– ..для меня огромная честь предоставить слово президенту Соединенных Штатов Америки.

— Ну, если вы так уверены… — наконец сказал он расстроенным тоном.

Собравшиеся конгрессмены встали в едином порыве со своих неудобных стульев в зале заседаний. В первом ряду сидели члены кабинета, начальники штабов родов войск и члены Верховного суда, которые тоже встали. В ложах присутствовали гости, включая послов Саудовской Аравии и Израиля, причем послы сидели рядом – впервые за всю историю. Телевизионные камеры передавали панораму огромного зала, который на своем веку был свидетелем как славной истории, так и бесславия. Аплодисменты продолжались до тех пор, пока руки присутствующих не покраснели.

— Уверен.

— Хорошо, если вы настаиваете. — У автономника вырвалось подобие вздоха. — Кажется, мы обо всем договорились. Корабль должен быть здесь через…

Президент Фаулер положил на трибуну свои заметки и повернулся, чтобы обменяться рукопожатиями со спикером конгресса, президентом pro tempore 15Сената и своим вице-президентом Роджером Дарлингом. В охватившей зал эйфории никто не обратил внимания на то, что последним оказался Дарлинг. Затем президент обернулся, на его лице появилась улыбка и он помахал рукой, приветствуя переполненный зал. Шум усилился. Пошли в ход все жесты из репертуара Фаулера: взмахи одной рукой, двумя, руки протянуты вперед и, наконец, стиснуты над головой. Реакция зала была поистине единодушной, независимо от партийной принадлежности конгрессменов и сенаторов. Удивительно, отметил про себя Фаулер, его наиболее заклятые и громкоголосые противники в конгрессе и Сенате усердно выражали свое одобрение, и президент понимал, что их одобрение искренне. Ко всеобщему изумлению, в конгрессе все еще сохранился настоящий патриотизм. Наконец он взмахнул рукой, требуя тишины, и аплодисменты медленно стихли.

— У меня есть одно условие, — сказал Гурдже.

– Мои сограждане-американцы, я прибыл в это высокое собрание, чтобы доложить вам о недавних событиях, имевших место в Европе и на Ближнем Востоке, а также представить в Сенат Соединенных Штатов два документа с текстом договоров, которые, я надеюсь, будут одобрены вами без промедления и с энтузиазмом. – Новый взрыв аплодисментов. – Подписав эти договоры, Соединенные Штаты Америки в тесном содружестве со многими другими нациями – одни из них наши верные и старые друзья, другие – новые союзники, дружбой с которыми мы гордимся, – помогли установить мир в регионе, который стал источником мира на Земле, однако сам редко знал мир и нуждался в нем.

— Условие? — переспросил Уортил.

Поле его на мгновение стало видимым — мерцающая смесь синего, коричневого и серого.

Заглянув в историю человечества, можно проследить эволюцию человеческого духа. Весь прогресс человечества, все сверкающие путеводные огни, освещавшие наш путь от варварства к цивилизации, усилия всех великих мужчин и женщин, которые молились, мечтали, надеялись и делали все возможное для достижения этого исторического момента, завершились кульминацией, грандиозным успехом, когда мы перевернули последнюю страницу в истории конфликтов между народами. Мы сумели достичь не исходного, а заключительного момента. Мы… – громкие аплодисменты прервали речь президента. Фаулера охватило легкое раздражение – он не рассчитывал, что его прервут на этом месте. Фаулер широко улыбнулся и жестом призвал зал к молчанию.

— Тут есть один автономник по имени Маврин-Скел.

– Нам удалось достичь заключительного момента. Я счастлив сообщить вам, что Америка проложила путь к миру и справедливости. – Новые аплодисменты. – Да, Америка проложила этот славный путь, и это вполне заслуженно…

— Да, — осторожно сказал Уортил. — Мне сообщили, что эта машина временно обосновалась здесь. Так что с ним?

– Пожалуй, он немного перебарщивает? – спросила Кэти Райан.

— Его изгнали из Особых Обстоятельств — выкинули оттуда. После его появления здесь мы… успели подружиться. И я обещал, что, если у меня когда-нибудь появится малейшее влияние в Контакте, я постараюсь ему помочь. Боюсь, я приму ваше предложение играть в азад только при условии, что этот автономник будет возвращен в Особые Обстоятельства.

