Фрэнк Йерби
С того места, где они стояли, был виден замок. Облака сгрудились позади него, и когда над Адриатикой вспыхнули первые лучи солнца, облака засверкали так, что башни и зубчатые стены, оставаясь темными, несколько отделились от черноты позади них. Поначалу свет был бледным, но вскоре он начал обретать краски, и замок Хеллемарк, серый на фоне пурпурных облаков, с каждой минутой освещался все ярче, пока камни его не пожелтели – солнце взошло.
– Пойдем, – сказал Донати.
Мария не шелохнулась и ничего не ответила. Донати перевел взгляд с Марии на ее родителей. Они выглядели старыми и очень грязными. Еще вчера это ничего не значило для Донати, но сегодня он обратил на это внимание, ибо сегодня утром он второй раз в жизни принял ванну. Для этого был важный повод. Мужчина, как правило, женится один раз в жизни. А то, что ему предстояло сегодня утром, было даже важнее, чем сама свадьба, ибо, если барон не одобрит его выбор, он вообще не сможет жениться.
Он вспомнил, что сказал барон Рудольф, и покраснел при этом до ушей.
– Видят Бог, – заревел барон, – я не позволю, чтобы какая-то девчонка из сельской таверны погубила лучшего оружейника во всей империи! Приведите сюда эту шлюху, и тогда мы решим…
Так обозвать Марию! У Донати на скуле напрягся и задергался мускул. Мария слегка сжала его руку.
– Все будет хорошо, Донати, – прошептала она, – Я не буду бояться…
Донати взял ее за руку, н они стали подниматься, по крутой тропинке, ведущей к замку. Старики за ними не поспевали. Донати не знал, сколько лет родителям Марии, но предполагал, что им обоим уже за сорок. Он должен поскорее жениться на Марии, ибо нельзя ожидать, что они еще долго проживут, а такая прекрасная девушка нуждается в защите… Он однажды слышал о вассале в соседнем поместье, который дожил до пятидесяти лет, но не поверил в это. Так долго живут только люди знатные и священники.
Они поднимались по тропинке, между участками крепостных крестьян Рудольфа фон Бранденбурга, барона Роглиано. Мария глянула на Донати, взгляд ее был мимолетен и застенчив, она, как птица, сделала легкое движение головой, так что он его даже не заметил. Донати был очень красив, и Мария очень любила его. В глубине души она всегда думала о нем как о своем рыцаре. Это были дерзкие мысли, так как деревенским девушкам не полагалось иметь рыцаря. Донати не выглядел деревенским парнем. Во-первых, он очень высокий, на голову выше всех мужчин, которых она знала. Во-вторых, у него очень белая кожа и светлые волосы.
Его мать назвала мальчика Донати. Но Мария была уверена, что его следовало бы назвать Хью, или Готье, или Жан – или любым другим норманнским именем. Его отцом должен быть норманнский рыцарь, только этим можно объяснить внешность Донати. Конечно, это был страшный грех со стороны его матери, но Мария втайне радовалась этому греху – иначе ей пришлось бы довольствоваться каким-нибудь черноволосым, смуглым юношей, коренастым, грязным, от которого всегда воняет потом и навозом.
Как красив Донати! Свои длинные волосы он тщательно расчесал и заплел в косички, уложенные вокруг головы, большую бороду, всегда выглядевшую так, словно в ней запутались солнечные лучи, разделил на пряди, каждую из которых перевязал яркими цветными нитками, как это принято у норманнов. На нем была хорошая синяя куртка, в ушах медные серьги.
До замка было недалеко, но, чтобы добраться туда, им потребовалось немало времени. Крепостные крестьяне получали от барона такой маленький клочок земли, что не хотели, чтобы даже пядь их земли использовалась как тропинка. И все эти участки располагались в разных местах. Каждое утро крестьяне вставали в кромешной темноте и начинали трудиться на крохотных участках, разбросанных по всему огромному поместью без всякого порядка или смысла.
Тропинка вилась меж этих участков, и Донати с Марией предстояло проделать путь почти в пять миль[1], чтобы добраться до замка, расположенного на вершине холма на расстоянии всего в милю. Дорога была тяжелая, особенно для стариков, но Донати был доволен. У него оставалось больше времени, чтобы любоваться Марией.
Маленькая ж смуглая, она двигалась легко и быстро, как птичка. На ней была зеленая кофточка, расшитая золотом. Покойная баронесса Роглиано, Ивонна, подарила эту кофточку бабушке Марии еще в те времена, когда Роглиано был норманнским владением, до того, как сюда пришли германцы. Донати предполагал, что где-то в Италии должны быть баронские поместья, принадлежащие итальянцам, но не знал ни одного такого. Но его это мало волновало, крепостному безразлично, кому принадлежит поместье – итальянцу, норманну или германцу, – пинки и удары, которые он ежедневно получал, мало чем отличались – если не считать, что германцы били сильнее, поскольку они были крупнее и мощнее.
Донати шагнул поближе к Марии, чтобы вдыхать запах полевых цветов, которые она вплела в свои черные волосы. Он ощущал и ее собственный запах. От нее пахло лепестками роз. Доната знал почему. Лючия, мать Марии, рассказала ему.
– Донати, она не в себе. Каждые две недели, а иногда и чаще, она купается – целиком, представляешь себе? – в горячей воде с лепестками цветов. Когда вы поженитесь, ты должен обещать, что покончишь с этим. Иначе она окажется слишком слабой, чтобы родить тебе хороших сыновей.
Однако, размышлял Донати, удивительно приятно ощущать себя чистым. Его кожа горела. Он глянул на родителей свой будущей невесты: Джованни, кожевенник, и его жена Лючия вряд ли ополоснули лица в честь такого события. Одежда их грубая, суконная, служившая им и в рабочие дни и в праздники, была единственной, которую они имели. Они вряд ли припомнили» какого цвета первоначально были их блузы, теперь же они стали одного цвета с грязью, которая их покрывала, вперемежку с паразитами.
Они подошли к замку настолько близко, что могли разглядеть трупы трех крестьян, висящих на виселицах, просунутых в бойницы крепостных стен, над рвом с водой. Лесничие поймали их, когда они расставляли силки па зайцев в баронском лесу. Весна была очень холодная и влажная, и все крепостные голодали. Поэтому некоторые из них и занялись браконьерством.
Донати смотрел на тела, раскачивающиеся на цепях. Он знал всех троих. Крепкие парни, хорошие товарищи. Теперь он видел, как они раскачиваются на легком ветру. Трупы висели уже две недели, и вороны изрядно потрудились над ними. Картина была ужасная.
Мария спрятала лицо в грубой ткани его рукава и вздрогнула. Донати почувствовал, как вновь задергался мускул у него на скуле, такое случалось всегда, когда что-то задевало его. Он ощущал, что в мире не все правильно, если один паршивый заяц мог стоить жизни трем мужчинам. Но что именно неправильно, он не знал.
Это была слишком сложная работа для его ума. Весь его разум сосредоточился в его руках. Барон Рудольф называл это Божьим даром, ибо этими руками Донати мог создавать дивные вещи. Никто в Италии и в обеих Сицилиях не мог изготовить такую кольчугу, как он, не мог сделать шлем такого голубоватого блеска или выковать клинок такой крепости и остроты. Поэтому барон ценил его и даже бывал к нему добр в свойственной ему грубой манере.
Донати с Марией и ее родители зашагали быстрее и прошли по подъемному монету через ров, поглядывая вверх на острая решетки, готовые проткнуть любого врага, если эта железные ворота низвергнутся вниз. За решеткой главные лубовые ворота были еще закрыты, но сторож открыл маленькую дверцу и пропустил их. Сторож знал Донати. Все стражники знали его.
