресенье.

Волк только оскалился в ответ, нетерпеливо мотнув головой в сторону сундуков с сокровищами. Крыса поспешно бросился к бандитской казне.

– Вместе с Бриджесами, – напомнила ему Лиз.

Огарок свечи, стоявший в глиняном черепке на столе, освещал безумную сцену. Дрожащее, мечущееся пламя отбрасывало желтые блики на стол, стены, пол и отражалось мутным пятном в луже крови, все шире растекающейся из-под мертвого тела; оно играло на самоцветах и золоте, которые жадные руки торопливо выгребали из окованных медными полосами походных сундуков, выстроенных в ряд вдоль стены.

Если бы в этот момент в пещере мог оказаться сторонний наблюдатель, он, несомненно, обратил бы внимание, что глаза Волка блестят тем же металлическим блеском, что и его кинжал, до поры до времени укрытый в ножнах.

– Да ладно, я вообще не думаю, что он придет. Если он, как ты говоришь, и вправду только вчера приехал в город, он просто не найдет сюда дороги.

На то, чтобы выгрести сокровища из сундуков, Крыса затратил не так уж мало времени. Наконец их содержимое было вывалено мерцающей грудой прямо на заплеванный и залитый кровью пол. На мгновение Волк замер, прислушиваясь. Нет, вроде снаружи все было тихо, и мужчина расслабился. Хотя живое воображение Ле Лу тут же нарисовало зловещую картину: убийца в черном — Соломон Кейн — беззвучно крадется во тьме, пробираясь сквозь ночной лес, по его душу. Невесомый силуэт среди призрачных теней...

– Вы чересчур добросердечны, – сказала Дженис, обращаясь к Лиз. – Я, конечно, вами восхищаюсь, я и сама сочувствую таким людям, но поверьте мне – в этом городе нельзя доверять никому, буквально никому. Одна моя сослуживица знает совершенно здорового субъекта, здоров как бык, но ходит на костылях и кладет себе в карман сто двадцать долларов в неделю – больше, чем любой из нас может заработать честным трудом.

Волк злорадно хохотнул. Ну уж нет, сказал он себе, до него Кейну никогда не добраться, он, Ле Лу, слишком для него умен. На сей раз англичанин останется в дураках.

Джеймс сухо улыбнулся, чувствуя себя дважды уязвленным, – он зарабатывал больше ста двадцати долларов в неделю и не любил слушать, что на улице его надули несчастные попрошайки – несомненно настоящие калеки, слабоумные или алкоголики.

— Еще сундук забыл, — буркнул он, указывая разбойнику на окованный медью ящик.

Помолчав, Лиз деликатно спросила Дженис:

– Как чувствует себя ваша мама?

Крыса чертыхнулся и послушно нагнулся над сокровищами, на которые ему указал главарь. Волк одним звериным прыжком преодолел разделяющее их расстояние, рука его стремительно рассекла воздух. Крыса, не издав ни звука, рухнул на пол, заливая кровью золотые россыпи. Аккурат между лопаток жадного разбойника торчал кинжал.

У Дженис посветлело лицо, которое, казалось, не так уж сильно уродовала оранжевая шевелюра.

– Знаете, вчера вечером она говорила со мной по телефону очень бодрым и уверенным голосом. «Ассоциация родителей и педагогов» поручила ей собирать пожертвования по телефону. Для этого ей не нужно вставать с постели, достаточно только держать в руках карандаш и бумагу. Я ведь рассказывала вам, какая она была энергичная. Она уверена, что непременно встанет на ноги. Говорит, будто чувствует, что болезнь из нее вышла. Но в прошлое воскресенье я разговаривала с доктором, и он сказал, что особенно надеяться нам не стоит. Но он очень гордится своей операцией.

— С чего ты, тупица, решил, что я вообще собираюсь что-то делить? — хмыкнул себе под нос Ле Лу, выдергивая окровавленный клинок и вытирая его о камзол мертвеца. — А теперь разберемся с Ла Моном...

– Ну что ж, желаю вам удачи, – сказал Джеймс, побрякивая мелочью в кармане.

– А вы спокойно развлекайтесь, слышите? – Дженис погрозила пальцем. – Положитесь на меня – пока я тут, его ноги в квартире не будет, – сказала Дженис, поняв то, о чем шла речь, неправильно, а может быть, напротив, гораздо правильней, чем следовало.

