— Так ведь… — вымолвил охранник помоложе… — Ну пошли, — его глаза округлились, — скорее!
— Стой, ты куда, в обход бежать собрался?! Давай через зал. Здесь Митрича ставим, а сами через кухню, через черный ход.
— Понял. Пошли.
— И спокойней, не суетись так. Чтоб без паники! — Они уже быстро продвигались к залу, кивнув Митричу, чтоб стал на двери, — клиенты, видать, ничего и не слышали, а если и слышали — видать, не приняли ничего всерьез.
Пусть так и остается. Это самое главное.
Они уже свернули к кухне. Оба были вооружены фирменными пятизарядными помповыми дробовиками «ремингтон» двенадцатого калибра — пробьет стену и оставит дыру с кулак. Митрич был ментом, работа по договору. В принципе с порядком в «Поплавке» все было чики-чики.
Они шли быстро, но не бежали. Грянул еще выстрел, одиночный, и вроде бы все стихло. К этому же месту за рестораном уже спешили любопытные — с автостоянки также были слышны выстрелы, но охранники были ребята тертые. Они знали свою работу и знали, что надо делать. Лишь у самой двери, у черного хода, выводящего прямо к задней стороне здания, к кабинкам, охранник постарше произнес:
— Слышь, братишка, зря не высовывайся. Там скорее всего люди серьезные.
Тот кивнул. Охранник постарше остался доволен. Все же авторитет его был все еще непререкаем.
— Резко распахиваем дверь, я — сразу под козырек. Ты меня прикрываешь. Скорее всего тот из кабинок выходил, кого валили. Возможно, шел к стоянке. Значит, киллер, если еще не соскочил, может быть справа. Главное, не попасть под перекрестный огонь.
Охранник помоложе снова кивнул. Они действительно неплохо сработались. И его напарник проговорил:
— Пошли.
Их сразу же ослепил свет автомобильных фар. Охранник постарше юркнул за укрытие козырька, чувствуя, какими влажными, липкими стали его руки, сжимающие ружье. Молодой пацан остался у распахнутой двери. Прямо на него падал свет. Дальний врубили, падлы. Лишь бы он не лез, пацан, он же сейчас как на ладони. Охранник сглотнул, потер пересохшими губами друг о дружку — чего они ждут, чего не уезжают, тачка не заглушена, или… Он обернулся к распахнутой двери, — охранник помоложе держал ружье перед собой, как в фильмах-боевиках, глаза его были очень темными. И в них горел огонь. Темный огонь. Мальчишка, пацан. Нравился ему этот пацан. Только спокойней, спокойней, без глупостей. А теперь смотри на меня. Очень хорошо.
Охранник постарше молчаливыми знаками указал своему напарнику, что собирается выходить из-под козырька. Чтобы тот взял под прицел сектор вокруг тачки, освещающей их фарами. Напарник его понял, напарник кивнул. В этом круге света теперь стояла тишина, лишь мерный шум работающего двигателя.
Охранник постарше, несмотря на свои 106 килограммов веса и 189 сантиметров роста, оказался очень быстрым. От козырька он кинулся к припаркованной здесь «БМВ», темно-синий металлик. Дальний свет на мгновение ослепил его, охранник пригнулся, укрываясь за распахнутой дверцей. Никаких выстрелов. Вечер был далеко не жаркий, все же конец сентября, но капельки пота выступили на лбу охранника. Ничего не происходило. Их по-прежнему освещали фары автомобиля с незаглушенным двигателем. Скорее всего «Жигули». На мгновение охраннику показалось, что сзади происходит какое-то движение, холодный ветерок коснулся его спины, чуть качнулись густые заросли кустарника… И, о черт, какой же он дурак! Его просто выманили из укрытия, а теперь убийца подойдет сзади и хладнокровно снесет ему полчерепа одним лишь выстрелом. Чувствуя, как на спине зашевелились крохотные волоски, охранник, не меняя сидячего положения, молниеносно обернулся, готовый выпустить все пять зарядов крупной дроби в эту надвигающуюся тьму. Его руки задрожали, и холод, могильный холод омыл его внутренности, но… скорее всего просто показалось, нервы стали никуда, может быть, кошка, а может, ветерок… Охранник глубоко выдохнул, затем сплюнул, к нему возвращалось спокойствие, и он сумел унять дрожь в руках. Чуть продвинулся вперед, выглянул из-за багажника «БМВ». Все тихо. Теперь уже свет фар не ослеплял его. Тачка — точно «жигуль». «Восьмерка» или «девятка».
— Андрюха, — хриплым голосом позвал он напарника, — выходим. Тут, похоже, три… — он сглотнул, — трое…
— Вижу, — отозвался охранник помоложе. — Три «двухсотых», — произнес он на удивление спокойным и ровным голосом. Эта спокойная будничность даже несколько напугала его старшего товарища. Да не очень. По сравнению с тем, что им пришлось сейчас увидеть, многое другое выглядело уже вовсе не страшным.
Охранник помладше прошел Чечню. Слава Богу, вернулся живым и здоровым, только вот в глазах его иногда было что-то. «Двухсотыми» — «груз двести» — называли погибших. Трупы. «Груз двести» — труповозка. Тут они и лежали, трое… Молодой охранник снова оказался на войне. И, увидев три бездыханных тела — а то, что это были именно «двухсотые», не вызывало никаких сомнений, кровищи-то вокруг было достаточно, это все можно разглядеть в свете фар, но у каждого из них в голове имелось минимум по одному смертельному ранению, — увидев три трупа, охранник произнес первое, что пришло ему в голову.
В его молодую белобрысую голову, где все еще шла та война и где, быть может, она не закончится никогда. «Груз двести»…
Но это было еще не все.
Охранники вышли из своих укрытий. Уже стало ясно, что стрельба закончена. От автостоянки сюда спешили любопытные. Только что, минуту назад, на этом самом месте три человека закончили свой земной путь. Один из них лежал раскинув руки, словно он вглядывался в непостижимую звездную бездну над головой, на которую лишь сейчас, после смерти, вдруг обратил внимание.
— Черт, надо же, Кешу завалили, — произнес охранник постарше спокойным и даже несколько равнодушным голосом.
— Что? — спросил молодой напарник. Его глаза все еще были какими-то пугающе темными.
— Кеша Беспалый. А говорили, что должен стать нашим хозяином. — Он пожал плечами, словно Кеша в чем-то всех обманул, а теперь разлегся здесь, уставившись на звездное небо. — «Поплавок» должен был ему перейти.
— Это Кеша Беспалый? Ладно, хорош… Нет, что — правда?!
— Говорю тебе.
— Нет, ну хорош, я же серьезно… Беспалый?!
— Так, братишка.
— Надо же, сам… — Он покачал головой, и на мгновение темный блеск его глаз сменил какой-то любопытный детский восторг. — Разборки. Сам Беспалый, ребята не поверят. Никогда бы не подумал, что увижу, как…
— Так, пойдем отсюда, зевак отгоним, пока менты приедут.
— Хорошо.
— Просрали мы пари, братишка.
