Это начинается, мне кажется. Начинают, кажется, люди делать попытки приложения к жизни того, что они исповедуют. Вот что занимает меня и на что я намерен посвятить оставшуюся мне, очевидно очень небольшую, частицу своей жизни.

По тону вашего письма надеюсь, что вы будете согласны в этом со мной. Братски приветствую вас.



– Значит, ты, Митька, вернешься в полном порядке, – сказал Федька под столом и вылез оттуда, пыхтя и отдуваясь, – это к счастью, уверяю вас. Лебедев, голубчик, принесите нам еще водки.

Печатается по копии рукой В. Г. Черткова из АЧ. Полностью опубликовано в сборнике «Летописи», 12, стр. 33—34. Дата копии.

– Дудки, – сказал Лебедев, – вы уже.

Александр Иванович Аполлов (1864—1893) — ставропольский священник, в октябре 1889 г. подавший прошение о снятии с него сана. Однако вскоре под давлением церковной администрации и семейных Аполлов отказался от своего заявления и продолжал священствовать до 1892 г., когда окончательно порвал с церковью. Автор нескольких обличавших духовенство статей и заметок, помещенных в ставропольской газете, а также нескольких рассказов и легенд. См. Б. А. Аполлов, «Письма Л. Н. Толстого к А. И. Аполлову» — «Русское прошлое», изд. «Петроград», 1923, 3, стр. 140—143. См. также тт. 50 и 66.

Письмо Аполлова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

– Что – уже? – удивился Федька. – Лебедев, поймите, мы провожаем его в ополчение. Ведь он у нас ребенок. Он, может быть, там заболеет или что-нибудь еще. Ведь его же жалко? Лебедев, у вас есть дети?



– Две персоны, – сказал Лебедев.

¹ В копии ошибочно: Николаевич

– Девочки?

– Мальчики.

² «Исследование догматического богословия», написано Толстым в 1880—1881 гг.

– Большие?

³ Макарий — Михаил Петрович Булгаков (1816—1882), московский митрополит и церковный писатель; автор «Догматического богословия» в пяти томах.

– Одному сорок два, другому тридцать восемь.

⁴ «Соединение, перевод и исследование четырех евангелий» написано в 1880—1882 гг.

– Вот видите, – сказал Федька, – принесите выпить.

⁵ Михаил Константинович Элпидин (1835?—1908), женевский издатель запрещенных в России книг; русский революционер, бежавший в 1865 г. из-под ареста, переселившийся в Швейцарию и принявший швейцарское подданство. Издал и распространил при помощи П. И. Бирюкова много запрещенных произведений Толстого.

– Все, – твердо сказал Лебедев, – разрешите получить. После благодарить будете.

Я сказал:

24. Н. В. Рейнгардту.

– Пошли, Федька, собираться надо.

1890 г. Февраля 22. Я. П.

Я заплатил Лебедеву деньги и дал ему пять рублей на чай. Когда я встал, Лебедев тронул меня за плечо.



– Увидимся, – сказал он, – крепко надеюсь!

4

Очень благодарен вам за присылку вашей книжки о Фрее.¹ Это один из самых замечательных людей нашего времени. Мне очень хотелось написать о нем, но до сих пор не удосужился. Желаю как можно более широкого распространения вашей статьи. Сколько мне помнится, я отвечал на его письмо, но этого моего ответа у меня нет.² После этого я виделся с ним два раза в деревне у нас и в Москве. Кроме того глубокого уважения, которое он возбуждал к себе своей жизнью, бывшей полным осуществлением его убеждений, он вызывал еще к себе любовь своей добротой и любовностью. Помню, в Ясной Поляне мы спорили. Я жестоко возражал ему, и, когда он вышел из комнаты, я опомнился и устыдился своего недружелюбного тона. Когда он вернулся, я сказал ему, что мне совестно за свою горячность, что я прошу его извинить меня. Я не успел договорить, как он уже со слезами на глазах обнял и поцеловал меня. Я многим ему обязан и всегда с умилением вспоминаю об этом святом человеке.

Мы с Федькой пошли ко мне. Дома у меня все было по-прежнему неприбрано. Линина недопитая рюмка стояла на столе, и гвоздик, на котором висел вчера ее плащ, торчал на своем месте.



– Плохо у тебя, – сказал Федька. – Это чья рюмка?

Печатается по машинописной копии. Отрывок с датой «1890» опубликован Н. В. Рейнгардтом в его статье «Из истории 60 годов. Необыкновенная личность (Вильям Фрей)» — «Наука и жизнь» 1905, 4, столб. 1193; полностью в сборнике «Летописи», 12, стр. 32. Дата копии.

– Не тронь, – сказал я.

Федька отдернул руку.

– Дамы? – сказал он. – Красотки кабаре?

– Она уже умерла, – сказал я.

Николай Викторович Рейнгардт (1842— ум. после 1905) — присяжный поверенный в Казани, сотрудник (псевдоним «Фигаро») и редактор-издатель газеты «Волжский вестник», сотрудник «Казанского биржевого листка» и журнала «Наука и жизнь»; последователь О. Конта; автор многих статей по вопросам социологии и права. О Толстом напечатал брошюру: «Воскресение» гр. Л. Н. Толстого и вопросы уголовного права», Казань 1903.

Федька посмотрел на меня странно увеличившимися глазами.

– Я пьяный, да? – спросил он. – Ничего не понимаю.

В письме от 14 февраля 1890 г. извещал Толстого, что посвящает ему свою книгу о В. Фрее «Необыкновенная личность» (Казань 1889), и просил сообщить личные впечатления Толстого о В. Фрее, которые Рейнгардт думал использовать для второго издания своей книги.

– Сегодня разбомбило дом, в котором она жила, – сказал я. – Я видел, как выносили ее тело.



Федька отошел от стола.

¹ Владимир Константинович Гейнс (1839—1888), русский по происхождению, в 1868 г. эмигрировавший в США и принявший американское подданство и имя Вильям Фрей; один из организаторов в Америке земледельческих интеллигентских ферм — «коммун»; последователь О. Конта. См. тт. 63, стр. 340 и 341.