Волк повернулся было к выходу, но замер как вкопанный. А потом и вовсе попятился назад.



Сперва ему показалось, что перед ним действительно появился сам Сатана, сгустившийся из клубов мрака. Но, отогнав от себя прочь дурацкие выдумки покойного Крысы, он понял, что это всего лишь человек. Человек в черном. Удивительная неподвижность которого в обманчивом свете воскового огарка действительно придавала ему сходство с тенью.

Фильм был замечательный, но как раз в ту минуту, когда Джон Уэйн[2], вытеснив команчей из утонувших в снегу лесов Монтаны в раскаленные дюны приграничных штатов, смирился с тем, что его племянница сожительствует с индейцем, Джеймс вспомнил подозрительного типа, который хотел пристать к нему на 8-й улице, – косые глаза, куртка, которая на нем не сходилась, отвислые губы и тщетные попытки произнести хоть что-нибудь членераздельное. Эта картина заставила его съежиться и вырвать руку из руки Лиз. На второй фильм они решили не оставаться. Лиз сказала, что от широкоформатного экрана у нее разболелись глаза. Идти домой так рано им не хотелось – Дженис рассчитывала, что они досмотрят второй фильм до конца. Но в кафе их обслужили очень быстро; содовая – слабая, почти без пены, просто какая-то коричневая жидкость в бумажных стаканчиках – была мгновенна выпита, а улицы Гринвич-Виллидж, кишмя кишевшие гангстерами и гермафродитами, Джеймс счел неподходящим местом для прогулки с законной женой. Лиз привлекала внимание всех встреченных головорезов и подростков.

Незнакомец был очень высок, по меньшей мере не уступая ростом самому Ле Лу, и с головы до ног закутан в черное. Такая облегающая, простая и лишенная украшений одежда — от грубых черных башмаков до мягкой фетровой шляпы — выдавала в нем пуританина и удивительно гармонировала с удлиненным сумрачным лицом. О, что это было за лицо — угрюмое и замкнутое, поразительно бледное, оно поистине придавало человеку в черном вид выходца с того света! А густые нахмуренные брови и впрямь наводили на мысли о Сатане...

– Перестань, – сказал ей Джеймс. – Кончится тем, что меня пырнут ножом.

– Ну что ты, милый. Нет такого закона, который запрещает людям смотреть на кого они хотят.

Широкие плечи и длинные руки безошибочно выдавали в незнакомце фехтовальщика, равно как и тяжелая рапира, которую он держал наготове. Ле Лу сразу понял, что, несмотря на отсутствие драгоценных камней на эфесе, который никогда не знал позолоты, это было серьезное и смертоносное оружие.

– Значит, надо такой закон принять. Они думают, что ты шлюха, а я твой сутенер. Зачем ты пялишь глаза на каждого встречного и поперечного?

– Я люблю рассматривать лица. Почему ты совсем не интересуешься людьми?

Глаза пришельца — большие, глубоко посаженные, немигающие — смотрели на бандита в упор. Волк, глядя в них гораздо дольше, чем ему хотелось бы, так и не понял, какого они цвета. Пожалуй, единственным, что нарушало мефистофельский облик незнакомца, был высокий чистый лоб, сейчас наполовину скрытый надвинутой шляпой. Ле Лу особенно поразил этот контраст: лицо мечтателя, идеалиста, интересующегося лишь собственным внутренним миром, и непроницаемые, как арктические льды, глаза фанатика и прирожденного убийцы. И тут крылось определенное родство душ этих людей, знавших истинную цену жизни и смерти. Любой, кому довелось бы сравнить глаза двух мужчин, отметил бы наполнявшую их колоссальную жизненную силу и несгибаемую волю. Но на том сходство и кончалось.

– Потому что ты вечно звонишь мне в офис и просишь приехать спасать тебя от очередного подонка, которому ты строила глазки на лестнице. Неудивительно, что Дюдеван хочет меня уволить.

– Если ты намерен ссориться, пойдем лучше домой.

Глаза главаря разбойников напоминали ограненный темный обсидиан. Их поверхность переливалась эффектным мерцающим светом, но он не мог проникнуть в зловещие глубины. Эти самоуверенные глаза выдавали в их хозяине человека сильного, бесстрашного до безрассудства и... крайне жестокого.

– Еще рано. Кровопийце Дженис нужны деньги.