— Чего? — Молодой охранник удивленно уставился на него, — Пари, говорю, просрали. Вот говнюки. Обидно.
И охранник обернулся в сторону так напугавших его зарослей кустарника — действительно, скорее всего кошка. Или ветерок. И нервы ни к черту, и пари просрали, и вообще все это стреляющее говно стало порядком надоедать. Устаешь от этого всего. Боже, когда же мы жить-то по-людски начнем, и начнем ли когда-нибудь?
Есть ответ, а?
Нет ответа.
Охранник поглядел на дробовик в своих руках, потом похлопал себя по карманам в поисках пачки сигарет. У «жигуля-восьмерки» был врублен дальний свет. Киллер скорее всего подрулил на этой тачке. Но имелось кое-что более интересное. Дверца водителя у «жигуля» была открыта, что понятно. Еще три дверцы, обе передние и одна задняя, открыты у «БМВ». Тачка прошита автоматной очередью, но… Три трупа и четыре открытых дверцы. Может, это ничего и не значит, а может…
Охранник извлек пачку сигарет «LM» и закурил. «Нет, правда… Это, конечно, не наше собачье дело, но Беспалый, если не сам за рулем, всегда предпочитал место рядом с водителем, это может подтвердить каждый. Может, на заднем сиденье „БМВ“ был еще кто-то? А потом соскочил. Например, с перепугу.
Или по какой другой причине. А? Может такое быть?»
Охранник уставился на открытую заднюю дверцу (почему-то его внимание привлекла именно она), потом перевел взгляд на так испугавшие его заросли кустарника. Глубоко затянулся, выпустил струю дыма, в самом конце превратив ее в дымные кольца. Может, это вовсе и не кошка? И не ветерок? Щека охранника неожиданно дернулась. Может, и так. Но какое-то чутье, а скорее всего накопленный жизненный опыт подсказывал ему, что будет лучше не задаваться этими вопросами. Совсем. По крайней мере вслух.
* * *
А пятью минутами раньше Санчес покинул будку охранника автостоянки, пряча под легкой летней курткой крупнокалиберный автоматический пистолет «ланд» с длинным цилиндром-глушителем на стволе. Маску хлороформа он предварительно снял с лица охранника: его сон не должен стать вечным. Санчес — солдат, а вовсе не мясник. Притом охранник еще понадобится ментам в качестве свидетеля, Санчес не зря постарался со всем этим маскарадом. Охранник видел его, теперь будет петь как по нотам. Интересное все же получилось дело — как все эти люди играли по нотам, написанным для них Санчесом. Каждый виртуозно исполнял свою партию, вовсе не догадываясь, что играют они реквием и реквием этот звучит по ним.
Ладно уж, хватит поэзии. Санчес прекрасно понимал, с кем имеет дело и что проблем с этим скорее всего не будет. Но Санчес также знал один из главных парадоксов жизни: маленькие тявкающие болонки могут порой хватануть похлеще иного добермана. Ее Величество Нелепость — вот уж истинно самый верный и неожиданный враг. А когда имеешь дело со взбесившимся зверем, мелочей не бывает. Пилоты, перед тем как поднять машину в воздух, всегда прочитывают вслух по пластиковым листам всю последовательность операций. Поступают так каждый раз, хотя давно уже знают последовательность действий наизусть. И это все не зря. Вовсе не зря. Люди, имеющие дело с Ночью, понимают друг друга. И Санчес будет прочитывать свои «пластиковые листы». Даже если его полет (а скорее всего это именно так) не более чем стандартная увеселительная прогулка.
Санчес бесшумно углубился в зеленую полосу кустарника и прошел по ней ближе к ресторану. Запахи ночи были все еще летними, оглушительно трещали цикады. Ее Величество Нелепость, об этом забывать никогда не следует. Маленькое кривое деревце, акация, позиция весьма подходящая. Луна все еще пряталась за облаком, но вот-вот появится. Белая «шестерка» «Жигули» уже отъехала, значит, сейчас из-за дверей одной из кабинок появится еще кое-кто. Санчес знал, на что ему рассчитывать. Нет, конечно, знать что-либо во всей этой жизни весьма проблематично. Скажем, так: Санчес мог предположить, на чем ему строить расчет.
И очень надеялся, что сделанные им предположения окажутся верны.
Сейчас три человека перешли к исполнению заключительной части реквиема, написанного для них Санчесом. Первую скрипку, бесспорно, играл здесь тот, кто ждал сейчас в темном салоне «восьмерки». Но если продолжать и дальше пользоваться музыкальной терминологией — Санчес быстро и холодно усмехнулся, — то особенность этой пьесы заключалась в том, что первую скрипку здесь должен сыграть вовсе не виртуоз. И даже не средний исполнитель. На роль первой скрипки как раз подойдет самоучка-дилетант, готовый всегда лабать по струнам. «Шисгару» давай! Конечно, а что? В новой России, окунувшейся в уголовную романтику, киллер — одна из самых модных профессии. Но — и это парадокс номер два — жизнь так устроена, что для любых, даже самых неожиданных, ролей всегда находятся актеры. Ведь не составило же особого труда отыскать такого персонажа, как Николай Бочкарев по кличке Бочка.
Санчес больше не улыбался. Дверь одной из кабинок открылась. Все — уже подняли занавес. На пороге появился Рябой. В следующее мгновение Санчес застыл, слившись с ночью.
Однако кое-что Санчесу просчитать не удалось. Его ждал сюрприз.
* * *
В последний год у Кеши Беспалого начались какие-то проблемы. Он стал мнительным человеком. Какая-то червоточина поселилась внутри его прежде здорового и безотказного организма. Он явно дольше, чем требовалось, изучал в зеркале свое отражение. Оно ему не нравилось. «Что-то я стал плохо выглядеть.
Цвет лица, какая-то дряблость». Компьютерная томография показала, что с онкологией все в порядке. Анализ крови свидетельствовал, что СПИДа Беспалому также избежать удалось. Это вернуло на время здоровый блеск в его глаза.
Ненадолго. Все равно что-то было не так. Беспалый начал ходить в церковь. Нет, он уже посещал церковь некоторое время, но так было положено, вся приличная братва так поступала. В последний год Беспалый завел близкие отношения с батюшкой. Он сделал несколько крупных пожертвований на храм. Батюшка говорил, Беспалый внимал. Оба стали нужны друг другу. Батюшка узрел в возвращении Беспалого — возвращении блудного сына — промысел Божий. Беспалый уверовал, что он действительно приходит к Богу. И может, лишь батюшка знал, что Беспалый приходит с покаянием. В православии нет индивидуальной исповеди, и Беспалый думал, что, может, так оно и лучше.
Беспалый старел.
Раньше ему нечего было терять. Он был молод, дерзок и гол как сокол.
Теперь ему стало что терять. И душа вдруг потребовала покоя. А покой-то и не приходил. Взамен, вместе с сомнениями, пришла какая-то червоточина, портящая ему организм.
И еще появились сны.
Беспалый полагал, что именно эти сны так изматывают его. За Кешей давно закрепилась репутация бешеного, бесшабашного. Мало кто мог ему перечить.