– Хорошая? – сказал он. – Красивая?

² Письмо Толстого к В. Фрею от 1—31? марта 1886 г. см. в т. 63, стр. 339—340. Письма В. Фрея к Толстому напечатаны в брошюре: «Письма В. Фрея к Л. Н. Толстому», Genève, M. Elpidine, 1887.

– Ты не про то, – сказал я.

– Любил? Крепко?

* 25. Ф. П. Симону.

– Совсем не любил, – сказал я.

1890 г. Февраля 22. Я. П.

– Жалко как мне тебя, и эту девушку жалко, всех так жалко, хоть помирай.



Он скрипнул зубами и лег на постель.

Я вас очень помню и вспоминал про вас и рад очень получить известие о вас, хоть и грустное.

А я быстро стал собираться. Положил в мешок полотенце, рубаху, чашку, носки, булку, остатки вчерашней колбасы, ножик, галстук, сахар и карандаш. Подпершись локтем, Федька лежал на боку и смотрел на меня молча и сочувственно.

– Ну, а она? – сказал он.

Друг мой! Помощь человека недействительна, бессильна в том, в чем вы ищете помощи, — в вере; в вере помочь может только бог, т. е. установление отношений прямо непосредственно с богом. Только отрешившись, отвернувшись от всех людей и обратившись к одному богу, можно установить отношение к нему, т. е. веру. Верите ли вы — не в то, что есть бог-творец, троица, И[исус] Х[ристос] и т. п., — а в то, что в жизни вашей есть смысл и что смысл этот зависит от того благого и разумного начала, от которого вы произошли? Если верите, то вам ничто не может быть страшно или тяжело. Мф., XI, 28—30. Если же не верите, то ищите этой веры, и опять так же, как Христос отвечал ученикам, просившим его утвердить их в вере. Он отвечал им притчей о хозяине, пришедшем с работниками с поля. О том, что неверие происходит от того, что работник ложно понимает свое значение: если работник будет думать, что, приехав с поля, хозяин сейчас посадит его за стол и велит есть, то, когда это не сбудется, он будет не верить. Верить же работник будет тогда, когда он, ничего не ожидая, будет продолжать служить хозяину, отпряжет волов, даст им корму, будет служить хозяину за столом, тогда он будет верить. Коротко выражаясь, я хочу сказать: 1) то, что для того, чтобы жить, надо верить; 2) то, что верить значит не то, чтобы доверять всему тому, что мне выдают за истину о мире, о боге и т. п., а значит верить в то, что сила, произведшая и пославшая меня в этот мир, есть сила благая и разумная и 3) то, что для того, чтобы верить в это, надо не то чтобы в чем-либо уверять себя, а напротив, надо ничего о себе не думать, а только исполнять всё то, что требует от тебя хозяин или твоя совесть в жизни: самые простые дела. Исполнять эти самые простые дела, т. е. любовно отвечать на предъявленные к тебе требования и ничего о себе не думать, ничего себе не ожидать. Вы говорите: апатия! Ну что же апатия. Сидеть и ждать, пока она пройдет, зная, что это так должно быть. Как ни странно это кажется: гордость производит неверие, а смирение веру. Стоит человеку сказать себе в какой бы то ни было момент, вот в вашем теперешнем положении: я не по своей воле явился сюда, я явился такой, какой есть, со всеми моими слабостями и пороками. Я не люблю своих пороков и себя не люблю и ничего для себя не хочу; а пусть со мной делает тот, кто меня послал, что он хочет. Чего же он хочет? И стоит искренно, отрекшись от себя, прислушаться к тому, чего он хочет и не брезгать никаким делом, и сейчас найдется дело нужное хозяину, вступив в которое будешь знать, что ему служишь. А не найдется дело, значит хозяин пока не хочет, но я готов и не перестаю чувствовать себя на службе хозяина. А сознав это, сознаете радость жизни и найдете покой душам вашим.

– Кто? – сказал я.

– Сам знаешь.



Я промолчал.

Печатается по машинописной копии «К неизвестному». Дата копии.

– Тяжелый ты человек, – пробормотал Федька, уминая под себя подушку. – Потому что хромой. Ты думаешь – ты гордый, а ты просто тяжелый. – Он укоризненно покачал головой. – Может быть, что-нибудь передать на словах? – крикнул он. – Не молчи!

Но я все-таки промолчал. Федька сел на кровать и стал причесывать прямые волосы толстой пятерней.

Федор Павлович Симон (р. 1861) — в 1890 г. помощник лесничего в Бирском уезде Уфимской губ. Летом 1886 г., будучи студентом Лесного института в Петербурге, приезжал в Ясную Поляну, познакомился лично с Толстым и около трех месяцев прожил в деревне Ясная Поляна, работая с крестьянами. Судя по статье Тенеромо (И. Б. Файнермана) «Шпион» в его книге «Живые слова Л. Н. Толстого», М. 1912, стр. 164—168, Симон якобы был подослан к Толстому, о чем он, раскаявшись, писал Толстому в не дошедшем до нас письме. Но в статье Б. Н[иколаевского] «Свод разновременно поступивших указаний на вредное в политическом отношении направление писателя Льва Толстого» («Былое» 1918, 9, март, стр. 209—210) указывается, что в охранном отделении в 1887 г. было заведено дело о Симоне за № 87, к которому пришита выписка из письма Симона к Толстому от 25 января 1888 г., «свидетельствующая, что Симон не скрывал перед Толстым своего революционного направления».

– Вот что, – сказал он неожиданно. – Я решил: я с тобой поеду. Нельзя тебя одного отпускать. Слышишь? Я еду с тобой!

Это он говорил совершенно серьезно, даю голову на отсечение.

Ответ на письмо Симона без даты (почт, шт.: «Бирск, 9 февраля 1890») с вопросами религиозного характера.

– Не смеши народ, Федька, – сказал я.

* 26. Адину Баллу (Adin Ballou).