Очи же человека в черном сурово взирали на окружающее из-под нависших бровей, проникая в одному ему известные глубины мироздания, и напоминали алмаз чистейшей воды. Тот, кто заглядывал в них, рисковал затеряться в холодной гипнотической глубине зрачков. Это были глаза Бича Божьего.

– Скоро десять. В конце концов, мы платим ей доллар в час.

Когда они шли по 10-й улице от Пятой авеню, Джеймс заметил у ворот их дома какое-то смутное пятнышко. Сколько он ни щурился, пятно не стиралось. Он не ожидал, что встретит Лизиного негра, – ведь у него была прекрасная возможность зайти во время ужина. Однако, когда стало ясно, что у дверей и в самом деле стоит человек в шляпе, Джеймс ускорил шаг, радуясь, что наконец-то перед ним враг в натуральную величину. Со стороны могло даже показаться, будто они хорошо знакомы.

Сейчас взгляды этих личностей скрестились, точно шпаги. Волк, привыкший внушать людям страх и подавлять их волю, впервые в жизни ощутил желание отвести взор, непривычный холодок пробежал по его позвоночнику. И француз, больше всего ценивший в жизни риск и острые ощущения, попытался отогнать от себя это неприятное чувство смехом.

– Хелло! – воскликнул Джеймс и схватил поспешно протянутую руку с мягкой, прохладной, как синтетическая ткань, ладонью.

– Я только хотел… поблагодарить… такого прекрасного джентльмена… – пропищал негр. Немыслимо тонкая ниточка его речи поминутно прерывалась.

— Соломон Кейн, полагаю? — поинтересовался он, постаравшись придать голосу выражение вежливой скуки.

– Вы нас давно ждете? – спросила Лиз.

— Да, Соломон Кейн. — Глубокий голос резонировал в тесной пещере. — Готовы ли вы предстать пред Господом нашим?

– Да нет… леди наверху сказала, что вы скоро вернетесь… Когда тот парень в такси отпустил меня из участка… я вернулся… хотел поблагодарить таких прекрасных людей…

— Сию же минуту, мон шер, — отвесил издевательский поклон Ле Лу. — Причем, заметьте, более готовым, чем теперь, вряд ли когда буду. Позвольте задать вам тот же самый вопрос, мон шер.

– Мне очень жаль, – сказал Джеймс. – Я думал, вы знаете, что мы пошли в кино.

— Без сомнения, я неудачно выразился, — бесстрастно ответил Кейн. — Давайте скажем так: готовы ли вы предстать пред своим хозяином Сатаной?

Его собственный голос – великолепный инструмент – звучал в полную силу. Надо во что бы то ни стало удержаться от изысканной учтивости – Лиз страшно болезненно воспринимает малейшие проявления тщеславия и снисходительности. Она несправедлива – в эту минуту именно изысканная учтивость была его внутренним побуждением.

– Вы попали в полицейский участок? – спросила Лиз. Их первая встреча, казалось, помогла ей приспособиться к речевым особенностям этого человека.

— Вот вы о чем, мон шер... — Ле Лу с нарочитой беззаботностью рассматривал свои ногти. — Можете быть уверены, что я в любой момент готов представить его рогатому величеству полный отчет о своих делах. Хотя, по вполне понятным причинам, не собираюсь делать это в ближайшее время.

– …я так ценю… – Негр все еще обращался к Джеймсу, начисто игнорируя Лиз.

Волку не надо было гадать, что сталось с Ла Моном: само присутствие Кейна в пещере красноречиво свидетельствовало о судьбе бандита. Так что смотреть на окровавленную рапиру англичанина было необязательно.

Предположение, будто Джеймс, глава семьи, заменяет собою всех остальных ее членов и что, найдя его, негр открыл источник своего благополучия, повергло Джеймса в ужас. С детства ему внушали убежденность в равноправии супругов. К тому же коротышка негр очевидно нуждался в специфически материнской заботе. Джеймса пробрала легкая дрожь, хотя на улице вовсе не было холодно, а к вечеру даже потеплело.

— Вы мне лучше скажите другое, мон шер, — миролюбиво поинтересовался Ле Лу, — Какого дьявола вам понадобилось сживать со свету всю мою банду, чем она вам не угодила? И было бы интересно услышать, каким образом вы сумели отделаться от целой толпы моих остолопов.

В сумерках одежда негра отнюдь не казалась такой потрепанной, какой Джеймсу хотелось ее видеть. Что до его молодости, то никаких указаний на то, молод он или стар, Джеймс тоже не усмотрел.