Мария никогда раньше не бывала внутри замка Она поразилась, что внутри крепостных стен оказались другие стены, башни и ворота. Баров Роглиано знал науку обороны. С сотней вооруженных людей он мог защищать Хеллемарк от врага в двадцать раз многочисленнее – так хитро был построен замок.
Теперь они оказались во внутреннем дворе крепости, в центре которого возвышался замок. Мария заткнула пальцами уши. Здесь стоял такой шум! Хрюкали поросята, собаки лаяли, дети вопили и смежаясь. В стойлах били копытами и ржали лошади. Дети, не менее грязные, чем те, которых Мария привыкла видеть в своей деревушке, играли у стогов сена, расположенных рядом со стойлами, а позади второй оружейник выковывал звенья для кольчуги, а рядом с ним кузнец подковывал лошадь госпожи баронессы.
Донати провел Марию в кузницу и представил ее двум своим помощникам. Они дружно сдернули кожаные шапки и поклонились ей так, словно она знатная дама, и с уважительным вниманием слушали, как Донати показывал ей разные мелочи, щиты против копий, против стрел арбалета, шлемы, которые он изготовляет для барона.
Да, несомненно, ее будущий муж – человек значительный. Мария даже ощутила некоторую дрожь от радости, что ей так повезло. Теперь она будет жить во внутреннем дворе замка, может быть, даже поднимется до того, чтобы прислуживать благородной баронессе в качестве горничной – это было бы по сравнению с ее прошлым положением таким счастьем, о котором она и мечтать не смела.
Они вышли из кузницы, присоединились к Лючии и Джованни и пошли дальше, задержавшись только около клеток, чтобы посмотреть на сокольничьего, который кормил сырым мясом соколов, кричавших при этом как черти в аду. Потом миновали часовню, гораздо более красивую, чем церковь в деревне, с красивыми окнами, выложенными яркими разноцветными стеклами, пока наконец не дошли до двора, где находились жилые покои барона и высокая башня, именуемая Главной башней замка, последним оплотом обороны.
Донати подошел к дверям и очень осторожно постучал. Мария решила, что даже она произвела бы больше шума
Джулиано, управляющий имением барона, вышел к ним. Он прикрыл зевок тыльной стороной руки, потом глянул на Донати и принялся хохотать.
– Ну, Донати! – смеялся он. – Святой Боже, ты замечательно выглядишь! Эта завитая борода с ленточками! В чем дело? Господин барон ожидает тебя? Наверняка и Его Святейшество Папа. Убирайся, дурачок, пока я не нашел для тебя палку.
Но Донати стоял на своем.
– Нет, добрый провост, – произнес он своим мягким басом, – я говорю правду. Пойди и спроси его. Он скажет тебе, что сам приказал мне прийти…
Джулиано перестал смеяться и уставился на Донати.
– Почему? – резко спросил он. – Барон Рудольф не посылает за кем-то без серьезной причины. Прежде чем я рискну беспокоить его во время завтрака, я должен знать, в чем дело.
Донати взял Марию за руку и вывел вперед.
– Вот почему, – сказал он. – Я собираюсь жениться. Бога ради, Джулиано, пойди и спроси – никакой беды нет в том, чтобы спросить…
– Может быть большая беда, если я спрошу барона о чем-то, когда он не расположен, чтобы его спрашивали, – сухо заметил Джулиано. – В том числе пара сломанных ребер. Ты сам это знаешь, Донати, Ладно, ладно, я рискну. Меня тошнит от глупого выражения твоего дурацкого лица. Кроме того, он сегодня утром в хорошем настроении. Жди здесь.
Вскоре он вернулся и велел войти. Но там им пришлось еще ждать. До них доносился голос барона из столовой. Он походил на рев быка. Барон разговаривал с баронессой по-немецки. Донати был рад этому. После нескольких лет зуботычин я ударов за то, что он не понимал этого языка, значение многих слов наконец запечатлелось в его простоватом мозгу. Теперь Донати кое-что понимал, хотя не мог произнести более шести слов, не вызвав у тевтонских рыцарей взрывов хохота.
Донати посмотрел на Марию. Нет, совершенно ясно, она не понимает ни одного слова из этого грубого языка. И это очень хороша Ибо барон рассказывал своей супруге столь грубые истории, что от них зарделись бы уши любого конюха Однако баронесса смеялась с явным удовольствием, а потом ответила ему шуткой, еще худшей, чем та, которую рассказывал ей супруг.
Донати стоял весь красный от гнева.
Джулиано заглянул в дверь и, увидев, что благородная чета перешла к сладкому, подошел на цыпочках и зашептал на ухо барону.
– Давай их сюда! – загремел Рудольф. – Я хочу посмотреть на эту девку!
Донати вошел, ведя Марию за один палец – рыцарская манера, которую он перенял у благородных господ и дам. Огромный пес, натасканный на травлю кабанов, вылез из-под стола, где он и другие собаки глодали кости, которые им бросал барон. Донати заметил, что в зале воняет. Камыш и солома, устилавшие каменный пол, не менялись целый год, и животные щедро усеяли их блохами и другими паразитами. На насесте около двери кричал кречет барона, а ястреб баронессы и ее попугай, привезенный ей сарацинским лекарем с южного побережья Сицилии, тоже не прибавляли чистоты и приятных запахов, загаживая пол под своими насестами пометом.
День был уже в зените, но факелы из смоленых сосновых веток горели, распространяя отвратительно пахнущий дым, ибо замки строили для обороны, а не для того, чтобы наслаждаться светом и воздухом.
Барон Роглиано бросил только один взгляд на Марию, стоявшую перед ним с потупленными глазами, и встал. Пошатываясь, как пьяный, он шагнул к ней и, схватив ее за подбородок огромной сильной рукой, приподнял ее лица
– Клянусь Господом Богом, – проревел он, – хорошенькая девка, а, Бриганда? Жена, посмотри на ее лицо. Клянусь Святым Хильдебрандом, готов держать парк, что она не низкорожденная!
Баронесса пожала плечами.
– Она смуглая как мавританка, – с ехидством произнесла она. – Готова поспорить, что ее мать была в более чем дружеских отношениях с каким-нибудь нечестивым сарацином.
Донати глянул на мать Марии. Старая женщина чуть покраснела под загаром, но баронесса не обратила на нее никакого внимания.
– Мой господин сказал мне, – обратилась она к Донати, – что ты хочешь жениться. Теперь я знаю, почему мой мерин за две недели потерял три подковы. У тебя другое на уме, да, Донати?
– Простите меня, милостивая госпожа, – пролепетал Донати.
– О, я прощаю тебя, – засмеялась госпожа Бриганда. – Хотя и не одобряю твоего выбора. От такой хилой девки ты не получишь крепких сыновей. Кто будет у нас кузнецами, если твои сыновья унаследуют не твои, а ее руки?
– Во имя неба, Бриганда, перестань мучить парня, – прервал ее барон. – Мне нравится, как она выглядит. Но замужество дело серьезное, и я хочу задать ей несколько вопросов. Как тебя зовут, дитя мое?
– Мария, – прошептала она.
– Мария… хорошее имя. Я надеюсь, что ты будешь достойна его, ибо это имя Матери нашего Господа. Часто ты ходишь слушать мессу?
– Каждое воскресенье и все праздники, – сказала Мария. – И кроме того, иногда хожу на раннюю мессу перед тем, как выйти в поле
– Хорошо сказано, – пророкотал барон. – И ты по пятницам исповедуешься нашему доброму падре и причащаешься телом и кровью Господа?
– Да, господин, – отвечала Мария.
Рудольф наклонился так, что его тяжелое лицо оказалось совсем рядом с лицом Марии.
– Ты все еще девственница? – прорычал он.
Мария вся сжалась и побледнела.
– Да, мой господин, – прошептала она. – Но то, что господин задает мне такой вопрос, наполняет моё сердце болью.