Он погрозил мне кулаком и снова улегся на спину. Кровать прогибалась под ним, он покряхтывал, глядя в потолок, а я вышел на кухню, разделся до пояса, умылся холодной водой и потом долго стоял, не вытираясь, от этого было еще прохладней и благостней. Опьянение слабело во мне, выходило через поры освеженного тела, выдыхалось постепенно, и от этого на душе становилось все лучше и лучше.

1890 г. Февраля 21—24. Я. П.

Потом я прибрал на столе, вылил старку из Лининой рюмочки, подобрал с пола обрывки бумаги, взял мешок, надел, встряхнул, чтобы он улегся на спине посноровистей, и сказал:



– Пошли, Федька. Пора.

Dear friend and brother,

Он вскочил с кровати и тоже побежал к крану. Я оправил за ним кровать. Федька кончил мыться. Он сказал:

– Пошли.

I will not argue with your objections — it would not bring us to anything.

Мы вышли в коридор. Я запер дверь комнаты и положил ключ в почтовый ящик.

Федька спросил:

Only one point which I did not put clearly enough in my last letter I must explain to avoid misunderstanding. It is about compromise. I said that compromise, inevitable in practice, cannot be admitted in theory. What I mean is this: Man never attains perfection but only approaches it. As it is impossible to trace in reality a mathematically straight line and as every such line is only an approach to the latter, so is every degree of perfection attainable by man — only an approach to the perfection of the Father, which Christ showed us the way to emulate. Therefore, in reality, every deed of the best man and his whole life will be always only a practical compromise — a resultant between his feebleness and his striving to attain perfection. And such a compromise in practice is not a sin, but a necessary condition of every Christian life.

– Это зачем?

The great sin is the compromise in theory, is the plan to lower the ideal of Christ in view to make it attainable. And I consider the admission of force (be it even benevolent) over a madman (the great difficulty is to give a strict definition of a madman) to be such a theoretical compromise. In not admitting this compromise I run the risk only of my death or the death of other men who can be killed by the madman; but death will come sooner or later, and death in fulfilling the will of God is a blessing (as you put it yourself in your book); but in admitting this compromise I run the risk of acting contrary to the law of Christ — which is worse than death.

Я сказал:

It is the same with property. As soon as I admit in principle my right to property, I necessarily will try to keep it from others and to increase it, and therefore will deviate very far from the ideal of Christ.

– Для ребят. Мало ли кто зайдет, Андрюшка или Санька Гинзбург, у меня так всю жизнь.

– А может, сдать в домоуправление?

Only when I profess daringly that a Christian cannot have any property — will I in practice come near to the ideal of Christ in this instance. There is a striking example of such a deviation in theory about anger in Matth., V, 22, where the added word είχῆ («without any cause») have justified and still justify now every intolerance, punishment, and evil, which have been and are so often done by nominal Christians. The more we keep in mind the ideal of a straight line as the shortest distance between two points the nearer we will come to trace in reality a straight line. The purer we keep the ideal of Christ\'s perfection in its; unattainableness, the nearer we will in reality come to it. —

– У них есть запасной. Да они и про этот прекрасно знают.

Allow me now to argue upon several dogmatical differences of opinion: about the meaning of the words «Son of God», about personal life after death, about resurrection. I have written a large work — the translation, concordance and explanation of the Gospels in which I exposed all I think on those subjects. Having at the time — ten years ago — given all the strength of my soul, for the conception of those questions, I cannot no change my views without verifying everything anew. But the differences of opinion on those subjects seem to me of little consequence. I firmly believe that if I consecrate all my powers to the fulfilment of the Master’s will which is so clearly expressed in his words and in my conscience, nevertheless should I not guess quite rightly the aims and plans of the best for me.

– Ну что ж…

I would by very grateful to you should you send me a line from yourself. Please give my love to Mr. Wilson. ¹

– Да, – сказал я, – пора. Пошли, Федька.

One of your tracts is very well translated into Russian and is propagated amond some believers, and highly appreciated by them.

Мы пошли со двора. Солнце уже не палило так нещадно, и идти по теневой стороне было приятно.

– Далеко нам? – спросил Федька.

With deep veneration and tender love, I remain

– Пять минут ходу, – сказал я.

your brother and friend

Мы уже подходили к углу, когда кто-то окликнул нас. Это был наш актер Зубкин. Маленький, надутый, с большим лягушачьим ртом, этот деятель давно действовал мне на нервы. Ставка на карьеру во что бы то ни стало при сером характере дарования, неукротимый подхалимаж и хамелеонская способность ежеминутно перестраиваться отталкивали меня от него. Он кричал на уборщиц и гнул спину перед первачами.

Leo Tolstoy.

Зубкин шел за нами, через плечо у него была перекинута солдатская скатка – ярко-голубое детское одеяльце. В руках Зубкин держал большую хозяйственную сумку.



– Далеко собрались? – молодцевато спросил он.

Дорогой друг и брат,

– Недалеко, – сказал я.

Я не стану возражать на ваши возражения — это ни к чему не привело бы нас.

– Он уходит в ополчение, – объяснил Федька. – Сегодня. Сейчас.

– А ты, значит, его провожаешь?

Однако недостаточно ясно высказанное в моем последнем письме я должен объяснить во избежание недоразумения. Это — о компромиссе. Я сказал, что компромисс, неизбежный на практике, не может быть допускаем в теории. Я разумею вот что: человек никогда не достигает совершенства, но только приближается к нему. Как невозможно в действительности начертить математически прямую линию и как всякая линия есть только приближение к прямой, так и всякая степень совершенства, достигаемая человеком, есть только приближение к тому совершенству отца, путь к которому нам указал Христос. Поэтому в действительной жизни всякий поступок лучшего человека и вся его жизнь всегда будут только практическим компромиссом — взаимодействующей между его слабостью и его стремлением к достижению совершенства. И такой компромисс на практике — не есть грех, но необходимое условие всякой христианской жизни.

– Да.

Великий грех же есть компромисс в теории, намерение понизить идеал Христа, с целью сделать его осуществимым. И я считаю, что таким теоретическим компромиссом является допущение насилия, хотя бы даже доброжелательного, над сумасшедшим (очень трудно дать точное определение сумасшедшего). Не признавая этого компромисса, я рискую лишь жизнью своей или других людей, которые могут быть убиты сумасшедшим; но смерть придет рано или поздно, а смерть за исполнением воли божьей есть благословение, как вы сами говорите в вашей книге. Но допуская этот компромисс, я рискую поступать противно закону Христа, что хуже смерти.