Вряд ли кому пришло бы такое в голову, если, конечно, самоубийство не входило в его сегодняшние планы. Сейчас слова бешеный, бесшабашный приобрели вдруг неожиданное значение. Гораздо более медицинское. Что-то «грузило» Беспалого.
Раньше он всегда поступал проще. Он просто «разводил» и «сливал» все, что его «грузило». Это была его терминология. А потом гулял, как положено. Бывало, что не отказывал себе в кайфе. Под кайфом его пробивало на думку. Так тоже было положено.
Теперь что-то точило Беспалого. Словно его сглазили. Словно какая-то падла навела на него порчу. И смутные, но тревожные предчувствия…
И еще существовали сны…
Беспалый старел. Ему стало что терять. А пару дней назад он имел дело с одним человечком. Привычное для Беспалого общение. И может, тут сыграла роль обостренная мнительность, может, еще чего, но Кеше Беспалому вдруг показалось, что ему стало легче. Знаете, есть же душевные люди, которые выслушают — да и твоя душа успокаивается. Поэтому, заканчивая дела, Беспалый отослал Рябого в Батайск. И Рябой привез этого человека — сейчас он сидел в машине и ждал. И хотя, заканчивая дела с ментом, Кеша прилично нагрузился, предстоящая скорая встреча служила гарантом того, что все будет нормально. Тяжесть последнего времени покидала его усталые плечи.
Мент базарил все правильно. Но для Кеши они все равно грязь, прилипшая к каблукам его дорогих ботинок. И если захочет, он сможет на эти каблуки очень сильно нажать и растереть грязь по асфальту.
Потому что он — Кеша Беспалый! Потому что он «разводил» и не таких кроликов.
Выходя из кабинки вслед за Рябым, Беспалый чуть качнулся, затем стрельнул с пальца тлеющим окурком сигареты «Парламент». Кеша любил Рябого.
Даже несмотря на то что Рябой вечно стремался. Мегрэ, бл…дь, или как там зовут этих сукиных детей? О, Коржаков! Беспалый усмехнулся. Сейчас Рябой опять заставил Кешу торчать в проеме двери, а сам отправился открывать тачку. Индеец.
Коржаков! Хотя сегодня тот самый день, когда Кеша чувствовал себя на редкость хорошо. Просто замечательно. И никаких стремных предчувствий. Напротив, перспективки открывались — блеск! В Ростове-папе мы еще погуляем.
Рябой сделал знак, чтобы Беспалый выходил. Кеша вдруг подумал: да ну его все к черту! Он сейчас вытащит волыну и шмальнет в воздух. Просто так, придури ради. Солидные люди так, конечно, не поступают, а он возьмет и шмальнет! Во будет смеху-то, когда он поглядит на физю Рябого — лицо каменное, асфальтовое, только глазами хлопает, как черепаха. Терминатор… Кстати, а черепахи хлопают глазами? В любом случае Рябой будет дуться, пока до Ростова не доедем. Да хрен с ним…
Он так и поступил. Небольшой, но очень прикольный «кольт-кобра», с инкрустированной рукояткой и казенной частью, — дорогой подарок — всегда был у него при себе. Более серьезное оружие Беспалому не требовалось. Если только иногда. Более серьезным оружием занимались все эти терминаторы. Беспалый довольствовался своей «коброчкой»: засветить-то пушку, произведение оружейного искусства, — и то уже было шиком. А потом, все же «кольт». Прямо Крутой Уокер, блин, или как там эти ковбои в шляпах… Братва как-то уважила, знают, что Беспалый ценит хорошее оружие.
Рука Беспалого потянулась к «кобре» в тот момент, когда рука Коли Бочкарева в «восьмерке» привела в движение ручку переключения скоростей.
Беспалый стоял уже на ступеньках. Он извлек «кольт» и большим пальцем правой руки взвел курок. Он собирался шмальнуть в воздух. Потом до него дошло, что он только что слышал скрип тормозов.
«Чего, блин?!» — с шальной веселостью подумал Беспалый.
Коля Бочкарев вышел из «восьмерки». Кеша его не видел — перед глазами Беспалого на мгновение возник черный квадрат в пылающем ореоле, дальний свет фар неожиданного автомобиля ослепил его. Пылающий квадрат стал снопом искр, но и они вскоре развеялись. В следующий момент Беспалый увидел две вещи. Он увидел, что Рябой, только что открывший дверцу водителя, резко поворачивается, пытаясь извлечь волыну из кобуры, укрепленной на подплечном ремне, и что из круга света вышел какой-то совершенно ненормальный тип в солнечных очках и с укороченным автоматом Калашникова наперевес.
— Это что еще за мудила?! — Беспалый чуть не поперхнулся от возмущения. На мгновение его посетила нелепая и, быть может, даже крамольная мысль, что если каким-либо серьезным людям вздумалось его завалить, то они бы и наняли серьезного киллера, а не этого ряженого идиота. Не, ну это вообще!
Беспалый укрылся, пригнувшись, за передней стойкой собственной тачки, поэтому свет не бил ему прямо в глаза.
«Это что за е… твою мать?! — еще успело мелькнуть в голове у Беспалого. — В солнечных очках — ночью… Боевиков насмотрелся?! Паскуда, ведь он сейчас завалит Рябого… Да я ж тебе сейчас башку снесу!»
Курок на «кобре» был уже взведен; для того чтобы открыть огонь, Кеше требовалось чуть выглянуть из-за автомобиля. Беспалый качнулся вправо, ощущая прилив какой-то странной и, наверное, нелепой веселости, какой-то эйфории.
Сейчас он возьмет под прицел башку этого недоноска, нажмет на спусковой крючок, и с такого расстояния вполне может статься, что башка гада разлетится, как спелый арбуз.
Беспалый качнулся вправо… Его палец плавно лег на спусковой крючок.
Бочка даже не потрудился над тем, чтобы упереть автомат металлическим прикладом в плечо, хотя такая возможность у него имелась. Он решил бить с рук, то ли полагая, что так эффектнее, то ли он очень спешил, — в любом случае причины подобного поступка узнать уже не удастся. Он нажал на спусковой крючок, автомат дернулся с грохотом, заметавшимся вокруг трескучим эхом. Возможно, Коля не знал о том, что он кричит, возможно также, он не знал, что испытывает в этот момент сильнейшую эрекцию. Последнюю в своей жизни. Автомат Калашникова обладает сокрушительной убойной силой. Автомат Калашникова имеет также неслабую отдачу. И в завершение всего автомат Калашникова не является тихим оружием. В ушах Коли стоял звон, и в его теле пылал сумасшедший жар. Первые же пули, словно смертоносный дождь, отталкивающий Колю назад, достигли цели. Рябой успел извлечь оружие, и в этот момент что-то словно проломило его грудную клетку.
— Аи, не правильно, — почему-то промолвил Рябой, отброшенный выстрелом на «БМВ». Его руки стали вдруг очень тяжелыми, он чуть не выпустил ствол, а светлая кофта-поло, которую он носил под легким летним пиджаком, по всей линии груди быстро начала пропитываться кровью.