– Немного. – Усмехнувшись, Джек привстал с кресла и протянул руку за вином. – Именно так и должен поступать президент, крошка. Тут существуют определенные правила – как в опере. Приходится им следовать. Вдобавок это действительно крупный – черт побери, колоссальный – успех. У нас на глазах наступает мир.

Уортил помолчал несколько мгновений.

– Ты когда уезжаешь? – спросила Кэти.

– Скоро, – ответил Джек.

— Вы дали неразумное обещание, мистер Гурдже.

– Разумеется, за это нужно платить, однако история требует ответственности от тех, кто ее кует, – продолжала говорить фигурка Фаулера на экране их телевизора. – Наш долг – гарантировать мир. Мы должны послать американцев и американок для зашиты государства Израиль. Мы поклялись защищать эту маленькую мужественную страну от всех врагов.

— Признаюсь, я и мысли не допускал, что когда-нибудь получу возможность исполнить обещанное. Но вот теперь получил, и потому я должен поставить это условие.

– Что это за враги? – спросила Кэти.

— И вы не хотите взять эту машину с собой? — В голосе Уортила звучало недоумение.

– Сирия пока не слишком удовлетворена условиями договора, да и Иран тоже. Что касается Ливана – вообще-то в полном смысле слова Ливана не существует. Есть всего лишь место на карте, где гибнут люди. К тому же еще Ливия со всеми своими террористическими группировками. Так что есть еще враги, о которых следует беспокоиться. – Райан осушил бокал и пошел в кухню, чтобы снова наполнить его. Просто позор так расходовать хорошее вино, упрекнул он себя, так хлестать можно любое пойло…

— Нет. Я просто обещал поспособствовать его возвращению на службу.

– Придется пойти на финансовые жертвы, – услышал Райан голос Фаулера, когда вернулся в гостиную.

— Так-так. Вообще-то я не вправе заключать такие сделки, Жерно Гурдже. Эта машина была демилитаризована, потому что оказалась опасной и не согласилась пройти реконструкционную терапию. Я не могу принимать решения на ее счет. Тут должна поработать приемная комиссия.

– Снова растут налоги, – недовольно заметила Кэти.

— Я вынужден все же настаивать.

– А ты чего хочешь? Пятьдесят миллионов – это моя вина. Миллиардом больше, миллиардом меньше…

Уортил снова испустил что-то вроде вздоха, приподнял шаровидный контейнер, который перед тем поставил на сиденье, и, казалось, принялся изучать ровную поверхность сферы.

– А это действительно что-нибудь изменит? – спросила она.

— Я сделаю то, что зависит от меня, — сказал он с долей раздражения. — Но обещать ничего не могу. Приемные и апелляционные комиссии не любят, когда на них давят. Там сидят ужасные моралисты.

– Должно изменить. По крайней мере всем станет ясно, верят религиозные лидеры в собственные заявления или они всего лишь пустозвоны. Мы сделали так, милая, что заманили их в их же собственную ловушку… Им придется сделать переоценку своих принципов, крошка, – произнес Джек после недолгого раздумья. – Они будут вынуждены действовать в соответствии со своими убеждениями, иначе разоблачат себя как шарлатаны.

– Ты думаешь…

— Я должен выполнить свои обязательства перед Маврин-Скелом, — тихо сказал Гурдже. — Я не могу отправиться в путь, дав ему повод говорить, будто я не пытался помочь.

– Я не считаю их шарлатанами. Мне кажется, они верят в то, о чем всегда говорят. У них нет другого выхода.

Автономник контакта, казалось, не услышал его слов, но спустя какое-то время сказал:

– Значит, у тебя скоро не останется работы? Джек услышал в голосе жены нотку надежды.

— Гм, что ж, посмотрим, что я смогу сделать.

– Этого я не знаю.

Подземный автомобиль бесшумно и быстро летел по обратной стороне мира.

После речи президента начались прения. Против Фаулера выступил раввин Соломон Мендель, престарелый житель Нью-Йорка, один из самых страстных – некоторые утверждали, даже яростных – защитников Израиля. Как ни странно, он ни разу там не был. Джек не знал почему и напомнил себе, что это нужно выяснить. Мендель стоял во главе небольшого, но весьма действенного израильского лобби в Америке. Лишь он единственный, или почти единственный, выразил одобрение – если не одобрение, то понимание – расстрела на Храмовой горе. На голове раввина была ермолка, а борода ниспадала на изрядно помятый костюм.