– Ну что ж, – сказал Зубкин. – Все правильно. Ты, Королёв, ведь сам просился?

– Сам, – сказал я.

То же самое с собственностью. Как только я признаю в принципе мое право на собственность, я неизбежно буду стараться удержать ее от других, а также увеличивать ее, и потому очень далеко отклонюсь от идеала Христа.

– Значит, исполнилась твоя мечта.

Только в том случае я приближусь на деле к идеалу Христа, если я смело буду исповедовать, что христианин не может иметь какую-либо собственность. Разительным примером такого отступления в теории являет стих 22 V главы Матфея о гневе, где прибавленное слово είχῆ («напрасно») всегда оправдывало и до сих пор оправдывает всякую нетерпимость, наказание и зло, так часто творимые так называемыми христианами. Чем больше мы будем хранить в памяти идеал прямой линии, как кратчайшего расстояния между двумя точками, тем ближе мы подойдем к проведению прямой линии в действительности. Чем чище мы сохраним идеал совершенства Христа в его недостижимости, тем ближе подойдем к нему в действительности.

Можно было подумать, что он мне завидует, что у него была такая же мечта, но она не исполнилась.

Позвольте мне не возражать на некоторые догматические разногласия в наших мнениях о смысле слов «сын божий», о личной жизни после смерти, о воскресении. Я написал большую книгу — перевод, соединение и толкование Евангелий, — в которой я изложил всё, что думаю по этим вопросам. Положив в то время — десять лет тому назад — всю силу моей души на познание этих вопросов, я теперь не могу ничего изменить, не проверив всего заново. Но различие взглядов на эти понятия представляются мне малозначительными. Я твердо верю, что если я посвящу все мои силы на исполнение воли Хозяина, так ясно выраженной в его словах и в моей совести, — хотя бы я и не вполне верно представлял себе цели и намерения Хозяина, которому я служу, — он меня не оставит и устроит всё к моему благу.

Мы подходили к залу Чайковского. Там стояла длинная очередь стариков, детей и женщин. Они ждали открытия метро. С четырех часов метро открывалось как бомбоубежище. Зубкин замедлил шаг и пристроился к печальному этому хвосту.

Буду вам очень благодарен, если вы напишете мне хоть несколько слов. Пожалуйста, передайте мой сердечный привет г-ну Вильсону.¹

– Ну, бывай, – сказал он браво. – Желаю успеха в борьбе с озверелым фашизмом.

Один из ваших трактатов очень хорошо переведен на русский язык, распространяется среди некоторых единомышленников и очень ими ценится.

Он протянул мне руку, я не взял ее. Зубкин покраснел. Мы пошли дальше.

С глубоким уважением и нежной любовью остаюсь ваш брат и друг

Лев Толстой.

– Подожди, – сказал Федька.



Печатается по машинописной копии. В России публикуется впервые. В Америке напечатано почти полностью в журнале «The Arena» 1890, XIII, декабрь, стр. 10—11. В распоряжении редакции имеется машинописный экземпляр: «Correspondence between count Leo Tolstoy, Rev. Adin Ballou and Lewis G. Wilson and V. Tchertkoff» («Переписка между графом Львом Толстым, пасторами Адином Баллу и Льюисом Г. Вильсоном и В. Чертковым») с небольшим предисловием Л. Вильсона. Копия эта получена редакцией в 1929 г. через бостонского нотариуса Ромнея Спринга (Romney Spring), писавшего, что автографы писем Толстого к Баллу не обнаружены, но что присылаемый им экземпляр копий сделан по копиям Л. Вильсона, собравшего их в книгу, сохранившуюся у его сына Джона-Генри Вильсона.

Я остановился. Федька вернулся к Зубкину. Он тронул рукой свои очки и, уставив толстый палец Зубкину в грудь, громко сказал:

Дата копии «21 февраля 1890» указывает день написания первоначального русского варианта, содержащего некоторые разночтения с копией рукой М. Л. Толстой (тетрадь 6, стр. 38—41). Окончательная версия письма датируется по записи в Дневнике Толстого 24 февраля (см. т. 51, стр. 22).

– Зубкин! Ты сволочь!

Адин Баллу (Adin Ballou, 1803—1890) — американский пастор, выступавший против рабства негров в США, проповедник «христианского непротивления», автор многих статей и брошюр о христианстве, церкви, государстве, войне и т. п.

Мы пошли дальше.

Толстой узнал о Баллу из письма от 21 июня нов. ст. 1889 г. единомышленника Баллу Л. Вильсона, приславшего Толстому книгу Баллу «Christian non-resistance» («Христианское непротивление»), о которой Толстой подробно говорит в первой главе своего трактата «Царство божие внутри вас». Толстой ответил Вильсону 22 июня 1889 г. (т. 64, стр. 270—273), возражая в письме на некоторые места книги Баллу; последний, в свою оче редь, в письме к Толстому от 14 января нов. ст. 1890 г. отстаивал свои взгляды. На это письмо Баллу и отвечает Толстой.

– Он тебя съест, – сказал я Федьке.



– Подавится, – ответил он. – Не мог я себе отказать в этом. Если бы я сдержался, я бы сам был сволочь.

– Не кипятись, – сказал я.

¹ Льюис-Гильберт Вильсон (Lewis Gilbert Wilson, 1858— около 1921), унитарианский пастор, близкий по взглядам к Баллу; служил в Хопдэйле в 1885—1905 гг.

Мы пошли еще веселей, снова мимо нашего театра, я еще раз увидел, как смеется на афише Валя. Скоро мы пришли в большую школу-новостройку, стоявшую в маленьком, мохнатом от зелени дворе.

* 27. H. Н. Ге (отцу). Черновое.