– Ни в чем нельзя быть уверенным, – проворчал он. – Нынче все молодые стремятся прямо в Чистилище. Я имею в виду и многих высокорожденных.
Он глянул на родителей Марии, покорно стоявших позади молодой пары.
– Девка говорит правду? – прорычал он.
– Да, господин, – дрожащими голосами отозвались они.
– Отлично, – сказал барон Рудольф. – Я дам вам разрешение на брак. Пусть церемония состоится в моей часовне в ближайшее воскресенье, служить будет отец Антонио. Я окажу тебе честь, Донати, и сам буду присутствовать. Потому что, видит Бог, ты хорошо служишь мне!
– Благодарю вас, господин, – сказал Донати.
Потом он и Мария поцеловали руку барона, которую тот протянул им. Барон оказался настолько милостив, что прошел с ними по залу и даже пожелал им удачи, что обычно позволял себе только в отношении равных ему. Но они еще не ушли достаточно далеко, чтобы не слышать его громкий голос, когда он обернулся к Джулиано и сказал:
– Хорошенькая девка, а, прохвост? У меня появилось желание использовать мое Jus primae noctis.[2]
Джулиано засмеялся.
– Боюсь, господин, что у Донати достаточно денег, чтобы выкупить свою невесту.
– Кому нужны его медяки? – проревел барон. – Девочка хорошенькая. У нее прелестное лицо и складненькая фигурка. Я буду держаться буквы закона, Джулиано.
Джулиано явно забеспокоился.
– Это вызовет недовольство, господин, – сказал он. – Никто в здешних местах за последние сто лет не использовал это право.
– Здесь я барон! – загремел Рудольф. – И я использую это права
Мария посмотрела на Донати.
– О чем он говорит? – прошептала она.
– Я не понимаю, – отозвался Донати, – но мне не нравится, как это звучит. Я знаю, это по-латыни… – Он сосредоточенно напряг лицо и стал повторять снова и снова: – Jus primae noctis, Jus primae noctis…
– Почему ты повторяешь эти слова? – спросила Мария.
– Чтобы запомнить их. Когда я увижу отца Антонио, я скажу их ему, а он объяснит мне, что они значат…
– Ты тогда придешь и расскажешь мне? – спросила Мария.
– Конечно, моя птичка, – отозвался Донати.
Однако он увидел отца Антонно только в середине следующего дня, когда тот шел по внутреннему двору. Донати подошел к священнику, держа в руках шапку, и остановился перед ним.
Отец Антонио улыбнулся, глядя на этого большого, простодушного, как ребенок, парня.
– Ну что, Донати? – спросил он. – Я слышал, что ты берешь Марию в жены. Ты сделал верный выбор, сын мой. Она хорошая и ласковая девушка. Она будет тебе хорошей женой…
– Благодарю вас, святой отец, – сказал Донати. – Отец…
– Да, Донати?
– Что означают слова Jus primae noctis?
Отец Антонио уставился на него.
– Повтори еще раз, – потребовал он.
Донати повторил. Тосканский диалект, на котором он говорил каждый день, не так далеко ушел от латыни, а Донати, несмотря на свою внешность и рост северянина, был достаточно итальянцем, чтобы иметь способности к подражанию. Поэтому он сумел воспроизвести слова достаточно точно.
– Кто сказал эти слова? – спросил старый священник.
– Господин барон Рудольф. Я знаю, что он говорил о Марии. Он говорил Джулиано, что хочет применить это Jus…
Отец Антонио побледнел под загаром.
– Нет, сын мой, – стал он убеждать Донати, – твои уши обманули тебя. Господин не мог произнести таких греховных слов.
– Святой отец, но я уверен! – настаивал Донати. – Что они значат, эти слова?
Отец Антонио вздохнул.
– Мне тяжело говорить тебе это, сын мой. На нашем родном добром тосканском они означают право первой ночи. Это позорный обычай, введенный франкскими рыцарями, которые называли его правом господина. Согласно ему, эти благородные рыцари настаивали на своем праве требовать, чтобы любая: невеста их крепостного в ночь своей свадьбы отправлялась в постель господина, чтобы вернуться на следующее утро к своему законному супругу… Это закон, который, несомненно, достойнее нарушать, чем соблюдать. За всю свою жизнь я не слышал ни об одном случае применения этого обычая в Италии. Раз или два, в бытность мою студентом в Париже, французские сеньоры применяли его, но французы ведь наполовину варвары. Но даже там вассалу разрешалось купить свободу своей невесты от притязаний сеньора за небольшую цену…
Донати сжимал и разжимал кулаки. Кожаная шляпа, какой она ни была прочной, лопнула по шву в его руках.
– Барон не хочет пенни, – прошептал он. – Он сказал, что Мария хорошенькая… и что у нее ладненькая фигура… и что ом будет держаться закона.
– Я поговорю с ним, – сказал отец Антонио, – хотя не могу представить, к чему это приведет. По сравнению с нашим господином Рудольфом, бароном Роглиано, мул просто образец сговорчивости.
– Да, – спокойно заметил Донати, – мула можно убедить… с помощью силы, святой отец.
Отец Антонио посмотрел на Донати. Ведь, будучи главным оружейником, он имел доступ ко всему оружию в замке.
– Предоставь это мне, Донати, – сказал священник. – Я не допущу кровопролития. Подумай сам! Барон такой же сильный, как и ты, и он привычен к оружию. Он сразит тебя раньше, чем ты соберешься нанести удар. И даже если, не дай Бог, ты сумеешь свалить барона, его вооруженные слуги разрубят тебя на части на глазах у Марии…
– Лучше я погибну, – упрямо сказал Донати, – чем она будет обесчещена.
– Ты думаешь, твоя смерть спасет ее от насилия? – простонал отец Антонио. – О, сын мой, сын мой, как мало ты знаешь об этом мире! В этом случае ее будут передавать от рыцаря солдату, и так по всей цепочке вниз, пока даже конюхи не насладятся ею. Пойдем в часовню, где нас никто не сможет подслушать, я посоветуемся. Для тебя есть один путь, Донати, – бежать из поместья. По закону, если ты будешь отсутствовать год и одни день, ты свободен от своей клятвы господину…
– Но остаются, – сказал Донати, – ворота, опускная, решетка, подъемный мост, арбалетчики на башнях, вооруженные всадники…
– Они подумают, что ты едешь справлять медовый месяц с благословения барона. Знаешь, Донати, я передумал. Я не буду с ним разговаривать об этом деле. Пойдем…
Если бы барон Рудольф обращал внимание на такие мелочи, он мог бы заметить, что Донати очень мало ест и совсем не пьет на пиру, который барон по доброте своей устроил во внутреннем дворике для своего верного слуги. А несколько позже, когда все были поглощены представлениями жонглёров и акробатов, глотателей мечей и пожирателей огня и скомороха с пляшущим медведем, барон так увлекся этими выступлениями, что не заметил, как серв из аббатства провел через внутренний двор двух отличных верховых мулов, не уступающих лошадям.
Однако барон был в слишком хорошем настроении, чтобы замечать такие мелочи. Его маленькие голубые глазки не отрывались от стройной фигуры Марии, сидящей рядом с Донати с потупленными глазами. Действительно, прелестная девушка. Она, конечно, будет напугана и, возможно, даже попробует сопротивляться. Но у барона Рудольфа было достаточно опыта в таких делах. Он был уверен, что после него этот здоровенный болван, ее муж, Марию только разочарует. Барон громко расхохотался при этой мысли.
Ближе к вечеру все отправились в часовню, где отец Антонио прочитал священный обет. В конце, глядя прямо в глаза барону, он громко произнес:
– Кого соединил Бог, да не разлучит никто!
При этих словах Рудольф чуть поерзал в кресле. А священник продолжал.