— Ответ на ваш второй вопрос, сударь, на удивление прост, — сказал Кейн. — Дело в том, что это именно я распустил слух, будто у отшельника на черный день где-то припрятан мешок золота. Я знаю, что этот презренный металл притягивает разного рода подонков, как падаль — стервятников. И, как видите, я и сейчас не ошибся.

– Ну что ж, заходите, – сказал он.

– Д-а-а-а?..

Мне не составило особого труда проследить пару дней и ночей за хижиной затворника. Как только я заметил приближение ваших негодяев, я предупредил святого человека, и мы вместе укрылись в чаще неподалеку от избушки. Дальше было еще легче: как только разбойники оказались внутри, мне осталось лишь высечь огонь и запалить фитиль. Огонь быстро пробежал между деревьями и воспламенил бочонок с порохом, который я заблаговременно заложил под пол хижины. Именно взрыв порохового заряда вдребезги разнес домик. И среди дыма и пламени чертова дюжина грешников прямиком отправилась в ад. Одному, правда, посчастливилось унести ноги. Но я настиг его в лесу и, не случись мне споткнуться о корень и упасть, добил бы негодяя наверняка.

– Пожалуйста, – подтвердила Лиз.

Они вошли в маленький, слишком жарко натопленный холл, и замок, повинуясь зуммеру, тотчас же щелкнул в доказательство того, что Дженис наблюдала за ними из окна. Подбежав к перилам, она громким шепотом спросила:

— Монтер! — Ле Лу отвесил шутовской поклон пуританину. — Позвольте выразить вам мое восхищение. Я впервые встречаюсь со столь умным и решительным противником. Но, дьявол вас раздери, соизвольте же наконец объясниться, почему вы вцепились в меня, точно клещ в собаку?

– Он вошел? Он говорил вам про таксиста?

— Несколько месяцев назад вам с вашей шайкой случилось разграбить деревушку в долине, — продолжал Кейн с каменным выражением лица, и лишь в его глазах разгоралось опасное пламя. — Не мне вам рассказывать, что там происходило, Ле Лу. Среди прочих невинных жертв оказалась одна девушка, по виду сущий ребенок. Несчастное дитя обмануло внимание палачей и бежало, стараясь спастись от вашей скотской похоти. Но вы настигли ее! Ничто не удержало вас от того, чтобы надругаться над ней и, напоследок ткнув кинжалом, оставить умирать в лесу. Я случайно набрел на нее незадолго до того, как несчастная скончалась. И над ее бездыханным телом я пообещал себе, что непременно выслежу вас и убью.

Джеймс, шествуя во главе процессии, поднялся на лестничную площадку.

– Как Марта? – спросил он, демонстративно расставляя приоритеты.

— Хм-хм... — Ле Лу наморщил лоб, пытаясь припомнить те события, о которых говорил пуританин. — Mon Dieu! Да разве упомнишь всех девок, которых я где-то бросил? Впрочем, вроде что-то такое припоминаю... Ага, тут замешаны нежные чувства! Кто мог подумать, что вы, мон шер, окажитесь столь влюбчивы! Полноте, друг мой, на белом свете полным-полно баб, которые сочтут за честь переспать с такими мужчинами, как мы. Стоит ли ревновать?

– Она – сущий ангел. Фильм вам понравился?

— Придержи язык, Ле Лу! — Кейн повысил голос, что с ним случалось крайне редко. — Мне еще не приходилось пытать людей до смерти, но, во имя Господа нашего, ты меня искушаешь пожертвовать своей бессмертной душой!

– Очень. Он действительно очень хороший.

Его тон и в особенности божба, совершенно невообразимая на устах такого человека, как Кейн, заставили Ле Лу несколько протрезветь. Глаза разбойника сузились, рука легла на рукоять рапиры. Однако он как ни в чем не бывало продолжил.

– Я все время боялась, что он ее убьет.

Подталкивая друг друга, все трое протиснулись в комнату.

— Кем она вам доводилась, мон шер? — поинтересовался он небрежно. — Супругой?

– Я вижу, вы уже познакомились, – сказал Джеймс, обращаясь к Дженис и негру. Дженис добродушно оскалилась, отчего стала казаться лет на пять старше, а негр – он уже держал шляпу в руках и потому не мог приветственно ее коснуться – быстро повернул голову. При этом в поле его зрения попал полосатый холст работы Лиз под названием «Тени и лебеди».