Народу здесь было видимо-невидимо, и особенно бросалось в глаза, что это в большинстве своем пожилой народ. Молодых было мало, очень мало, а вот морщинистых, толстых, седых было вполне достаточно. Все эти пожилые, толстые и седые люди были окружены женами и детьми. Во дворе стояла та особенная тишина, которая часто бывает в приемных больниц, когда человек знает, что ложиться на операцию нужно, это неизбежно, тут ничего не поделаешь, и все это на пользу, во имя здоровья и, может быть, самой жизни. А все-таки внутри у тебя сиротливо, и боязно тебе, и торжественно. Близкие люди смотрят на тебя с любовью и страхом, с надеждой. И ты сам ощущаешь, что ты уже не с ними, а там, за чертой, ты сел на пароход, плывущий в неведомые суровые края, низко и протяжно запел гудок, швартовы отданы, судно отваливает от дебаркадера, и на берегу осталась твоя прежняя милая жизнь с васильками и веснушками. По мере того как пароход выходит на середину реки, струна, связывающая тебя с берегом, натягивается все туже, становится все тоньше, и от этого больно, но ты знаешь, что струна эта не лопнет никогда, она только истончается от расстояния и времени, и пронзительней делается боль.

1890 г. Февраля 24—25. Я. П.

Я пошел в глубь двора, где стояли столики с цифрами и буквами, разыскал свою литеру, отметился и спросил у человека в железных очках, что мне делать дальше. Он сказал:



– Ступай, Королёв, за дом. Там котелки выдают, получи себе. Ты теперь под моим началом будешь, я твой командир. Бурин Семён Семёнович. Жди во дворе команды.

Петербург. Лиговка 31. Николаю Ге.

И он улыбнулся мне, но тут же насупился. Видно, считал, что командиру не к лицу улыбаться.

Буду дома только второго марта.

Я пошел за Федькой, потом мы вместе пошли за котелком, и Федька ни с того ни с сего взял котелок и себе. Он был угрюмый и все время поправлял очки. Мы стояли во дворе и ни о чем уже больше не говорили, а я все думал, что во дворе много, очень много женщин, и как же это Валя сидит сейчас дома, или репетирует, или слушает интимные песенки, когда я стою тут в сапогах, у меня уже натерты ноги, и котелок в руке, и скоро-скоро поезд грянет, и прости-прощай, прощевай пока… Мне было непонятно ее отсутствие, но я не ругался, не клял, просто я совершенно ничего не мог понять.

Толстой.



Так длилось довольно долго. Наконец ко двору подъехало несколько старых грузовиков, раздалась команда: «По машинам! Второй взвод, ко мне!» Я протянул Федьке руку, и он пожал ее. Мы обнялись. Котелки гремели в наших руках во время объятья, я взял Федькин котелок и нацарапал на нем ножом: «На память» – и расписался. На зеленой краске было приятно резать, и получилось совсем неплохо. Федька еще раз пожал мне руку, снял очки и стал их протирать углом пиджака. Я побежал строиться. Началась перекличка. Потом мы сели в машину, поехали на Киевский вокзал, повыскакивали из машин и погрузились в вагоны. Провожающих не было, мы сидели кто на скамейках, а кто на полу на корточках, еще не знакомые, еще не сдружившиеся, но уже связанные одной солдатской ниточкой. Вечерело, и за окном было слышно, как поездная бригада постукивает молоточками по колесам, и доносился тихий чей-то разговор: «Отправляемся?» – «Да, с минуту осталось».

В это время в дверях нашего пахнущего карболкой вагона появилась стройная маленькая женщина… Она остановилась, держась за концы накинутого на плечи полушалка, и поглядела темными исплаканными глазами в глубь вагона. Негромким тоскливым голосом женщина крикнула:

Черновик телеграммы, написанный и перечеркнутый в начале рукописи № 8 «Послесловия» к «Крейцеровой сонате» (см. т. 27, стр. 637). Дата определяется записями в Дневнике Толстого об его поездке в Оптину пустынь и фразой в конце записи 25 февраля в том же Дневнике, сделанной в г. Одоеве: «Получил письмо от Ге»(т. 51, стр. 22—23). В начале телеграммы адрес книжного склада «Посредник».

– Василь Сергеич, ты здесь? Отзовись!..

Ответ на не дошедшее до нас письмо художника Н. Н. Ге.

Тотчас откуда-то из темноты кто-то испуганно откликнулся:

28. В. Г. Черткову от февраля 1890 г.

– Галя?



И, шагая прямо по ногам, мимо меня пробежал высокий седой человек. Женщина прильнула к нему, было слышно, как она плачет. Седой человек поднял ее на руки, как маленькую, и вынес из вагона. Состав дернулся, седой вскочил на подножку, что-то неразборчиво крича, за окном бежала маленькая женщина, держась за концы стянутого на груди платка, колеса тарахтели, поезд набирал скорость. Мы поехали.

* 29. В. В. Майнову.

5

1890 г. Марта 3. Я. П.

Тепло было в этом трясущемся вагоне, тепло и уютно. Где-то в самом отдаленном уголке горела единственная тусклая лампочка, в полураскрытые окна задувало прохладительным ветерком, сладко и ново пахло махоркой. Высоко в синем небе зажглись бледные звезды и побежали за нами, я смотрел на них, смотрел неотрывно, и, хотя в вагоне было чересчур тесно и в общем очень неудобно, я чувствовал, что здесь уже поселился и жил невидимый, но горячий дух солдатского братства. И я сразу пошел с ним на сближение, я раскрылся ему, и мне тотчас стало спокойней, даже душевная боль как будто немного притупилась.



Я старался не думать о Вале, просто сидел в темноте и вроде дремал. Я вообще дьявольски устал за эти мои последние сутки. Я привалился к стене, осторожно протянул ноги и задремал чуть-чуть покрепче, и тут-то оказалось, что прошедшие сутки не отпускают меня. Дремля и качаясь вместе с вагоном, я все звонил куда-то в полусне, звонил, звонил и не мог добиться ответа и исходил бессильным отчаянием и сердечной тоской.