– Сеньоры, – сказал он, глядя на барона – Добрые господа и милостивые дамы, с разрешения нашего благодетеля барона я хочу провести Полчаса в доме священника вместе с новобрачными. Они люди молодые и неопытные. Поэтому я имею обыкновение давать таким молодым парам советы, чтобы они избежали греха и искушения плоти. Вы разрешаете, господин?
Барон нахмурился. Новая задержка. Он сгорал от нетерпения насладиться этой маленькой черноволосой девушкой, но…
– Разрешаю! – рявкнул он. – Но только полчаса, не больше.
– Благодарю вас, господин, – сказал отец Антонио и увел Донати и Марию.
Через сорок пять минут, когда барон Рудольф в ярости ворвался в дом священника, он обнаружил отца Антонио одного за чтением иллюстрированной рукописи Священного Писания.
– Ты сказал – полчаса, – прогремел Рудольф. – Прошло уже гораздо больше!
И только тут он понял, что священник один.
– Где они? – взревел он. – Ты помог им бежать, ты знал…
– Что я знал, господин? – вкрадчиво спросил священник.
– Неважно! Где они?
– Уехали, конечно, – сказал отец Антонио. – Я ведь просил у господина только полчаса. Как вы сказали, господин, прошло уже больше. Они молоды, влюблены друг в друга и ищут уединения. Теперь, когда их любовь освящена церковью во славу Господа нашего, я не видел причин задерживать их. Господин, конечно, разрешил им удалиться?
– Нет! – заревел Рудольф. – Я не разрешал! Ты глупец! Слепой, лицемерный глупец! Или… Это ты? Если ты замешан в их бегстве, я…
– Я глупец, – невозмутимо сказал отец Антонио. – Оставим это так, господин. Ибо или я глупец, не замечающий ужасную греховность великих мира сего, или мой господин стоит перед опасностью отлучения от церкви и потери своей бессмертной души. Я думаю, моя Глупость – достаточное основание, чтобы покончить с этим делом…
– Покончить? – фыркнул барон. – Никогда!
Он выбежал из дома священника во внутренний двор. И спустя мгновение отец Антонио услышал его рев:
– К оружию! К оружию! Ганс! Карл! Отто! Уолдо! Генрих! За ними! Они не могли уйти пешком далеко… Что? Мулы? О, этот проклятый священник! Я его… Вперед, вы, лентяи! В погоню!
В доме священника отец Антонио склонил голову.
– Боже, дай им достаточно времени, чтобы скрыться, – прошептал он. – Святая Богоматерь, сохрани их, они так молоды… так молоды…
Когда они добрались под укрытие деревьев, уши Донати пылали от прощальных напутствий стражи. Бедняжка Мария чуть не плакала от стыда. Грубые солдаты желали им удачи, сопровождая эти пожелания советами столь откровенными, что даже слушать их было грешно. Кроме того, она была вне себя от страха. Если их сейчас схватят, Донати наверняка убьют. Что касается ее – она старалась не думать об этом. Этого нельзя было допустить даже в мыслях.
В лесу Донати направил мулов к ручью и заставил войти в воду. Так они проехали несколько лье по ручью, следуя каждому его извиву. Отец Антонио был младшим сыном знатного господина до того, как постригся. Он хорошо знал обычаи охотников.
– Когда мы едем по ручью, – объяснял Донати молодой жене, – собаки не могут взять наш след. Но есть одна задача, которую мы должны решить. На следующем изгибе мы должны уйти в сторону от ручья и дальше ехать по холмам. Там скалистая местность, где звери не оставляют следов, а сразу же за холмами мы окажемся в Анноне, владении Алессандро, графа Синискола. Там даже барон не посмеет нас преследовать…
– Но, дорогой мой муж, – всхлипнула Мария, – я боюсь высоты. Почему мы должны уйти в сторону от ручья? Если собаки не могут взять наш след…
– Те, кто гонится за нами, увидят наши следы, отыскивая то место, где мы выйдем из ручья. Но, когда мы окажемся на холмах, мы можем не ехать главной дорогой. Это будет нелегкая скачка, птичка моя, но зато ты будешь в безопасности. А это главное…
– А ты? – прошептала Мария. – Это тоже главное, дорогой мой муж. Я не хочу быть в безопасности без тебя…
Они лежали, припав к земле, на высоком обрыве и смотрели вниз. Там как лента извивалась среди серых холмов тропа. Они уже некоторое время слышали лай собак, и каждый раз он звучал все громче.
Футах в пятидесяти от них тропа поворачивала, но они не оставили там своих следов. Они вообще миновали это место. Той высоты, где они сейчас находились, они достигли, пробираясь среди скал, заставляя хорошо подкованных мулов двигаться через ущелье, где любая лошадь сломала бы себе ноги. Но на это ушло много времени. Слишком много.
Ибо они уже могли различить маленькое облачко пыли на тропе. Был уже поддень второго дня после их побега: они представить себе не могли, что барон Рудольф так долго будет их преследовать. Мария с сожалением вспоминала, что за всю прошлую ночь они ни разу не остановились. Она испытывала некоторое любопытство насчет того, что означает быть замужем. Любопытен ей был и Донати. Он такой сильный и в то же время такой нежный, она гадала, как это произойдет, если… Но каждый раз, когда они задумывали остановиться, до них доносился лай собак.
Они лежали очень тихо, наблюдая, как облачко пыли поднимается вверх по крутой тропе, пока не смогли различать вооруженных людей и увидели во главе их барона. Охотничьи собаки с лаем бежали рядом с всадниками. Погоня оказалась совсем под ними, всего в пятидесяти футах. Мария обернулась к Донати. Его рядом не оказалось.
Она быстро отползла вбок и тогда увидела мужа. Он находился всего в ярде от нее, его руки сомкнулись на горле огромного дога. Пес отчаянно извивался, его когти рвали до крови большие руки Донати.
Мария не могла вздохнуть от страха. Если хоть один палец Донати соскользнет и вес сможет залаять, им конец. Но пальцы Донати не соскользнули. Мария видела, как слабели бешеные рывки собаки, пока не затихли совсем. Донати бережно положил дога на скалу. Его пальцы медленно разжимались. Дог не двигался.
Мария встала и пошла к тому месту под скалой, где они привязали мулов. Там была небольшая куща горных сосен.
– Нет, – сказал ей Донати. – Отсюда не больше часа езды до границы Анконы. Если мы двинемся сейчас, мы только встретим погоню, которая будет возвращаться. Нам лучше отдохнуть здесь, пока мы не услышим, как они едут обратно. Тогда мы тронемся в путь.
– Как скажешь, дорогой мой муж, – прошептала Мария.
Однако люди барона не вернулись через час. У Донати и Марии было время поесть хорошего пшеничного хлеба и выпить вина, которым их предусмотрительно снабдил отец Антонио. Они сидели в тени веерообразной сосны и ждали. Уже перед наступлением темноты они услышали лай собак внизу. Они подбежали к обрыву и посмотрели вниз.
– Убей меня Бог, – ругался толстяк Марквальд. – Не могу понять, куда подевался Казер, мой добрый дог?
– Наверняка встретил волчицу, – засмеялся кто-то из солдат, – и побежал за ней, как это делает его хозяин.
– Тихо! – прикрикнул барон. – Хватит шуток!
Донати понял, что барон в очень мрачном настроении. Потом всадники свернули за поворот и скрылись из вида.
– Вот теперь, моя птичка, – сказал Донати, – мы можем двигаться:
– Нет, – сказала Мария.
Донати уставился на нее.
– Но почему… – начал он.
Мария подошла к нему вплотную.
– Здесь очень хорошо, – прошептала она. – Сосна как крыша, но не очень плотная… я… я могу видеть сквозь крону звезды. А ты можешь, мой Донати?