Это все было не правильно, этот нелепейший человек, но ведь…
«Скотина, он убил меня», — подумал Рябой, скорее удивляясь какой-то посторонней нереальности этой мысли. Ему не было больно, ему было горячо, хотя где-то глубоко, внутри его, уже зарождался холод, от которого теперь никогда не согреться; правая нога по всей длине вдруг начала дрожать. Грохот выстрелов вокруг продолжался. Его противник — какой-то отброс, шмаляюший лох, почти комичный в своей нелепости, если б не все то, что он уже успел натворить.
«Беспалого тебе не достать, — подумал Рябой. Ему вдруг удалось собраться с силами, он поднял ствол. — Сейчас откушаешь, сука!»
Рябой оказался последней удачей великолепного профессионального киллера Николая Бочкарева. После первых выстрелов автомат, и так ходивший в его руках ходуном, начал резко задираться стволом вверх. Вот разлетелся в пыль фонарь, укрепленный над дверью в кабинку ресторана почти на трехметровой высоте, а Коля вовсе не собирался бить так высоко; другая пуля вырвала кусок бетона, отрикошетила и угодила в деревянный навес декоративной крыши. В азарте схватки Коля пытался опустить автомат, но оружие не слушалось его, мышцы рук напряглись, вот-вот они начнут деревенеть, Бочка терял контроль над ситуацией.
«Прекрати палить, ты, мудак, — промелькнуло в голове у Коли. — Беспалый спрятался за „бэхой“. Успокойся и займись им».
А потом что-то обожгло Колину щеку; ухо и левую половину головы словно обложило. Словно кто-то лопатой прорезал, как дерн, половину его мозга и откинул в сторону. Беспалый, взявший Колину голову на мушку и рассуждая о ней в категориях спелого арбуза, чуть качнулся вправо. Они с Бочкой могли начать вести огонь одновременно, и тогда, возможно, Кеше Беспалому удалось бы спасти жизнь Рябому, которого он действительно крепко и по-братски любил. Но когда Беспалый качнулся вправо, свет фар вновь на мгновение ослепил его и Бочка уже успел заварить эту пальбу. Беспалый зажмурился, открыл глаза, слушая оглушительный грохот и понимая, что пули страшной убойной силы прошивают его автомобиль в двух шагах от него. Беспалый спокойно и совершенно хладнокровно нажал на спусковой крючок. Этот дурацкий слепящий свет… Пуля ушла чуть правее, чем надо, веер красных брызг в свете фар. И вся левая часть головы этого мудака превращена в кровавое месиво — видимо, Беспалый отстрелил ему ухо.
Но для него этого явно недостаточно… Сейчас, малыш, погоди, сейчас будет еще.
Потом до Беспалого дошло, что он слышит крик в своей машине — ну конечно, тот самый человек, с которым все должно было быть так хорошо, он ждал, и теперь смертельно напуган, и, наверное, забился на заднем сиденье в угол… Сейчас, малыш, и ты погоди. Сейчас, лишь закончу дело с одним придурком, лишь завалю гада…
Беспалый прицелился. Этот дурацкий слепящий свет автомобильных фар…
Если бы не он, то Беспалому, наверное, удалось бы спасти жизнь Рябому, хотя вряд ли. Те самые серьезные люди, о которых несколько секунд назад так сокрушался Беспалый, были уже рядом. И киллер, единственный и окончательный киллер этой ночи, уже собирался вмешаться, чтобы прекратить эту позорную стрельбу.
В тот момент, когда Бочка с уже ампутированным ухом — нелепое подобие Ван Гога — переключил огонь на Беспалого, Рябой, все же собрав последние силы, прицелился и спустил курок.
— До хера желающих! — кричал Бочка, видимо, отвечая на удачный, оставивший его с одним ухом выстрел Беспалого. — Тварь! Тварь, урою стукача!
И одна из шальных Боткиных пуль успела достать Беспалого, угодив ему в плечо. У пули был смещен центр тяжести, пуля ушла влево, столкнулась с костью и сделала еще один поворот, вырывая клок мяса и чуть не оторвав Беспалому левую руку. И это было еще везением. В принципе подобная пуля могла войти в левое плечо и выйти через правую пятку, намотав на себя попутно все внутренности.
Применение таких пуль было запрещено международными конвенциями. Международные конвенции вообще любили делить орудия убийства на гуманные и антигуманные.
Последние они запрещали. Бочке было на это плевать. Зато Бочке было далеко не плевать, когда две пули, одна — умирающего Рябого, а вторая — серьезно раненного Беспалого, вошли в него. Одна из пуль словно взорвала что-то у него в груди. Вторая вошла в живот, прошла через мякоть внутренних тканей и, потеряв силу, коснулась позвоночника.
Наверное, и Бочка, и Беспалый, и Рябой были бы очень удивлены, если бы им сказали, что с момента первого выстрела, сделанного бесспорным сегодняшним чемпионом Бочкой, и до вот этих самых последних попаданий прошло не более десяти секунд. Это был их Мир, это было их последнее Время, они проживали его на пике, сражаясь, и Время растянулось, стало таким же огромным, как и Мир.
Который, впрочем, вот-вот сожмется до небытия. Потому что ни Бочке, ни Беспалому, ни Рябому уже не суждено было сегодня чему-нибудь удивляться.
Бочка почувствовал, как внутри у него все вот-вот оборвется в бездонную пустоту, тяжело сел, прижав автомат к своей окровавленной груди.
Капли темной крови, попав на раскаленную сталь, начали быстро густеть, набухая.
Такой же густой соленостью начал наполняться рот Бочки. Рябой сделал еще один выстрел, Бочка слабо втянул голову в плечи, но Рябой промахнулся. Коля видел, как тот начал сползать, держась рукой за дверцу «БМВ». Зато Беспалый теперь вышел из-за своего укрытия (такой роскошной «бэхи», о которой так мечтал Коля!) и, качнувшись, направился к нему. Раненую левую руку, согнутую в локте, он прижимал правой к груди. И еще в правой руке у него находился ствол, отливающий тусклой сталью в свете жигулевских фар. Коля хотел отползти из этого пятна света, но не смог и, глядя на приближающегося Беспалого, начал отталкиваться ногами. Автомат вроде бы лег стволом по направлению к Беспалому. Коля все еще не хотел признавать, что это конец. Он поджал ноги, приподнимая коленки, «Калашников» он при этом поддерживал, зажав его между локтями. Ствол автомата ходил; ничего, главное — укрепить «Калашников», уперев его в пах и прижав к внутренней стороне бедра. Автомат соскользнул и уперся стволом в землю. Коля постанывал, но, если бы кто-нибудь прислушался повнимательнее, оказалось бы, что Коля ведет диалог — с собой и с… автоматом. Ничего, сейчас Коля его приподнимет, сейчас. Несмотря на это жжение в нижней части живота, несмотря на ватную слабость рук. Ничего, сейчас. Коля потянулся, взял автомат сверху, за газовую трубку, пытаясь при помощи ноги приподнять оружие, которое весило теперь, казалось, тонну. Коля справился с этим, его рука уже потянулась к спусковому крючку, уже коснулась вороненой стали, но… нога скользнула по чему-то липкому, что на самом деле было Колиной кровью. Бочка чуть качнулся назад, потеряв такое неустойчивое равновесие, автомат снова сорвался. И Николай Бочкарев… заскулил. Он этого не замечал, он лишь пытался снова потянуть оружие на себя.