Я не отвечал вам п[отому], ч[то] в вашем письме о колонии так много — пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что вынужден сказать вам, что думаю — несообразностей, происходящих от совершенного непонимания того, о чем говорится, что отвечать нельзя. — Вообще же об этом предмете я думаю так: цель человека, желающего жить по закону Христа, состоит в исполнении открытого им закона; закон же его в том, чтобы любить бога и ближнего; любовь же к богу выражается в том, чтобы поступать с другими, как мы хотим, чтобы они поступали с нами; и поэтому человек, желающий жить по закону Х[риста], будет прежде всего исполнять это, а не будет заботиться об устройстве своей жизни и других людей в колониях. Христианин будет, исполняя свой закон, стремиться всегда к самой презираемой, но нужной людям работе, и такова работа на земле; и такова же работа в городе, чистка нужников, копание могил и т. п.; но то, что он достигнет этого положения или нет, будет зависеть от тех условий, в кот[орых] он находится. — И внешние условия жизни не только не надо искусственно устраивать, но надо всячески стараться избегать внешнего устройства, п[отому] ч[то] ничто так не убивает внутреннее, как внешнее, и ничто так не развивает лицемерие (самого страшного врага истины) лицемерие, гордость, неуважение к людям, как приписывание значения внешним формам жизни. — Это же относится к форме общения «ты и вы», как я вам писал в прежнем письме.¹ Христианин прежде всего не должен делать различия между людьми или по крайней мере сознательно стремиться к этому, и в обращении, наименовании людей избегать внешних форм. Лучше всем говорить: ты, скотина и т. п., но всем, чем одним говорить: ты, брат; другим — ты, дурак; третьим — вы, Г-н N или Михаи[л] Иван[ович]; а четвертым — вы, ваше превосход[ительство] или величество. —

Видно, кто-то, проходя по вагону, толкнул меня, и я проснулся от несильной боли в боку. В вагоне стало еще теплей и немного светлей. Прямо против меня, на уголышке, сидел русоволосый складный парень с простым и добрым лицом. Он снял с себя верхнее и сидел в одной майке, сверкая мощным разворотом белых плеч и бильярдными шарами бицепсов. Маленький человек, которого в полумраке можно было бы принять за мальчишку, маленький, но вполне взрослый человек, с седеющими висками, в огромном кожаном пальто и в такой же кожаной кепке, сидел рядом с русоволосым богатырем. Кепка спадала на уши маленького, и рукава его пальто были много длинней рук. Тут же, сложив на коленях загорелые мосластые руки, сидел человек, на три четверти состоящий из буйной, ячменного цвета бороды. Я подумал, что такая борода немыслима без ярко-голубых глаз, похожих на цветок льна. Да, глаза у этого медведя были льняные, голубые, веселые, смекалистые, такие глаза имеют только бывалые, настоящие люди, и мне очень понравились Лен и Ячмень. Там была еще и Кукуруза. В улыбке человек обнажал ряд ровненьких, уже пожелтевших, как кукурузные зерна, зубов. За ним – некто высокий в сером, с лошадиной челюстью, дальше виднелись бухгалтерский профиль, ежиковая голова, орлиный нос, слоновое ухо и много, много еще…

Так вот простите, пожалуйста, если письмо это огорчит вас. — Советую вам побольше читать, думать, избегая поспешных решений.

Любящий вас Л. Толстой.

– Надо спеть, – сказал маленький человек и вздохнул, – надо спеть хорошую песню.



– Верно, – сказал сидевший в майке. – Валяй, Тележка, затягивай!

Дата машинописной копии из A4.

Меня поразило, что они уже были знакомы, были на «ты» и что у них даже и прозвища какие-то появились.

О Владимире Николаевиче Майнове см. т. 64, стр. 305.

В письме от 11 января 1890 г. Майнов советовал Толстому «собрать побольше денег», организовать общину и жить в ней со своими единомышленниками и подробно описывал выгоды такой жизни. Не получив ответа, Майнов написал еще два письма такого же содержания (без дат, с почтовыми штемпелями: СПб., 29 января и 22 февраля 1890), на которые Толстой ответил настоящим письмом.

Маленький человек закрыл глаза.



Там вдали, за рекойЗагорались огни… —

¹ См. письмо Толстого к Майнову от 8 декабря 1889 г., т. 64, стр. 342—343.

начал он, и в вагоне сразу стало тихо, и над перестуком колес поплыл, зазвенел тонкий качающийся голос маленького человека, запевшего первую нашу общую песню:

30. С. Л. Толстому.

В небе ясномЗаря догорала…

1890 г. Марта 8. Я. П.

Он перевел дыхание, получилась маленькая пауза, все мы вдохнули воздух и —



Сотня юных бойцов


Не думай, Сережа, что я к тебе отношусь иронически, как ты пишешь. Если я пошутил с С[ашей] Кузм[инским],¹ то я только пошутил. Я стараюсь помнить и помню свою молодость, и надеюсь и даже почти уверен, что ты делаешь и делал меньше глупостей, чем я, даже относительно, т. е. пропорционально времени и условий, в к[оторых] я находился и ты находишься. Одно, что прежде меня сердило в тебе (прежде, теперь этого нет), это то, что ты, столь разумный и как бы практический в приобретении знаний научных и практических, умевший всегда пользоваться тем, что сделано прежде тебя людьми, не выдумывавший сам логарифмов и т. п. вещей, которые давно выдуманы, и знающий, куда обращаться за этими знаниями, ты в самом важном знании — что хорошо, что дурно и потому как жить, хочешь доходить своим умом и опытом, а не пользуешься тем, что давно, несомненно и очевиднее всякой геометрической теоремы, объяснено и доказано. —

(это пели уже все)

Из буденновских войскНа разведку в поля поскакала…

Например, ты открыл, что непременно надо быть заняту, и ищешь себе занятия, но хорошенько не знаешь, чем именно тебе надо заниматься: банком, тюрьмами, хозяйством или уездн[ым] начальничеством Но и это не всё: почему не музыкой, не литературой, не фабрикой, не путешествиями и т. д.? Очевидно, что положение, что надо быть заняту, не имеет никакого значения и смысла, если не решено, чем надо быть заняту. И вот это-то давным-давно решено людьми, к[оторые] занимались этими вопросами. Заняту надо быть тем (au risque de te déplaire,² должен повторить тебе то, что тобою давно по твоему мнению опровергнуто), заняту надо быть тем прежде всего в нашем привилегированном положении, чтобы слезть с шеи народа, на к[оторой] сидишь, и прежде чем делать что-либо по своему мнению полезное для этого народа, перестать утруждать его требованиями удовлетворения своих прихотей жизни, т. е. прежде всего делать то, что себе нужно. Сомнения тогда в том, что делать, не будет, и будет спокойная, радостная жизнь. Исключение из этого только тогда возможно, когда есть какое-либо исключительное призвание. Определить же то, что есть исключительное призвание, никогда не может тот, кто имеет или не имеет призвание, а другие люди, к[оторые] в случае такого призвания будут требовать того, чтобы человек отдавался своему полезному или радостному для других призванию.