Кейн ответил:

И тут, когда эти двое ясно продемонстрировали зловещие признаки взаимопонимания, Лиз его бросила, ускользнув в спальню. Она боялась, как бы Марта не перестала дышать под одеялом.

— Я ее никогда прежде не видел.

– Еще до того, как зазвонил звонок, – продолжала Дженис, – я услышала на улице крики. Ой, просто ужас какой-то. Он говорил жуткие вещи. А потом зазвонил звонок, и я ответила, как вы велели, а он… – Тут Дженис показала рукой на негра, который все еще стоял в своей клетчатой спортивной куртке какого-то нейтрального цвета.

– Садитесь, – сказал ему Джеймс.

— Nom d\'un nom! — разразился француз отменной бранью. — Странный вы человек, мон шер. Получается, что вы просто приняли на себя обет кровной мести из-за деревенской потаскухи, которую впервые увидели.

– …а он говорит, что таксист требует денег. А я ему отвечаю: «У меня их нет. Честное слово, ни единого цента…» Вы же знаете, я никогда не беру с собой кошелек.

— Это, сударь, не ваше дело. Вам станется и того, что я на себя возложил.

Джеймс вспомнил, что Дженис никогда не могла дать сдачи. Обычно она получала больше, чем ей причиталось, а рассчитаться обещала «в следующий раз».

– Я ему говорю, – вмешался негр, – тут в этом доме такие добрые люди… Эта леди мне сказала, что вы скоро вернетесь.

По правде говоря, Кейн сам бы затруднился подобрать своим поступкам логичное объяснение. Да он никогда и не занимался дурацким самокопанием. Фанатикам вроде него достаточно самых простых побуждений, чтобы перейти к немедленным действиям. Но уж если пуританин выбирал себе мишень, то не терпел никаких препятствий на своем пути и всегда добивался цели.

– В каком месте вы взяли такси? – спросил Джеймс. Негр в поисках спасения погрузился в созерцание своей шляпы, которая свисала с его дрожащей руки.

– Пожалуйста, мистер… эта леди… она знает… – Он глянул на дверь спальни.

— Вы, мон шер, безусловно правы. — Ле Лу затягивал эту странную беседу как только мог. Он сейчас был готов согласиться с чем угодно, лишь бы выиграть несколько дополнительных секунд. Дело в том, что хитроумный француз дюйм за дюймом отодвигался назад, да так ловко, что даже у Кейна, точно ястреб с мыши, не сводившего с него глаз, не зародилось ни малейших подозрений.

Дженис незамедлительно пришла ему на помощь:

– Он сказал, что шофер требует два тридцать, а я ему говорю: «У меня нет ни цента». Потом я зашла в комнату и стала смотреть, может, вы оставили дома немного денег, вы же знаете, иногда под серебряной вазой лежит несколько десятицентовиков…

— Мон шер, — продолжал Волк. — Вы, несомненно, кажетесь самому себе неким доблестным паладином. То и дело, словно истинный Галахад, вступаетесь за слабых. Но вам не хуже меня известно, что на самом деле эти жалкие людишки просто не стоят ваших стараний. А на полу перед вами лежит императорский выкуп — ключ к настоящей власти. Давайте разделим его по справедливости, а потом, раз уж я вам так несимпатичен, — nom d\'un nom! — отправимся каждый своим путем!

– Да, да, конечно, – подтвердил Джеймс.

Кейн двинулся вперед, кажущееся нерушимым спокойствие его ледяного взора растаяло, и его прозрачные глаза разгорелись зловещим пламенем. Сейчас он больше всего напоминал гигантского черного кондора, готового броситься на свою добычу.

– Потом я подошла к окну, чтобы дать ему знать… я до смерти боюсь, что когда-нибудь спущусь вниз, а дверь сама захлопнется… и увидела, что на улице собралась толпа – там, напротив, возле «Алекса». Наверное, когда он вернулся, чтоб сказать шоферу, тот его схватил, люди стали кричать, а одна женщина все твердила: «В полицию! В полицию!»

— Вы полагаете, сударь, что я такой же алчный негодяй, как и вы?

Лиз вернулась в комнату.

– Он меня схватил… вот так… – робко пояснил негр, прикоснувшись маленькой свободной рукой к открытому вороту своей красной шерстяной рубашки.