Беспалый что-то говорил, Коля не мог разобрать что, он лишь пытался поднять оружие, слабо и ворчливо повторяя:
— До хера желающих!
Беспалый приближался. Коля, словно затравленный волчонок, обезумевший от крови, чужой и своей собственной, посмотрел на него. Снова сделал слабую попытку потянуться к автомату. Теперь до него дошло, что кричал Беспалый. Он повторял одну и ту же фразу:
— На хера?! На хера?!
Беспалый подошел на расстояние вытянутой руки. Стало зябко. Запах серы, запах отработанных пороховых газов. И голубоватый дымок, стелющийся над освещенным пятачком.
— На хера?!
Коля лишь поскуливал, мотая головой по сторонам, и по-старушечьи ворчливо нес свою околесицу про «желающих».
Санчес больше не мог тратить времени, выслушивая этот бессмысленный диалог с ключевым словом «хер». Санчес темной молнией появился из-за акации, чье цветение осталось в уже ушедшем лете. Было произведено всего два бесшумных выстрела. Словно сильный насос выплюнул порцию свинца. Беспалый, неминуемый Колин палач, повалился на землю. Глаза Бочки округлились, что, впрочем, было не видно из-за темных очков; в голове Беспалого дымилось аккуратное входное отверстие. Пуля. Пуля-дура… Коля уставился на свою не состоявшуюся сегодня мишень. Все произошло настолько быстро, что Коля даже не успел удивиться, он лишь безвольно фиксировал происходящее. Да в общем-то его воля и перестала быть сколь-нибудь значимой компонентой в новом раскладе. Точно такое же пулевое отверстие имелось теперь и в голове Рябого.
— Постой, — слабо пролепетал Коля.
Они наняли еще одного киллера? На всякий контрольный случай?
«Мент»! Это подлое слово кольнуло мозг Коли, и все начало выстраиваться в какую-то жуткую цепочку. Кто-то знал о встрече мента и Беспалого. Кто-то знал, несмотря на все ухищрения Беспалого с казино, что эта встреча произойдет здесь и в это самое время. Это все понятно. «Кто-то» и сделал заказ, но… тогда получается…
Струйка крови побежала из уголка Колиного рта. Санчес стоял перед ним, его неведомый спаситель или…
«Чего тебе нужно?» — хотел было спросить Коля, но его губы почему-то выговорили:
— Кто ты такой?
Еще мгновение Санчес смотрел на полулежащего перед ним Колю. В крутых фильмах-боевиках на подобный вопрос обычно отвечали: «Неприятности!» или «Я твой самый большой кошмар!», что-то в этом духе. Но Санчес мягко проговорил:
— Я твоя удача.
Никогда не надо портить людям настроение. Особенно перед смертью.
Коля посмотрел в глаза Санчесу — они были темно-карими, но сейчас показались черными. Эти глаза, полные совершенно неземной любви, печали и одиночества, свели с ума не одну женщину. Ведь он сказал: «Я твоя удача»…
На какое-то мгновение в этих глазах что-то изменилось — прожигающий огонь, черные солнца… Белый тонкий носовой платок — Санчес накрыл им рукоятку «кольта» — «кобры» Кеши Беспалого. И с неожиданной, конечной и бесповоротной ясностью Бочка понял, что эти черные солнца глаз — последнее, что ему суждено увидеть в жизни. Его просто подставили. Он зажмурился, когда стальное дуло коснулось его лба, и с неожиданной в его положении грустью пожалел лишь о том, что на «750-й» «бэхе» он уже не поедет. Никогда. Теперь уже нет. Помашем ручкой! Пока-пока…
А потом грянул выстрел.
Санчес вернул «кобру» в руку Беспалого, платок, оставшийся совершенно чистым, без единой капельки крови, быстро убрал в карман.
* * *
Разборки… Киллеров было двое. Били из автомата Калашникова и пистолета, скорее всего иностранного производства. Одному из киллеров удалось уйти. Второй был обнаружен на месте преступления… Все три жертвы вечерней стрельбы получили огнестрельные ранения в голову, несовместимые с жизнью…
Санчес сделал свою работу. Сделал свое дело.
Но пока Санчес не может уходить.
За тонированными стеклами «БМВ» Санчес видел еще одного пассажира. На заднем сиденье. Когда началась стрельба, он скорее всего упал на пол. Но, возможно находясь в шоке, даже не сделал попытки покинуть автомобиль. Санчес следил. И с сожалением отметил, что жертв сегодня должно быть четыре. Увы, но так вышло, что троих Беспалый заберет с собой. Санчес все помнил про маленьких тявкающих болонок. Этот четвертый, пассажир «БМВ», конечно, был из таких. И Санчес прекрасно понимал, что скоро, уже очень скоро, здесь будут люди. Такие же тявкающие болонки, пугливые, но сгорающие от любопытства. Санчес посмотрел на свои наручные часы-хронограф. В его распоряжении оставалась пара десятков секунд. Может, чуть больше, но не намного.
Пара десятков секунд…
Санчес пригнулся. Подхватил с земли камешек и бросил его в раскрытую правую переднюю дверцу — я тут, алле… Сам молниеносным, совершенно бесшумным движением оказался в темноте и распахнул заднюю дверцу слева. Курок «ланда» был уже взведен, патрон находился в патроннике…
Он был здесь, в темноте. Он даже не пытался сопротивляться. Он, смертельно напуганный, забился в угол на полу, и Санчес услышал тихий стонущий звук. Санчес даже не смог бы назвать это рыданием — скорее какой-то вой обезумевшего…
«Черт тебя подери! — раздраженно подумал Санчес. — Веди же себя нормально. Или ты случайно оказался в этом автомобиле, а так ты беззащитный законопослушный гражданин?»
Это не правильно — стрелять вот так, в спину. Так можно поступать, когда ничего другого уже не остается, но это не правильно. Санчес должен был посмотреть ему в глаза. Это бы облегчило дело. Санчес очень надеялся, что ему еще хватит этих драгоценных, стремительно убывающих секунд.
Санчес коснулся его и СЮРПРИЗ чуть не отпустил оружие. Что-то качнулось в темноте. Это была девушка. Твою мать! Длинные волосы. Санчес рывком поднял ее с пола. Она сжалась в комок, словно могла так отгородиться от всего внешнего. Санчес развернул ее на заднем сиденье, где отражалась размазанная полоска электрического света, и тогда она заорала. Господи, как резаная:
— Пожалуйста, не надо!