– Я вижу, – с глуповатым видом сказал Донати, – но я не понимаю тебя, Мария. Мы должны…
Мария топнула маленькой ножкой.
– Неудивительно, что тебя называют дурачком! – фыркнула она и отошла в сторону.
– Но, Мария, птичка моя, я не понимаю… Мария, скажи же мне… Что я такого сделал?
Она через плечо посмотрела на него, и улыбка приподняла уголки ее губ, так что текущие по лицу слезы изменили свой путь.
– А вот это, дорогой муж, – промурлыкала она, – не тот вопрос. Ты подумай, чего ты не сделал? О, какой же ты глупый! Ты у меня муж или погонщик мулов?
И тогда Донати произнес первую и последнюю за всю его жизнь поэтическую речь.
– Птичка моя, – прошептал он, – я – твой преданный раб.
Когда на рассвете они возобновили свое путешествие и вскоре после этого добрались до маленького городка Рецци в Анконской Марке, в глазах Марии светился отблеск тех звезд, которые сияли над сосной на скале. Этот блеск в глазах она сохранила навсегда – на всю оставшуюся жизнь.
Иеси
Донати посмотрел на флаги, развевающиеся на фоне синего неба, потом опустил взгляд на людей, толпящихся па площади. Шел следующий после Рождества день года 1194-го, но холода не ощущалось. Донати радовался этому обстоятельству. Если бы стояла плохая погода, то и он, и все остальные жители городка Иеси лишились бы этого замечательного спектакля.
Он взглянул на Марию и нахмурился. Она была на сносях, вот-вот должна рожать. Было бы гораздо лучше, если бы она осталась дома, в уютном маленьком домике, который предоставил ему еврей Исаак. Донати теперь работал на Исаака и занимался всеми кузнечными работами, выделывая красивые кованые изделия, и Исаак даже начал учить его работать по золоту.
За полтора года, прошедшие с тех пор, как они бежали из Хеллемарка, у Донати было достаточно времени кое-что обдумать. Его мозги ворочались медленно, простейшие мысли требовали от него немалых усилий, но зато делал он это основательно. Конечным продуктом его раздумий обычно была полная ясность. Так, например, он решил, что Исаак бея Ибрахим, еврей он или нет, – один из самых добрых людей, когда-либо живших. Следующая мысль, которую он обдумывал последние недели, сводилась к тому, что раз Исаак добрый и хороший человек, и помощник его Абрахам бен Иегуда тоже такой, то не может ли оказаться так, что и другие евреи – может быть, даже большинство из них – хорошие люди. Часто многое выдумывают. Не может ли быть так, что люди ошибались насчет ритуальных убийств христианских младенцев для еврейского пасхального пиршества? Исаак праздновал Пасху. А ведь Исаак такой добросердечный человек, он и муху не убьет, не говоря уже о ребенке…
Донати потряс головой, раздумывая над этим. Исаак освободил его от работы за два дня до Рождества и еще на два дня после праздника. Но никто не предполагая, что они окажутся свидетелями такого события, которое должно вот-вот начаться…
Донати и Мария, как н все остальные, стояли здесь уже много часов. Базарная площадь была забита людьми. Никто не разговаривал, они просто стояли, сдерживаемые без особого труда цепочкой могучих воинов, н смотрели на шелковый шатер. В этот век чудес случались разные чудеса, но, конечно, никогда раньше в истории не было такого, чтобы простые люди в какой-нибудь итальянской деревне получили такую привилегию – наблюдать, как императрица рожает их будущего короля.»
Неожиданно две повивальные бабки подняли занавес шатра а прикрепили его к шестам, чтобы толпа могла все видеть. Императрица Констанция, полностью одетая, сидела в специальном кресле, одна из повивальных бабок поддерживала ее спину, а другая стояла перед ней на коленях, массируя ее большой живот.
Бог ты мой, подумал Донати, да она же старая!
Донати не знал, как и большинство собравшихся здесь людей, что именно возрасту императрицы от обязаны таким зрелищем. Констанции Сицилийской было сорок два года. Уже многие люди, которые могли немало выиграть от таких сомнений, распространяли слухи, ставящие вод сомнение легитимность будущего ребенка. Но характер этой дочери норманнского короля Роже Хотвилла был такое, что даже клеветники понимали, что лучше не распускать сплетни о том, что ребенок зачат кем-то другим, а не ее мужем, королем Генрихом VI Гогенштауфеном. Нет, сплетня, получившая широкое распространение и разбухавшая при каждом пересказе, гласила, что в королевских покоях ей подложат чужого ребенка, ибо в силу ее возраста вся история с беременностью императрицы чистый вымысел…
И вот теперь она сидела таи – в каштановых волосах седые пряди, лицо в морщинах, изможденное, – позволяя любому, как знатному, так и серву, смотреть, как она будет рожать.[3]
Донати ощутил, как дрожит Мария. Он надеялся, что вся эта история займет не так много времени. У Марии закружилась голова, и она почувствовала дурноту, когда повивальная бабка неожиданно засунула обе руки под юбку императрицы и вытащила оттуда крошечный плод. Вторая повивальная бабка проворно орудовала ножом я золотой ниткой, ребенок повис на испачканной кровью руке повитухи, которая, невзирая на его королевское происхождение, шлепнула его по маленькой попке. Ребенок тоненько заплакал. Все вокруг принялись кричать от радости.
Донати кричал вместе со всеми; потом он почувствовал, что ногти Марии впились в него сквозь грубую ткань рубашки.
– Тебе нехорошо? – пробормотал он.
– О, Донати – зашептала она, – мне не следовало смотреть на это! Это так страшно, и он такой маленький, в крови, и такой уродливый и… о Боже, у меня тоже начинается!
Донати наклонился, поднял её на руки, словно она ничего не весила, и принялся прокладывать себе путь к шатру императрицы. Вооруженные стражи тут же бросились к нему, но, увидев, что у него не руках женщина, не стали его трогать.
– Что тебе, добрый человек? – спросил начальник стражи. – Твоя жена заболела?
– Нет, господин начальник, – сказал Донати, – только она тоже должна рожать. Я думаю, что зрелище рождения короля ускорило ее роды. Пожалуйста, господин начальник, будьте так добры, попросите повивальных бабок императрицы, может, одна из них подойдет и поможет нам?
Начальник стражи нахмурился. Но потом лицо его просветлело. Он знал о милосердии императрицы. Такой случай прямо-таки создан для того, чтобы усиливать любовь к ней народа.
– Подожди здесь, добрый человек, – сказал он. – Я спрошу императрицу.
Он исчез в шатре, где повитухи опустили занавес. Отсутствовал он всего один момент и вернулся не один, а с тремя повивальными бабками императрицы. Царственная дама оставила при себе только одну повитуху, которая должна была сопровождать ее во дворец.
Люди закричали от восторга, когда три опытные женщины склонились над Марией, чтобы осмотреть ее. Когда же они объявили, что у Марии действительно начались схватки и ее нужно доставить домой, мельник предложил воспользоваться его повозкой, но мужчины распрягли мулов и стали драться за привилегию везти Марию в маленький домик Донати. Множество рук помогли поднять Марию с повозки и бережно уложить в постель.
Привлеченный шумом, в домик пришел Исаак. Он тут же вручил по кошельку с золотом всем повитухам, попросив их быть прилежными и осторожными. Потом он обратил внимание на то, что руки главной повитухи, той, что принимала роды у императрицы, покрыты засохшей кровью. Он послал за прислуживающей девушкой и приказал ей принести таз с горячей водой и полотенца
Повитуха презрительно посмотрела на него.
– Это, – заявила она, – королевская кровь, самое лучшее средство от всех болезней. Убирайся отсюда, еврейский пес, а не то ты осквернишь своим присутствием рождение христианского ребенка!