Ле Лу внезапно откинул голову и расхохотался во всю глотку, да так, что эхо пошло гулять по пещере. Глаза француза горели какой-то полубезумной бравадой и вроде бы совершенно неуместной дружеской насмешкой.

– И потом они, наверное, поехали в участок, – неуверенно закончила свой рассказ Дженис, явно разочарованная тем, что ее информация оказалась неполной.

— Боги ада, ни в коем случае! У меня и в мыслях не было равнять вас с собой! Увы, мон шер Кейн, вы просто надутый глупец! Mon Dieu, да вы по гроб жизни не останетесь без работы, вздумай вы мстить за всех тех девок, каких я почтил своим вниманием!

Лиз, предположив, что часть истории, относящаяся к полицейскому участку, была уже изложена в ее отсутствие, решила, что на этом рассказ закончен, и спросила:

— Клянусь ликами Смерти, не имеет смысла тратить время не общение с таким подлецом! — взорвался Кейн. Его жилистое тело с удивительной скоростью метнулось вперед, будто выпущенная из лука стрела.

– Кто хочет кофе?

Но Ле Лу удалось опередить пуританина — мерзавец безукоризненно рассчитал время... Француз, не уступавший стремительностью движений Кейну, оглашая пещеру богохульным хохотом, ловко отпрыгнул назад и пинком опрокинул стол, отбросив его под ноги пуританину. Огарок свечи покатился по полу и погас. Воцарился кромешный мрак.

– Нет, спасибо, Бетти, – отозвалась Дженис. – Я от него теряю сон.

– От него все теряют сон, – заметил Джеймс. – На то он и кофе.

Рапира Кейна со свистом вспарывала темноту, описывая круги перед англичанином, но тщетно! Враг словно бы провалился сквозь землю.

– Нет, нет, мэм, – проговорил негр. – Как можно! – И, неловко повернув лицо в сторону Джеймса, хотя глаза его были обращены к лампе, освещавшей голову Дженис, продолжал: – В участке я им говорю: тут живут такие люди! У меня был ваш адрес, потому что леди написала мне на бумажке.

— Прощайте, мон шер Галахад! — издевательски донеслось до Соломона Кейна откуда-то спереди.

– Угу. – Джеймс заключил, что это еще не все. Почему негра не оставили в участке? Кто заплатил таксисту? Пауза затягивалась. Джеймсу начало казаться, будто он находится где-то очень далеко, и он усомнился, принадлежит ли ему вообще эта комната с затесавшимся в нее странным гостем. Он качнулся назад вместе со стулом, и очертания фигуры негра, словно в перевернутом телескопе, обозначились более четко, а голова приобрела сходство с новым дизайном бритвы «Рейдо». Суть этого, по словам Дюдевана, «гениального прозрения» Джеймса заключалась в том, что он решительно отсек часть корпуса, освободившуюся за счет усовершенствованного заводом-изготовителем более компактного моторчика. Вместо симметричной коробочки вроде конусообразного кулька с сахарным песком получилась сплюснутая асимметричная штучка, приятно отягощающая ладонь пользователя, в которую она уютно укладывалась, подобно ритуальному камню – вместилищу маны[3]. Аналогичным образом отсекалась и часть черепной коробки негра. Неглубоко посаженные глаза торчали выше, чем предписывается учителями рисования, смещались к самому краю скошенных плоскостей его физиономии. И тут у Джеймса внезапно перехватило дыхание. Он понял, что и Дженис, и Лиз, прислонившаяся к косяку кухонной двери, да и сам негр – все ожидают от него, хозяина положения, благодетеля, приличествующей случаю речи. – Ну так в чем же, собственно, дело? – грубо спросил он.

Пуританин кинулся на голос со всей яростью человека, охваченного праведным гневом, но... с размаху налетел на каменную стену. Он в бешенстве набросился на нее с кулаками, осыпая холодный камень бранью, но — увы! — тот оставался глух к его усилиям. Ему показалось, будто откуда-то из глубин горы до него долетел отзвук глумливого хохота.

В кофейнике закипела вода, и Лиз, неодобрительно нахмурив высокий лоб, повернулась к плите.