Слезы, слезы, слезы… Грудные рыдания…
Санчес свободной рукой наотмашь ударил ее по лицу, закрыв ей рот и приглушив рыдания. Она бы вскрикнула еще громче, если б могла:
— П-щ-а-лл-ста… не ма-мо, п-шал-ста…
Воевать с бабами — еще более мерзкое дело, чем стрелять в спину. Да, денек явно стал разворачиваться своей неприятной стороной. Но Санчес далек от сантиментов. Санчес — профессионал, и он давно бы уже выпустил ей мозги, несмотря на то что она писаная красавица. Все просто: девчонка умудрилась оказаться в очень неудачном месте и в явно неудачное время. Что ж, все так, тебе просто не повезло, сестренка, и здесь нет ничего личного, но… Санчес медлил. Прекрасно понимая, что его драгоценное время беспощадно убывает. Санчес вдруг убрал руку и быстрым движением вставил ей цилиндр глушителя глубоко в рот. Один из передних зубов ее надломился, острым краешком пропоров губу; губа моментально опухла и стала красной, как будто она наелась вишни.
Капельки вишневого сока на губах любимой, так это было в «Мартине Идене», мать его?! Санчес уперся стволом ей в глотку, ее глаза заволокло пеленой, словно она вот-вот потеряет сознание. Еще чего не хватало, кисейные барышни в «БМВ» Кеши Беспалого… Санчес чуть нажал на пистолет, вполне возможно порезав ей небо, но она включилась. Ну, это уже лучше.
— Если хочешь жить, не произносишь ни звука, — быстро сказал Санчес.
Ее глаза округлились, стали огромными, она смотрела на него. Но явно не понимала.
— Если хочешь жить, ты сейчас заткнешься и не пискнешь!
Ее зрачки расширились.
— Ты меня поняла? Если да, то кивни и проблем у нас не будет.
Она еще мгновение смотрела на него своими огромными глазами. Потом быстро закивала. Бог мой, ведь она делает минет его пистолету.
— Вот и славно, сестренка, — проговорил Санчес. — Я сейчас положусь на тебя, потому что я тебе поверил. Только смотри ничего не перепутай.
Ее зрачки снова расширились. Санчес еще какое-то время смотрел на нее, словно взвешивая каждое свое движение и каждое свое слово. Потом он добавил:
— Потому что если ты что-то перепутаешь, то тебе придется, — Санчес чуть поводил пистолетом, — подавиться этой штукой. Мы правильно друг друга понимаем?
В ее огромные глаза вернулся прежний ужас, но она тут же закивала головой.
— Вот и хорошо, — спокойно произнес Санчес.
Он быстрым движением извлек цилиндр глушителя из ее рта. Раздался чуть слышный хлюпающий звук, один из осколков зуба оказался у нее на губе, она застонала.
— Нет-нет-нет, мы так не договаривались, — произнес Санчес.
Ствол пистолета вернулся. Он легонько коснулся уголка ее рта. И ее рот захлопнулся.
— Уже лучше. А теперь выходим. Но, сестренка, очень быстро.
Ее била мелкая дрожь. Она смотрела на Санчеса, пребывая в каком-то ступоре. Глаза застыли, словно это была фотография, созданная в миг безумного испуга. Санчес взял ее за руку, холодную, как у привидения, Одна из девочек потянул на себя.
— Тебе придется включиться, сестренка. Если я уйду без тебя, то…
Она его поняла. Санчесу не пришлось объяснять, что с ней случится, если он уйдет один. Санчес с удовлетворением отметил, что в ее глаза вернулась осмысленность. И страх, гораздо более глубокий, чем первый шокирующий ужас. Что ж, это даже хорошо, это свидетельствует об уме. А если Санчес ошибается, то спустить курок он успеет всегда.
— Быстро! — произнес Санчес. Он уже слышал приближающиеся голоса.
Санчес рванул ее за плечо на себя. — Не заставляй меня помогать тебе, сестренка, а то мне придется передумать.
Она была в коротком, обтягивающем фигуру бархатном платье, но не в том, что Санчес видел на ней вчера, сидя за стойкой бара и разглядывая зеркальные просветы в витрине бутылок. Не в том, но в похожем: стилистика ее гардероба была проста и конкретна, остается лишь пожать плечами — ресторанная девочка, одна из шлюшек Кеши Беспалого. К счастью, туфли оказались не на высоком каблуке, что при ее ногах было бы явно излишним.
Все же она была все еще в прострации, все еще не могла окончательно выбраться из парализовавшего ее шока. Она увидела Кешу Беспалого и… сумела подавить в себе вскрик, хотя нервная дрожь, бившая ее, явно усилилась. Что ж, неплохо. Другие б вели себя намного хуже — вполне может статься, что сейчас Санчес не ошибается. А то, что ты немножко не в себе, сестренка, такое можно даже простить. Нет, правда, вполне возможно, ведь Санчес все понимает.
Санчес на мгновение остановил ее, схватил рукой за волосы, развернул к тому, что осталось от Кеши Беспалого, и тихонько проговорил ей на ухо.
— Сестренка, очень тихо и быстро. И постарайся не забыть, о чем мы договорились. Даже если тебе покажется, что такое возможно, это будет твоей ошибкой. Теперь пошли.
Она включилась. Она постарается преодолеть свой страх и постарается не наделать глупостей, потому что ей очень хочется жить. О да, даже сейчас, в момент панического ужаса, парализующего ее липкого, как кисель, страха, вполне возможно, что на бессознательном уровне она была вовсе не суицидальной натурой.
Она хотела жить. Санчес подумал, что такой поворот устраивает их обоих. Очень даже устраивает.
И за пару секунд до того момента, как охранники, так неудачно продувшие сегодня свое пари, вооруженные дробовиками «ремингтон», появились на освещенном пятачке — месте преступления, Санчес и его неожиданная спутница скрылись в темноте. Их поглотила Ночь.
А охранник постарше еще какое-то время повоюет с фантомами. И то место в густом кустарнике, где скрылся Санчес, еще привлечет его внимание, но это уже ни на что не сможет повлиять.
* * *
Автомобиль Санчеса, «Жигули» четвертой модели, стоял в темноте, посреди густых, пряно пахнущих зарослей высокой травы. Разливы Дона — могучей южнорусской реки. Здесь местность шла чуть под уклон, не сильно, но автомобиль Санчеса стоял «под горку» на одной из множества дорожек, ведущих к трассе.
Конечно, вокруг были не пампасы и не заросли Амазонки, и вполне возможно, что днем или даже сейчас, ночью, если б Санчес включил фары, автомобиль можно было бы обнаружить. Санчес не собирался ничего включать. Он усадил девушку на переднем пассажирском сиденье. Ее все еще продолжала бить дрожь — Санчес даже слышал, как временами у нее стучат зубы. Он решил не обращать на это внимания.
Санчес не любил спешить, он просто действовал быстро. Сюда долетали голоса из ресторана, надо действительно быть быстрым, очень быстрым. Санчес снял автомобиль с ручного тормоза и чуть толкнул машину вперед, помогая себе рулем.