Тут люди стали негодовать и кричать на Исаака. Он вздохнул и вернулся в свою контору. Там он просидел несколько часов, слушая крики Марии. Когда наконец крики прекратились, он вновь зашел в дом и увидел, что Мария держит ребенка на руках и пристально его разглядывает.
Это был мальчик. Он не походил на своего крупного и белокурого отца. Мальчик был маленький и худенький, еще более смуглый, чем его мать. Головка его была покрыта густыми черными волосами.
Мария смотрела на сына.
– О Боже, – прошептала она. – Какой он некрасивый! Я его ненавижу! Уберите его от меня…
Она отвернулась к стенке и горько заплакала.
Джон Апдайк
Через три дня она умерла от родильной горячки. А жители Иеси забросали камнями дом Исаака бен Ибрахима, утверждая, что это он погубил ее злыми чарами. Их ярость была так велика, что Исаак вынужден был на время покинуть город.
Два спальных места в Риме
Бедный Донати едва не помешался от горя. Никогда, больше он уже не был прежним.
Маплы думали и говорили о разводе так долго, что его, казалось, вообще никогда не будет. Эти разговоры, все более противоречивые, то беспощадно обвинительные, то насквозь примирительные, с чередованием ударов и ласк, в конце концов только туже опутывали их болезненной, безнадежной, унизительной интимностью. Их занятия любовью продолжались вопреки очевидности — так растет здоровый ребенок, которого упорно недокармливают; когда утомлялись, наконец, их языки, происходило слияние тел: так соединяются в безмолвии две армии с наступлением конца военных действий, развязанных двумя безумными властителями. Их брак, окровавленный, изувеченный, десятки раз закопанный в могилу, отказывался умирать. Сгорая от желания разъехаться, они по привычке отправились вместе — в Рим.
Вот так, в один и тот же день, двадцать шестого декабря 1194 года родились Пьетро, сын Донати, и Фридрих II Гогенштауфен, великий преобразователь и Чудо света. В один и тот же день, в городе Иеси на границе Анконы, под одними и теми же звездами.
Прилетели они ночью. Поздний рейс, большой аэропорт. Сорвались с места поспешно, без планов; но, как будто предупрежденные об их прибытии, проворные итальянцы с прекрасным английским забрали у них багаж, заказали для них из аэропорта по телефону гостиничный номер, посадили в автобус. Автобус, к их удивлению, нырнул в темный сельский пейзаж. В отдалении висели, как фонари, редкие светящиеся окна; внизу внезапно оголила серебряную грудь река; мимо скользили темные силуэты олив и пиний, подобные полузабытым иллюстрациям в старом латинском букваре.
Что, конечно, имело свои последствия.
— Я могла бы ехать в этом автобусе без конца, — призналась Джоан вслух, и Ричарду стало больно: он вспомнил, как однажды, во времена их взаимного довольства, она призналась, что возбудилась от заставлявших дрожать автомобиль сильных круговых движений молодого протирщика ветрового стекла на заправке. Из всего того, что она ему когда-либо говорила, это признание осталось самым откровенным, глубже других осветило то ее тайное женское естество, до которого он никогда не мог добраться и в конце концов устал добираться.
И все же ему было приятно делать приятное ей. Это являлось его слабостью. Он хотел для нее счастья, и уверенность, что, не находясь рядом с ней, он не знает, счастлива ли она, представляла собой последнюю, неожиданно запертую дверь на его пути, когда были уже распахнуты все остальные двери. И он осушал слезы, которые утирал с ее глаз, не говорил о безнадежности тогда, когда ей хотелось расстаться с последней надеждой. Так длилась их агония.
1
— Всему наступает конец, — молвил он теперь.
Мальчик Пьетро проснулся уже при мягком, свете дня. Он лежал на большой мавританской тахте, крытой камчатным покрывалом, и протирал глаза. Было уже поздно – очень поздно, он знал это. Обычно он вставал при первых лучах рассвета и с неохотой одевался в ожидании святых отцов, которые приходили учить его латыни и катехизису. Эту часть своих занятий он ненавидел, хотя успевал по этим предметам. Он обожал преподавателей-сарацинов, которые приходили во второй половине дня обучать его арабскому языку, арифметике, алгебре, логике и риторике. Любил он также свободные беседы с добрым дядей Исааком о познаниях евреев, в результате чего арабский и еврейский язык он усваивал гораздо успешнее, чем латынь.
— Может, позволишь мне расслабиться хотя бы на минуту?
Святые отцы были суровыми и угрюмыми людьми. Кроме того, его запирали с ними в тесной маленькой комнатке, сидеть в которой теплым утром было почти непереносимо, поскольку священники считали греховным обычай сарацинов омывать тело ежедневно и пользоваться благовониями, к которым и он и Исаак были привержены. Они столь многое считали греховным – охоту в воскресенье с соколами, приятную беседу с хорошенькой девушкой, пение…
— Извини. Расслабляйся.
Кроме того, они требовали, чтобы он верил в сущую чепуху – в святых, которые ходили, держа в руках свои отрубленные головы, в святых девственниц, умиравших, защищая свою невинность, – в тринадцать лет, живя в жаркой Сицилии, Пьетро уже прекрасно знал, что потеря невинности дело скорее приятное, – в людей, которые обрели святость, истязая свою плоть…
Она некоторое время смотрела в окно, потом повернулась и сказала ему:
Пьетро потрогал свои тонкие, бронзового оттенка руки. Он не обладал мощными мускулами и уж, конечно, не собирался рвать их ради блага своей души. Спустив голые ноги с тахты, он начал подбирать одежду, которую приготовил ему Абу, его раб-сарацин. Пока он натягивал красные, обтягивающие чулки, ему пришло в голову, что его друзья мусульмане тоже верят во множество совершенных несуразностей, но их несуразности выглядели все-таки привлекательнее. Рай – место, где бьют фонтаны и мужчины получают вкусную пищу и сладости, не говоря уже о прекрасных девушках, готовых с радостью исполнить все их желания, – имеет свои преимущества по сравнению с холодными и скучными христианскими небесами, где, как предполагается, душа использует свою вечную жизнь для того, чтобы славить Господа Бога. Пьетро думал, что Бога, наверное, уже тошнит от этих вечных славословий.
— Непохоже, что мы едем в Рим.
Он продолжал неторопливо одеваться. Потом он сообразил, почему его не разбудили. Сегодня суббота, священный день для евреев. Вчера его арабские учителя не пришли, потому что пятница их священный день. А завтра он должен будет встать до рассвета и идти к утренней мессе, поскольку завтра христианское воскресенье. Пьетро подумал, что три священных дня в неделю – это многовато. Его смешило, что взрослые люди не могут договориться, какие дни считать священными, не говоря уже о их разных представлениях о Боге.
— Куда же мы едем? — Ему искренне хотелось это знать, искренней была надежда услышать это от нее.
Эти любопытные мысли он сформулировал на придуманном им самим диалекте – смеси арабского и сицилийского, уличного. Но с таким же успехом он мог выразить эти мысли на французском, или провансальском, или лангедокском. Хью, Пьер и Жан, сыновья норманнских рыцарей, с которыми он вместе охотился, как только выпадала возможность, болтая с ним на своих родных языках, привили ему эти знания. Таким же образом он овладел греческим – с помощью Деметриуса, Аркариуса и Теодосауса, сыновей старейшин из знатных семей византийской общины в Палермо.
— Обратно, в то, как все было раньше.
Конечно, это было достижение, даже в Палермо – городе столь многоязычном, что любой попрошайка мог просить милостыню на половине языков Западного мира, а оборванные уличные мальчишки, не умеющие написать собственное имя, могли на середине фразы перейти с одного языка на другой и тут же на третий. Но Пьетро выделялся своим умом. Все его друзья – норманны, сицилийцы, греки и сарацины – признавали это. Его ум был в какой-то мере компенсацией за маленький рост и недостаток физической силы.