Когда повторяли во второй раз, русоволосый парень взвился голосом куда-то высоко-высоко, в самое поднебесье, словно задумал совсем от нас улететь, —

Пожалуйста, голубчик, не спорь со мною. Я не для спора пишу, а не пригодится ли тебе. А попробуй обсудить то, что я говорю, как серьезно решают уравнения, т. е. предполагая вперед, что х (а х здесь твое положение) может быть и положительною, и отрицательною величиною, и нолем. А не так, чтобы, вперед решив, что х положительная величина, придумывать такие штуки, чтобы уравнение реши[л]ось и х б[ыл] бы положительная величина. —

Из буденновских войск… —


Ведь ошибка в том, что мы, потомки людей и принадлежащие к кругу людей угнетателей, тиранов, хотим, не изменив своего пополнения, не признавая его преступность, сразу найти такое занятие, пользой которого мы бы выкупили все прошедшие и настоящие грехи. Надо раз навсегда признать свое положение, и это не трудно. А поняв это, очевидно, что, прежде чем думать

но его удержал на земле чей-то глубокий темно-синий бас:

На разведку в поля поскакала…


о пользе, приносимой народу (людям), надо перестать участвовать в его угнетении посредством землевладения, чиновничества, торгашества и др. И остается одно: как можно меньше брать с произведения труда людей и как можно больше трудиться самому. И это правило, как оно ни надоело, боюсь, тебе, таково, что оно приложимо к самому сложному, запутанному положению, в котором мы часто находимся. Во всяком положении можно стремиться к этому и всё более и более осуществлять. Никак нельзя извне, с поверхности определить свое положение. Но непременно надо изнутри, из середины, т. е. не решать: где мне лучше служить или жить, а решать: что я такое? чем я живу? какие мои отношения к людям и какие мои права я обязанности в отношении их. Ну вот, прощай. Целую тебя.

И тут мы все стали глядеть на маленького человека, стали глядеть с надеждой, нетерпеливо, торопя его и понукая, поощряя и прося…

Смотри ж, любя прочти это письмо, так же, как я писал.

Они ехали молчаВ ночной тишине,Ах, по широкойУкраинской степи…



С виду как бы совершенно спокойно повел рассказ дальше маленький человек, но все мы знали, что встреча и бой неминуемы:

Впервые опубликовано в книге: C. Л. Толстой, «Очерки былого», Гослитиздат, 1949, стр. 184—186. Датируется на основании почтовых штемпелей.

Вдруг вдали,У реки,ЗасверкалиШтыки,Это белогвардейские цепи.

Сергей Львович Толстой (1863—1947) — старший сын Л. Н. Толстого. См. т. 63, стр. 169—170.

И тут маленький человек заторопился, он пел, захлебываясь от ветра, свистящего в ушах, и дрожа от бешеной скачки:



И без страхаОтряд наскочилНа врага!..

¹ Александр Михайлович Кузминский (1845—1917), муж сестры С. А. Толстой Татьяны Андреевны, рожд. Берс. Был в то время прокурором Петербургской судебной палаты.

Теперь песня уже не гремела, она стлалась по низким волнам седого ковыля:

² [рискуя тебе не понравиться,]

Он упал на траву,Возле ногУ коняИ закрыл свои карие очи…– Ты, конёк вороной,Передай, дорогой,Что я честноПогиб за рабочих!

* 31. П. И. Бирюкову.

Слушая эту песню, я пел ее вместе со всеми и думал, что это хорошая песня, что ее не забыть никогда и что теперь пришла моя очередь ее петь. То дело давно было, в восемнадцатом году, а теперь уже сорок первый, но это все равно, пришла моя очередь, и пусть это будет не так красиво, без тонконогих быстрых лошадей и без свиста серебряной сабли, все равно я горжусь тем, что пришло время, пришла моя очередь, и я пою эту песню вместе с моим отрядом и без страха иду на врага. И, может быть, думал я, у меня когда-нибудь будет сын, и я научу его этой неумирающей песне.

1890 г. Марта 6—9. Я. П.

…Тусклая лампочка вдруг часто замигала, поезд как будто споткнулся на ходу, залязгали, набегая один на другой, буфера, и мы остановились.



Тотчас же от дверей вагона раздался негромкий, но повелительный голос:

– Выгружаться! На платформе повзводно стр-ройс-сь!

Спасибо Ругину,¹ что он предложил мне написать вам. Я всегда с любовью помню вас и говорю «аминь» от всей души к тому, что он пишет. Радуюсь тому, что вы не забросили свое писанье.² Дедушке³ оно понравилось. Начало злое выбросьте. Я чувствую себя виноватым, что не собираю вам матерьялов, и постараюсь это делать. Напр[имер], нынче в получаемом мною Сведенборгианском⁴ прекрасном журнале читаю: «Никогда еще в мире не было столько людей, проникнутых духом христианства, несмотря на то, что каждому исповеданию может казаться, что количество его последователей уменьшается».⁵ И много радостного встречаешь в этом роде. Я получаю журналы⁶ «New Christianity» сведенборг[ианский], «World\'s advanc[e] thought» полуспиритический, «Religio philosophical journal» спиритический, «Dawn», «Sоwer» христианского социализма, «Open Court», посвященный примирению науки и религии, «Ethical Record», посвященный нравственности — из религиозн[ых]. Не упоминаю еще о теозофических «Lucifer» и «Theosofical sifftings», в к[оторых] тоже есть кое-что. Некоторые из этих журналов присылаются постоянно, некоторые только несколько нумеров. Кроме этих, есть еще около десятка изданий, посвященных то вопросам всемирного мира, как «Peacemaker» и др., — то социализму. Если у вас есть кто знающий по-английски, я пришлю. Но нет. Эта работа, к[оторую] должен я сделать с дочерьми. И постараюсь. Мне всё хочется писать много; а что даст бог, не знаю. У нас дома мир и согласие всё больше и больше и с помощью любви к богу будет всем хорошо, т. е. и вам и Маше.