Ему не пришлось прилагать особых усилий. «Жигули» медленно покатили под горку, постепенно набирая скорость. Санчес знал, что хоть дорожка и будет петлять, она идет под уклон до самой трассы. Возможно, пару раз Санчесу придется выскочить из машины, чтоб помочь «Жигулям» на ровном участке, но проблем с этим быть не должно.
А потом на трассе он повернет ключ в замке зажигания и его командировка окончится. Он только должен будет избавиться от оружия, швырнув его в воду одного из множества притоков Дона. И все. Ставим на этом точку.
Пока-пока.
Так бы все и было. Если б не сюрприз.
Одна из девочек.
* * *
Санчес выехал на трассу, но повернул не к городу Ростову, а в противоположном направлении. Она сидела рядом — сжатая пружина, но, судя по всему, никакие не правильные мысли ей в голову не приходили. Что ж, очень неглупо с ее стороны. Проехав какое-то расстояние, Санчес свернул на обочину и остановился. Она напряглась еще больше. Это было удивительно — Санчес никогда бы такому не поверил, но ему показалось, что он слышит, как бешено колотится ее сердце. Санчес облокотился на руль и молча смотрел перед собой. Мимо них по трассе проносились автомобили. Огни от фар встречного потока на короткое время яркими всполохами освещали салон.
Одна из девочек.
Вот ведь как бывает. Еще вчера, разглядывая в вечернем баре витрину бутылок, наблюдая за Кешей Беспалым, он спрашивал себя, что так привлекло его внимание. Какое отношение к нему могли иметь шлюхи Кеши Беспалого? Что не давало ему покоя? Теперь Санчес больше не задавался подобными вопросами. Он это знал. Как интересно работает подсознание! Видимо, все прошедшие сутки в некоем участке его мозга шла бурная работа: анализировались всевозможные варианты и решение уже было сформулировано, а Санчес об этом и не догадывался. А потом — бац, словно вспышка! То самое, мучившее его вчера предчувствие, темное понимание… Да, черт побери, еще вчера, когда она сидела за стойкой одна, Санчес мог бы догадаться. Все же Санчес родился под счастливой звездой — это очень хорошо, что он не захотел стрелять в спину и не успел спустить курок.
Шлюшка, ресторанная девочка, с которой сегодня решил развлечься Кеша Беспалый.
Очень хорошо, что сегодня. Вот как иногда все неожиданно складывается, как странно тасуется колода.
Санчес, облокотившись на руль, молча смотрел перед собой. Она пошевелилась и тут же испуганно замерла. Санчес никак на это не прореагировал.
Теперь, после всего случившегося, у них с милой барышней остается лишь два выхода: либо Санчес будет вынужден позаботиться о ней, как он уже позаботился о Кеше Беспалом и об этих двоих, таких неудачных поздних стрелках, либо… Либо ей придется сыграть в очень странную игру, а именно этому последнему обстоятельству она обязана тем, что все еще жива. Но… кто же режет курицу, которая, вполне может случиться, принесет золотые яйца?..
Черт побери, это невозможно! Такое бывает раз в жизни! Разве могут быть подобные совпадения… или в этом мире случайностей нет?
Санчес смотрел в темноту, изредка прорезаемую огнями встречных машин, и молчал. Молчал, пытаясь еще раз все проанализировать, мысленно пробегая все возможные расклады. Все-таки он еще не принял окончательного решения. Он искал его там, во Тьме, навалившейся на донские степи.
— Что это за городок? — неожиданно спросил Санчес, указывая на огоньки, оставшиеся за их спиной.
Она вздрогнула. Ее глаза снова расширились, она молча смотрела на него. Мгновение, показавшееся бесконечным. Потом попыталась что-то сказать очень слабым голосом, словно из нее выпустили весь воздух.
Санчес недовольно поморщился.
Она справилась с собой. Повторила громче, но словно пугаясь собственного голоса:
— Батайск… — И после небольшой паузы быстро спросила:
— Вы убьете меня?
Густая, почти осязаемая тишина повисла в салоне автомобиля.
— Если б я собирался тебя убить, — не поворачивая головы, произнес Санчес, — ты бы была уже мертвой. — И без всякого перехода:
— Батайск… Даже таким странным словам находится место на карте.
— Пожалуйста, прошу вас… — Ее голос задрожал, став влажным от слез…
— Тссс, — спокойно произнес Санчес. Он все еще вглядывался в ночь. Ее судьба все еще висела на волоске. Либо — либо. Потом Санчес хрустнул костяшками пальцев. Черт побери, а что, если… а что, если попробовать?
Никаких либо. Санчес принял решение. Темный холод, витавший в салоне автомобиля, отступил. Ей и Санчесу придется сыграть в очень странную игру.
Очень. Ничего подобного прежде Санчес не делал. И она поможет Санчесу. Она поможет ему… возвести новое здание, к которому Санчес все никак не мог подступиться. Она поможет ему заложить в основание фундамента тот неожиданный, но главный кирпичик, на котором будет покоиться вся будущая постройка. И может статься, что это будет лучшее здание Санчеса, подлинное произведение искусства, его главный шедевр. Для этого нужна будет воля, много воли, и умение истинного Мастера.
Одна из девочек… Санчес превратит ее в свой главный шедевр. Это он увидел вчера за стойкой бара, увидел, но не смог до конца осознать. Лишь только смутное предчувствие, темное понимание.
Черт побери! Санчес взял себя в руки. Что это за мальчишество — шальное опьянение, планов громадье… Но никто не станет резать курицу, несущую золотые яйца.
Санчес откинулся к спинке кресла и наконец повернул к ней голову.
— Ты вытащила очень счастливый билетик, сестренка, — произнес он.
* * *
Еще в этот вечер Санчес ужинал с ней — богатый командированный купил себе дорогую девочку. Складывалось все неплохо. Оказалось, что она живет рядом с Ростовом, в Батайске. Но работает, конечно, в Ростове-папе. Мечтает о Москве и мечтает завязать со всем этим. Обычная история, обычное бла-бла-бла… О том, что Беспалый хотел провести сегодня с ней время, знал только Рябой. Он и ездил за ней в Батайск, и что самое главное (действительно все складывается удачно!), Рябой на нее наорал, отказавшись искать ее дом и велев ей выходить к трассе.
Хотелось бы надеяться, что Рябым и Беспалым все и ограничивалось.
Санчес должен был позаботиться о ее алиби. Он прекрасно понимал, что для местных ментов это дело станет очередным заказным «висяком», но на всякий случай…
Так и выходило. Они ужинали в ресторане бывшей интуристовской гостиницы, их видели порхающие вокруг ночные бабочки и какая-то местная братва, а то, что ее телефон, возможно, вычислят по мобильному Беспалого, — что ж, на то она и шлюшка, чтоб ей звонили ближе к вечеру…
Санчес наблюдал за ней — она быстро оправилась. Как будто ничего не произошло. Хотя в нескольких километрах отсюда следственная группа только прибыла на место происшествия, а тело Кеши Беспалого, наверное, все еще не очертили мелом и, наверное, еще никто не закрыл ему глаза. Она оказалась великолепной актрисой. И существом гораздо более рассудочным — она контролировала свои эмоции. Что было совсем недурно, черт бы ее побрал!