— Нет, я не хочу туда возвращаться. У меня ощущение, что мы зашли очень далеко и осталось уже совсем немного.
Он подошел к окну к выглянул наружу. Он все еще был только наполовину одет, но сегодня не стоило торопиться. Впереди был целый день, и этот день принадлежал ему. Ибо воспитывающий его дядя не требовал, чтобы он соблюдал еврейские праздники и религиозные обычаи. Исаак скрупулезно выполняя данное Донати обещание – вырастить мальчика христианином.
Она долго провожала взглядом безмолвный пейзаж, пока он не понял, что она плачет. Он поборол побуждение успокоить ее, мысленно обозвал себя бездушным трусом, но его рука, словно приведенная в движение могучей силой, подобной вожделению, сплелась с ее рукой. Она уронила голову ему на плечо. Женщина в платке, сидевшая через проход, приняла их за любовников и деликатно отвела взгляд.
Это, считал Пьетро, еще одна хорошая черта жизни на Сицилии. В Палермо никто не задумывался над таким странным обстоятельством, когда христианского мальчика воспитывает еврей. В Италии и во всей Европе ни богатство Исаака, ни его мастерство не уберегли бы его от унизительной обязанности носить на одежде желтую звезду. В любом другом месте хорошего золотых дел мастера проклинали бы, оскорбляли и били под любым предлогом или без всякого предлога, даже если бы он избежал смерти во время одного из частых массовых погромов, когда добрые христиане демонстрировали свою верность кроткому и милостивому Иисусу.
Автобус вынырнул из сельской темноты. Шоссе сузилось от обступивших его заводов и шеренг жилых домов. Они миновали неожиданно выросший сбоку монумент — залитую светом грузную белую пирамиду с надписью на латыни. Вскоре они дружно прильнули к окну, провожая глазами его величество Колизей, похожий на порушенный праздничный торт, медленно поворачивавшийся и уплывавший из поля зрения. На автобусной станции заботливые руки снова воссоединили их с багажом, усадили в такси, доставили к отелю. Ричард положил в ладонь таксиста шесть монет по сто лир, показавшиеся ему самыми гладкими, самыми круглыми монетами, какие только приходилось держать. И вес самый оптимальный. К вестибюлю отеля пришлось подниматься по лестнице. Служащий был молод и игрив, он несколько раз произнес их фамилию и выказал удивление, что они не посетили Неаполь. Коридоры отеля, который в аэропорту им назвали второклассным, были, тем не менее, выложены розовым мрамором. Мраморная дорожка довела их до самого номера. Мрамор, размеры ванной комнаты и имперский пурпур гардин ослепили Ричарда, и он не замечал одного серьезного недостатка номера, пока портье, довольно цокая каблуками, не унес по коридору к лифту чаевые, в сумме которых он скорее всего ошибся.
От одной мысли об этом Пьетро становилось больно. Он не любил драться, сражаться с оружием в руках или проливать кровь, и он любил своего доброго дядю – отца и мать он совсем не помнил. Ему было три года, когда Исаак привез его в Палермо. Теперь ему исполнилось тринадцать, и он ничего не помнил о какой-либо другой жизни.
— Две кровати... — протянул Ричард. Раньше у них всегда была двуспальная кровать.
— Хочешь позвонить вниз? — спросила Джоан.
Он даже не знал достаточно четко, почему так получилось, за исключением того, что это было связано со смертью его матеря сразу после его рождения и с тем, что его отца заставили служить Алессандро, графу Синисколе, в качестве оружейника, хотя Пьетро никак не мог понять, как можно заставить человека служить другому человеку, если он того не хочет.
— Тебе это важно?
Он отошел от окна и съел горсть фиников, запив их вином, разбавленным водой. Такова была его обычная еда, поскольку аппетит у него был, как у птички, соответствующий его комплекции.
— По-моему, это не имеет значения. Ты сможешь спать один?
В мире существовало столько запутанных проблем. Например, люди, которые сплевывают, когда мимо них проходит его добрый дядя; или святые отцы, настаивающие на том, что его сарацинские друзья-последователи Магомета, ложного пророка, к поэтому должны быть преданы смерти – и это во имя кроткого Иисуса, завещавшего им любовь к врагам; или мусульманские эмиры, утверждающие, что святые отцы являются политеистами, которые из одного Бога сделали трех, и что Иисус был второстепенным пророком, одним из предшественников Магомета. Кому он должен верить? Теодосауса, его друг, – сын греческого священника, а ведь святым отцам запрещено жениться. Джузеппе, сын одного на городских префектов, сочинил песню – в четырнадцать лет, – посвященную чернокудрой Лукреция, в то время как для его мусульманских друзей женщина существует только как орудие, служащее их наслаждению…
— Думаю, да. Но... — Здесь присутствовала тонкость. У него было чувство, что им нанесли оскорбление. Пока они окончательно не разбежались, появление между ними даже малейшего пустого пространства казалось неуместным. Раз этой поездке предстояло стать убийственной или целительной (так звучал, уже в десятый раз, их лозунг), то попытка исцеления должна была обладать технической безупречностью, пускай — или даже тем более, что — в душе он уже обрек ее на неудачу. Вставал также вполне конкретный вопрос: сможет ли он спать, когда рядом не будет ее теплого тела, всегда придававшего его сну форму.
Для Пьетро было характерно задумываться над такими загадками, в то время как его друзья не думали ни о чем другом, кроме соколиной охоты, танцев и скачек за гончими псами. Перед ним расстилался замечательный яркий мир, и в свои тринадцать лет он уже испытывал самую страшную жажду – жажду познания. Так было с ним всегда. Его жажда знаний и гордость своим умом, против которой святой отец остерегал, как против смертного греха, проявились, когда ему исполнилось двенадцать и он, желая произвести впечатление на своих сарацинских друзей, пересказал им историю вознесения Илии на небеса на огненной колеснице – историю, которую он только накануне услышал от святых отцов. Но когда они в ответ рассказали ему историю о том, как Магомет вознесся со скалы в Иерусалиме верхом на крылатом коне с женским лицом и павлиньим хвостом, обе истории непостижимым образом что-то утратили…
— Что «но»? — напомнила Джоан.
— Как-то грустно это.
И сам Пьетро в тот день что-то утратил – возможно, девственность ума, нетронутую чистоту веры. К тринадцати годам он стал наполовину еретиком, а в его время ересь каралась только одним способом – пылающим костром вокруг железного кола…
Однако он слишком задержался, время уже перевалило за полдень. Он торопливо закончил свой туалет и сбежал во двор, где журчали фонтаны, а финиковые пальмы и банановые деревья отбрасывали тень. Абу, его сарацинский раб, стоял у стены, усыпанной яркими цветами, темными, как кровь святых мучеников, и держал под уздцы его верховую лошадь.
— А ты не грусти, Ричард. Хватит тебе грустить. Пришло время расслабиться. Это не медовый месяц, а просто отдых, мы пытаемся дать друг другу отдохнуть. Если не сумеешь заснуть, можешь навестить меня в моей постели.
Пьетро остановился у клетки, чтобы взять Цезаря, своего лучшего сокола, и побежал дальше, туда, где Абу ждал с Адабой, остановившись по дороге только для того, чтобы помахать рукой Исааку, который сидел на крыше около голубятни, согнувшись пополам, в ожидании почтового голубя из Италии с новостями…
— Ты такая милая! — выпалил он. — Сам не пойму, почему я так тебя мучаю.