Негр вяло почесал свой скошенный затылок:

Соломон Кейн вернулся назад, ко входу в пещеру, смутно вырисовывавшемуся на фоне предрассветного мрака. Быть может, его враг решил проскользнуть мимо него и незамеченным выскочить из пещеры? Но сколько он ни стоял, напряженно вглядываясь в темноту, человеческий силуэт так и не появился в каменном проеме. Когда же наконец Кейн нащупал свечу и вновь зажег ее, никакого Ле Лу не оказалось и в помине. Только он сам да мертвец, усыпанный золотом.

– А-а-а-а?.. Ценю вашу доброту… джентльмен и леди… вашу щедрость… к несчастному… вроде меня… никто не хотел помочь…

3

– Итак, вы и ваша жена, – подсказывал ему Джеймс, – и ваши дети – сколько их у вас?…

– Семеро, мистер. Старшему десять лет.

Темные воды огласил угрюмый навязчивый рокот: \"Тум, тум, тум”— ритмично повторялось снова и снова. Откуда-то издали в ответ доносилось едва слышное глухое: «Там, там, там». Пульсирующие голоса тамтамов перекликались друг с другом. Какие вести передавали они? Какие чудовищные тайны проносились в эту ночь над жившими под покровом ночи своей загадочной жизнью джунглями, не нанесенными ни на одну карту?

– …Нашли себе жилье. Где?

– Да, сэр, хозяин дает нам комнату, но говорит, кроватей у него нет… Но я нашел другого человека, он хоть сейчас даст нам мебель в долг и будет ждать, пока я найду работу… но жена и дети… негде голову приклонить… ни корки хлеба… дети устали…

— Ты уверен, что это именно та самая бухта, где бросил якорь испанский галеон?

Джеймс сдвинул сигарету на середину рта и процедил сквозь зубы:

— Да, сеньор, она самая! Ниггер клянется, что именно в этом месте белый человек покинул судно и отправился в джунгли один-одинешенек.

– Вы же сказали, что у вас уже есть работа.

Кейн угрюмо кивнул:

– Да, мистер, я ходил туда, где новую дорогу к туннелю строят, и он сказал: отработай день, и я дам тебе в счет зарплаты. Он еще спросил: ты сможешь тут работать? А я говорю, да, сэр, я буду делать, что вы скажете. Он говорит, плата два семьдесят в час.

— Тогда я высаживаюсь здесь. Один. Будете ждать меня в течение семи дней. Если я к тому времени не вернусь или тем или иным способом не дам о себе знать, вы вольны плыть куда пожелаете.

– Два семьдесят! Ого! Двадцать долларов в день за неквалифицированный труд?

– Ну да, тачку толкать… он говорит, два семьдесят, а я ему: буду делать, что вы скажете. Я хороший работник.

— Да, сеньор.

Джеймсу он показался довольно тщедушным, но счастливая мысль о существовании широкоплечего бригадира, который вознамерился сделать из него трудящегося гражданина, смела все сомнения. Он улыбнулся и настойчиво повторил:

Волны мягко накатывали на борт шлюпки, когда Кейн, провожаемый ночным ветром да безумолчной беседой тамтамов, плыл к берегу. Деревня, к которой лежал его путь, стояла на речном берегу, в нескольких лигах от побережья. Сейчас густые мангровые заросли не давали разглядеть ее огни.

– Значит, вам надо продержаться только до понедельника.

Кейн выбрал для высадки время, показавшееся бы неискушенному человеку самым опасным: он решил сойти на берег ночью. Выбор его объяснялся достаточно просто. Если тот, за кем он гнался по пятам, был сейчас в деревне, то приблизиться незаметно к ней днем было невозможно. Единственный шанс застать негодяя врасплох заключался в безумном рискованном броске через ночные джунгли. Что же, почти всю свою жизнь пуританину только тем и приходилось заниматься, что пускаться в подобные авантюры. Вот и теперь он без колебаний поставил на карту свою жизнь ради торжества справедливости.

– Точно. С понедельника буду зарабатывать по два семьдесят в час. Жена… она так счастлива…

Ловко выпрыгнув прямо из шлюпки на песок, он вполголоса отдал несколько распоряжений. Матросы, споро работая веслами, погнали лодку назад к кораблю, ставшему на якорь достаточно далеко от незнакомого берега. Решительно повернув к людям и морю спиной, Кейн, как тень среди теней, растворился в сумраке ночных джунглей. Пуританин крался вперед, одной рукой сжимая у бедра свою верную рапиру, выставив другую с кинжалом вперед. Призрачный гул тамтамов позволял ему держаться верного направления.