Присутствующий в ней прагматический цинизм ночной бабочки только играл ей на руку. И она оказалась далеко не дура.
Санчес наблюдал за ней. Еще в автомобиле. Сначала прошел шок. Затем вернулись надежда и страх, неверие и готовность бороться за свою жизнь. Она тихо и приглушенно рыдала, и Санчес дал ей поплакать. Теперь уже было можно. Но — не долго. Санчес чуть пошевелил рукой, лежащей на руле, — она мгновенно умолкла. Черт, неплохо. Борется с собой, но уже пришла в норму. И уже немножко… играет. Вполне возможно, и неосознанно, хотя Санчес сомневался, что это так. Она нравилась ему все больше: на мгновение отвернешься — перегрызет горло. Хорошая глина. Скорее всего Санчес не ошибся. Он — подлинный скульптор и вылепит из нее то, что надо. Как там звали этого сукина сына? Пигмалион? Май фер леди… Очень неплохо.
Уже в ресторане Санчес убедился, что он действительно не ошибся.
Присутствовало что-то в ее голосе и в ее огромных, чуть влажных глазах. Да, великолепная актриса, но не только… У этой девочки есть зубки. Санчес все про это знает, сам такой. Что ж, тем крепче будет держаться на крючке. Это наша беда, сестренка, мы здорово подсаживаемся на крючок, только в нашем с тобой случае рыбаки — чаще всего мы сами.
Санчес мягко улыбнулся, его карие глаза светились теплом.
— Я знал много красивых женщин, — сказал он, — но такая, как ты, есть только одна.
— Я не хочу ничего о ней слышать, — произнесла кокетливо, воспринимая сказанное как лишь неожиданный и запоздалый комплимент.
Санчес улыбался:
— Тебе придется узнать о ней очень много.
— Это что, твоя любовница? — с несколько неуместной профессиональной веселостью спросила она. — Решил сделать меня похожей на нее? Даже не узнав, что умею я?
Санчес продолжал улыбаться, но в его взгляде вдруг мелькнула какая-то темная молния.
— Не играй со мной, — сказал Санчес, — это не входит в условия нашего договора. А ведь я положился на тебя, если помнишь.
Она моментально перестала улыбаться. Краска отхлынула от ее щек — именно этими словами он говорил с ней там, у «Поплавка».
— Как скажете, — тихо проговорила она. — Конечно, помню. Я…
Санчес произнес:
— Действительно, надо будет узнать, что умеешь ты. — Спокойно взял ее за руку, она вся напряглась, но руки не отдернула. — Ничего. Пройдет и это. — В голосе Санчеса больше не было льда.
— Что? — проговорила она.
— Царь Соломон, — сказал Санчес. — «Все пройдет» было написано на его кольце.
— Да, есть песня такая. Я думала, оттуда… Песня такая.
— Наверное. Только ничего не проходило. И Соломон как-то в сердцах швырнул кольцо, оно разбилось. И там оказалась еще надпись: «Пройдет и это».
Вот и вся история.
— Как тебя зовут? — вдруг спросила она.
Санчес снова улыбнулся:
— Это сложный вопрос. Но мы еще поговорим об этом.
Он глядел на нее. На ее огромные глаза и пухлые губы, красиво очерченные скулы. На ее нелепое, откровенно развратное платье, совершенно дикий цвет волос, на дешевенький и даже вульгарный макияж, на дурацкое нагромождение украшений. Такой же дикий цвет лака, неуклюжие жесты, развязная походка…
Санчес глядел на нее и видел за всей этой пестрой мишурой подлинный драгоценный камень, роскошный алмаз, чье великолепное сияние пока еще скрыто бестолковыми наслоениями пыли. Наверное, так истинный скульптор видит в бесформенной глыбе мрамора будущее великое произведение искусства. Только Санчес видел еще больше.
Санчес вдруг улыбнулся совсем по-другому, и множество веселых морщинок разбежались от уголков его глаз, а в самих глазах заплясали теплые искорки.
— Ты совсем не обязана любить меня, — произнес он, — или испытывать по отношению ко мне дружеские чувства, но если хочешь — давай, валяй. Возможно, так будет легче.
Теперь она смотрела на него внимательно. Затем сказала:
— Это, наверное, сложно, учитывая обстоятельства, но я попробую.
«Черт побери, она учится прямо на глазах» — подумал Санчес.
— Попробуй, сестренка. — И совершенно без пафоса в голосе объявил:
— Нас ждут великие дела.
— Ты это серьезно — про счастливый лотерейный билетик?
— О, билет очень счастливый. Такое бывает раз в жизни. Знаешь — как лошадь Удачи. Мечта… Но тебе придется поработать. — Потом он наклонился к ней и проговорил на ухо:
— Я больше не буду выражаться столь вычурно, но запомни все, что я сейчас скажу: за наш договор я тебе уже заплатил. Главную цену — твою жизнь. И твои главные векселя находятся у меня. Знаешь, что это?
Она молчала, и Санчес продолжил:
— Векселя — это долговые обязательства. Все, что ты получаешь сверх того, не так теперь важно. А может случиться, что получишь ты очень немало.
Если будешь умной девочкой. И многие из тех, кто платит сейчас тебе, будут рады чистить твою обувь. Но главные твои векселя находятся у меня. Я хочу, чтоб ты этого не забывала. В противном случае ты очень ошибешься. Жизнь и смерть. В конце концов только это имеет значение.
Она молчала. Затем еле слышно произнесла:
— Как no-написанному. Прут и пряник.
Санчес снова откинулся к спинке своего стула и неожиданно весело проговорил:
— Шутка. Забудь. Я просто репетировал роль. Хотя про прут и пряник — это неплохо подмечено.
Она смотрела довольно долго и недоверчиво:
— Так забудь или запомни? Тебя не поймешь…
— А вот это ты выбери сама, — так же весело произнес Санчес, — по-моему, ты умная девочка. На вот, попробуй это.
Санчес протянул ей свой широкий четырехугольный стакан.
— Это что? О, ноу, я не люблю вискарь. Напоминает самогон.
— Догадываюсь, что это может тебе напоминать. Кстати, это «Jameson» двенадцатилетней выдержки. Ирландское виски. Одна особа его обожает. И тебе придется его полюбить.
— Опять про свою любовницу вспомнил?
— Она мне не любовница. Но если хочешь, можешь называть ее так.
Она чуть помолчала, потом произнесла:
— Я ведь уже не смогу ни от чего отказаться.
— Боюсь, что нет.
— Я все понимаю…
— Отлично, значит, с этим у нас проблем не будет. Еще она любит легкие сигары.
— Ты про что?
— Сигары. Курево.
— Сигары?
— Да, тонкие сигары. Сигарильос. Вот эти. Я только что купил их в баре. Но на этом ее неприятные привычки заканчиваются.
— Она что — того? Не в себе? Ку-ку? — Ярко-красная губная помада с блестками делала ее все же чересчур вульгарной.