Был июньский день 1208 года. Сердце Исаака потеплело при виде приемного сына. Действительно, Пьетро был необыкновенно хорош собой. Он был гибким, как девушка, н даже более изящным. Одежда на нем была самая дорогая, какую могло обеспечить богатство Исаака. На нем красовалась шапочка из зеленого бархата, расшитого золотыми нитями и усеянного жемчугом, с приколотым золотым фазаньим пером. Волосы, коротко подстриженные, прикрывали уши. В одном ухе у него была серьга с большой жемчужиной, на шее – золотая цепь, на плечах куртка из зеленой парчи, украшенная золотым шитьем н жемчужинами. Куртка у него была не до колен, как у большинства его друзей, а значительно короче, и открывала красивые ноги, затянутые в красные чулки, придерживаемые подвязками с золотом и драгоценными камнями. Куртка была перехвачена широким кожаным поясом с золотой застежкой и множеством затейливых украшений. На ногах у него были мягкие туфли из лайковой кожи, выкрашенной в зеленый цвет, в тон куртке и шапочке.
Он столь часто говорил раньше это или нечто подобное, что она, привычная к меду и желчи в одной пилюле, пропустила его слова мимо ушей и стала с подчеркнутой безмятежностью разбирать вещи.
Абу держал под уздцы его скакуна, и Пьетро одним прыжком взлетел в седло, даже не коснувшись стремян. Это требовало известной ловкости, поскольку Адаба был благородным скакуном, вывезенным специально для Пьетро из Аравии. Он подчинялся Пьетро отчасти из любви, отчасти же зная, что мальчик справится со всеми его фокусами. Пьетро часто напоминал ему об этом.
Исаак видел, как мальчик легким галопом проскакал к воротам, и встал было, чтобы его окликнуть. Потом он передумал. Лучше подождать, пока придет еще одно сообщение от Абрахама из Иеси; если новости будут не лучше, они успеют двинуться в путь сегодня вечером…
Она предложила прогуляться по городу, хотя было уже десять часов вечера. Их отель стоял на торговой улице, но в этот час на всех витринах были опущены металлические шторы. В дальнем конце улицы журчал освещенный фонтан. У Ричарда заболели ноги, хотя раньше они никогда его не подводили. Влажный воздух римской зимы так коварно искривил подметки его ботинок, что каждый шаг давался ему с болью. Он не мог придумать этому объяснения, поэтому решил, что у него аллергия на мрамор. Щадя его ноги, они нашли американский бар и заказали кофе. В углу заведения гундосил пьяный американский голос, заглушавший неразборчивые женские упреки. Голос был, возможно, даже не мужской, но казался мужским, потому что речь была замедленной, как если бы пластинку на проигрывателе запустили с неправильной скоростью. В надежде побороть расширявшуюся у него внутри тошнотворную пустоту, Ричард заказал гамбургер, в котором оказалось больше томатного соуса, чем мяса. Пришлось купить у уличного торговца горячих жареных каштанов. Торговец жестикулировал черными от гари пальцами, пока не получил триста лир. Ричарду отчасти даже нравилось, что его надувают: так у него появлялось свое место в экономике Рима. Маплы вернулись в отель и погрузились в глубокий сон на своих отдельных кроватях.
Пьетро выехал на улицу Палермо, города его сердца. Он никуда конкретно не направлялся, если не считать смутного желания выпустить Цезаря на водяную дичь на болотах Орето. Он ехал бесцельно, минуя дворцы, церкви, мечети, мимо королевских дворцов и парков, видя вдали сверкающий купол Греческой Санта Марии, а вблизи – благородный массив Собора с окружавшими его минаретами. По улицам сновали люди – монахи в черных сутанах, сарацины в тюрбанах, бородатые греческие священники, еврейские купцы и ростовщики, негры, чернее подземного царства Гадеса, высокие норманнские рыцари, выделяющиеся своими кольчугами и шлемами, и последние пришельцы в эту землю – германские рыцари императора Генриха VI, сына Фридриха, прозванного Барбароссой за рыжую бороду.
Германцам Пьетро уступал дорогу. Это были могучие мужчины, даже крупнее норманнов, и с непредсказуемым темпераментом. Все люди, которые до их прихода сюда мирно сосуществовали в этом вавилонском столпотворении языков и рас, позволяя каждому жить по своим обычаям и в соответствии со своей верой в Бога, ненавидели германцев. Пьетро разделял это чувство. Он не раз испытал на себе тяжесть их рук.
То есть это Ричард возомнил в бездонных пещерах своего беспамятства, что Джоан тоже выспалась. Но, проснувшись утром, он услышал от нее следующее:
— Этой ночью ты был очень забавным. Мне не спалось, я то и дело тянулась к тебе, чтобы у тебя было чувство, что ты лежишь на двуспальной кровати, а ты твердил «уйди!» и сбрасывал мою руку.
Попадались в этой толпе и сицилийцы, веселые, смеющиеся, сама их речь смахивала на песню, каждое слово сверкало сарказмом, искрилось смехом. То и дело встречались благородные дамы, которых несли в паланкинах сарацинские или мавританские рабы. Большинство этих дам были блондинками от природы или благодаря искусству парикмахеров, ибо ни одна черноволосая дама не могла рассчитывать даже на одну строчку в романсах менестрелей. Столкнувшись с бледной красотой норманнских женщин с их длинными желтыми локонами и с крупными германскими дамами с золотыми или рыжими, как у лисиц, волосами, черноволосым красавицам Сицилии пришлось с боем отстаивать свои позиции в обществе и своих мужчин. Пьетро часто видел, как они сидели на крышах своих домов, распустив длинные волосы, покрытые разными снадобьями, изготовляемыми для них сарацинами или греками, ибо из всех лекарей эти считались самыми искусными в фармакологии – солнце должно было способствовать обесцвечиванию волос. При этом дамы тщетно пытались укрыть от загара свою золотистую от природы кожу. Какие только смеси из кобыльего молока и растертых бобов ни накладывали они на свои лица, достигая только одного результата – сероватого оттенка кожи. А красный цвет волос, придаваемый хной, и грязно-золотой, достигаемый другими средствами, выглядели отвратительно, особенно когда волосы отрастали и становились видны черные корни.
Он радостно рассмеялся:
— Неужели? Во сне?
И все равно Пьетро, хоть и был еще совсем зеленым юнцом, от души любовался дамами, ибо в те времена поклонение женщине стало почти религией. Он с нетерпением ждал того дня, когда сможет повесить платочек или чулок дамы на свое копье и бросить кому-то вызов на состязание в ее честь. Ему доставляло огромное удовольствие разглядывать женские силуэты сквозь занавески паланкинов, дам, закутанных в элегантные накидки из шелка, расшитого золотом, под тонкими вуалями, пахнущих благовониями, в золоченых туфельках, с ногтями, выкрашенными в розовый цвет, и с начерненными бровями.
— Наверное. Один раз даже крикнул: «Оставь меня в покое!» так громко, что я решила, будто ты бодрствуешь, но когда попыталась с тобой заговорить, ты уже храпел.
Пьетро любил Палермо. Какой он блистательный, замечательный город. Он лежит на изогнутом берегу, как бриллиант, упавший из Рая, окруженный бесплодными холмами, прикрытый с севера горной цепью Монте Пеллегрино; город, где великолепные зеленые сады Конча д\'Оро смыкаются с бесконечной синевой бухты. Вокруг города и в самом городе апельсиновые и лимонные деревья источали аромат, разносимый ветерком, пальмы шелестели ветвями, каменные сосны высились в гордом одиночестве. Сады полнились цветущими фруктовыми деревьями, а когда мальчик выехал за пределы города, перед ним запестрели поля, покрытые белыми цветами миндальные деревья и серебристо-зеленые оливковые деревья. По берегам каналов и ручьев шелестел персидский тростник. К этим болотам и направлялся Пьетро, чтобы еще раз испытать своего сокола Цезаря.
— Действительно забавно! Надеюсь, ты не обиделась?