Один за другим мы протиснулись к выходу и попрыгали на платформу. В этой толчее и суете я потерял своих новых товарищей. Когда спрыгнул вниз, отбежал два шага в сторону и встал, озираясь по сторонам. Было здорово темно. Тучи плотно задернули небо, и в воздухе запахло крепким спиртовым запахом ночного дождя. Две-три капли, тяжелые, как монеты, упали мне на плечо.

Л. Т.



Я не знал, куда мне идти, не узнавая в этих суетящихся в темноте тенях никого из моих товарищей по вагону. Вдруг откуда-то слева донесся протяжный и требовательный голос:

Основание даты: написано во время пребывания И. Д. Ругина в Ясной Поляне 6—9 марта; в день написания письма Толстой читал журнал «New Christianity» (о чтении этого журнала 7 и 8 марта записано в Дневнике 9 марта, т. 51, стр. 24 и 26).

– Второй взвод, ко мне-е-е!



Я обрадовался этому голосу как родному и побежал к нему. У палисадника я остановился, узнав в кричащем человеке командира Бурина. Он раскинул руки и крикнул:

– Ста-а-новись!

¹ Об Иване Дмитриевиче Ругине см. прим. к письму № 76.

Я встал в строй. Дождь усилился. Послышалась команда: «Направо! За мной ша-гом арш!» – и мерное похрустыванье наших шагов. Мы обогнули палисадник, прошли позади станционного здания и снова услышали строго-заботливый голос взводного:

² См. письмо № 5 и прим. 3 к нему.

– Под ноги! Ноги!

³ Художнику Н. Н. Ге.

Впереди идущие чуть замешкались. Потом и я перепрыгнул через какой-то брус, взвод свернул вправо, прошел мимо плоских и длинных амбаров, обогнул молчаливую группу огромных ветел и вышел на мягкую, мокрую, начинающую раскисать от дождя дорогу.

⁴ Сведенборгиане — последователи шведского мистика Эммануила фон Сведенборга (Emanuel von Svedenborg, 1688—1772).

Сзади кто-то сказал:

⁵ В яснополянской библиотеке не сохранился номер журнала «New Christianity», читанный Толстым 7 и 8 марта, из которого он приводит настоящую фразу.

– Мы на фронте.

⁶ Все перечисленные далее в письме Толстого журналы, по преимуществу американские, носят религиозный и сектантский характер. Некоторые из них сохранились в яснополянской библиотеке Толстого.

6

* 32. Л. Е. Душкину.

Мы шли через темную дождливую ночь по размытой вязкой дороге, и я чувствовал, как набухает от дождя мой новенький ватник и въедливая, холодная сырость просачивается сквозь него. Лямки вещевого мешка натерли ключицы, и они ныли и саднили. Я поминутно оступался, спотыкался, терял равновесие и хватался за товарищей по шеренге, чтобы удержаться на ногах, но все это была бы ерунда, если б не ноги. Еще сегодняшним далеким утром сапоги начали свою черную работу, и они не прекращали ее ни на минуту, скребли и натирали мне своими каменными задниками пятки. Но по сравнению с теперешней болью утренние ссадины были просто пустяки. Сейчас сапоги разрушали мои ноги по-серьезному, и я понял, что мне несдобровать, что с этим делом не шутят. Я шел, не видя дороги, а ноги мои грызла страшная боль, каждую минуту я говорил себе, что не дойду, что больше уже не могу сделать ни шагу, и все-таки шел.

1890 г. Марта 15. Я. П.

Я не знаю, сколько это продолжалось, наверно, очень долго. Темнота все сгущалась, мы шли через самую толстую завесу ночи, был слышен наш недружный разрозненный шаг, и впереди иногда что-то неразборчиво выкрикивал взводный.



Наконец часа через три мы втекли в какую-то маленькую настороженную деревушку, и в рядах стало известно, что здесь мы будем ночевать.

Долго не отвечал на ваше письмо, потому что был болен. Когда получил, многое хотелось сказать вам; теперь забыл.

– Да в любом сараюшке, – говорил кому-то человек (по голосу я узнал ячменную бороду. Он шел почти рядом со мной). – Сено, солома, сухо – чего еще? Отоспимся, а там дале пойдем, к месту назначения…

Помню одно: «иго мое благо, и бремя мое легко», — иго, а не подушка, — иго и бремя. Если оно вам кажется тяжелым, то только потому, что вы представляете себе, может быть, благо при полном отсутствии ига. Оно легко, но — иго. И вы наверное узнаете это, когда проживете подольше так, как вы живете.

Я сказал голосу:

А насколько я могу судить, вы живете хорошо, и помогай вам бог.

– Я с вами пойду.



Он живо откликнулся:

Печатается по копии рукой В. Г. Черткова. Дата копии подтверждается записью в Дневнике Толстого 15 марта (см. т. 51, стр. 27).

– А то с кем же? С нами, с нами, конечно. Вон и Тележка с нами, и Лёшка, да и ты тоже. Мы вроде как своя компания. Тебе как фамилия?

Леонтий Евсеевич Душкин (1865—1898 или 1899) — слесарь-механик. Познакомился с Толстым в 1889 г.; несколько раз бывал у Толстого в Москве. См. т. 50, стр. 124.

Я ответил. Он сказал вдруг важно, и мне показалось, что я вижу в темноте Ячмень и Лен.