— За Гурдже, великого игрока и великого человека!

– Это – предательство государства Израиль, – произнес он в ответ на первый вопрос. К удивлению Джека, Мендель говорил спокойно и убедительно. – Вынудив Израиль покинуть свои законные владения, Соединенные Штаты отняли у еврейского народа его историческое право на землю предков и поставили под угрозу безопасность страны. Граждан Израиля будут выгонять из своих домов силой оружия – точно так же, как это было пятьдесят лет назад, – зловеще закончил он.

– Одну минуту! – взволнованно воскликнул другой участник дебатов.

Хаффлис стоял на перилах в конце террасы, над километровой бездной, с бутылкой в одной руке и дымящейся наркочашей — в другой. За каменным столом собрались те, кто пришел проститься с Гурдже. Было объявлено, что он убывает завтра утром к туманностям на ВСК «Маленький негодник», чтобы выступить представителем Культуры на Всегалактических Играх, блистательном сборе игроков, организуемом приблизительно каждые двадцать четыре года в Малой туманности Всегалактической Меритократией.

– Господи, с какой страстью они выступают, – заметил Джек.

Гурдже и в самом деле был приглашен на этот турнир, как приглашали его прежде на несколько тысяч других соревнований и сборов различного масштаба и сложности, проводящихся ежегодно внутри Культуры либо за ее пределами. Он ответил отказом на это приглашение, как и на все остальные, но теперь пошел слух, что он передумал и отправится туда играть за Культуру. Следующие игры должны были пройти через три с половиной года, и нелегко было объяснить, зачем срываться с места вот так сразу, но Контакт потрудился составить расписание мероприятий и даже прибег к неприкрытой лжи, чтобы у простого любопытствующего создалось впечатление, будто «Маленький негодник» — единственная для Гурдже возможность успеть к долгой официальной регистрации и квалификационным состязаниям.

– Моя семья погибла во время Холокоста, – сказал Мендель тем же спокойным голосом. – Весь смысл существования государства заключается в том, чтобы обеспечить евреев кровом над головой и безопасностью.

— Ваше здоровье! — Хаффлис закинул голову, приложив бутылку к губам.

– Но президент посылает американские войска…

Все сидящие за огромным столом присоединились к нему, поднося к губам чаши, бокалы, кубки, кружки десятков разновидностей. Хаффлис отодвигался все дальше и дальше на своих каблуках, осушая бутылку. Некоторые предупредительно закричали, другие стали кидать в него кусочки еды. Он успел поставить бутылку и протереть влажные от вина губы, после чего потерял равновесие и рухнул через перила вниз.

– Мы посылали американские войска во Вьетнам, – напомнил раввин Мендель. – И тоже давали обещания и заключали договор. Израиль будет чувствовать себя в безопасности лишь в пределах границ, которые можно защищать, под прикрытием своих собственных войск. Америка силой принудила Израиль принять условия этого договора. Фаулер прекратил поставки военного снаряжения, необходимого для обороны Израиля, чтобы \"дать понять\" израильтянам, что от них требуется. Таким образом Израилю \"дали понять\" и там поняли: или принимайте наши условия, или поставки прекратятся совсем. Вот что произошло на самом деле. Я могу доказать это и готов выступить перед сенатским комитетом по иностранным делам с доказательствами.

— Оп-па, — послышался приглушенный голос Хаффлиса.

– Так-так, – пробормотал Джек.

Двое из младших его детей, игравшие в три наперстка с глубоко озадаченным стиглианским нумератором, подошли к перилам и затащили пьяного родителя, подхваченного полем безопасности, назад. Он нетвердыми шагами со смехом поплелся по террасе к своему месту.

– Скотт Адлер, заместитель государственного секретаря, лично передал это требование президента, а Джон Райан, заместитель директора ЦРУ, отправился в Саудовскую Аравию. Райан обещал королю, что Америка усмирит Израиль. Ну это Райан, но как мог Адлер, еврей, поступить так… – Мендель недоумевающе покачал головой.

Гурдже сидел между профессором Борулал и одной из своих прежних пассий — Воссл Чу, которая когда-то увлекалась ковкой и плавкой. Она прибыла из Ромбри, что на противоположной от Геванта стороне Чиарка. Среди гостей, плотно сидящих за столом, было не меньше десяти прежних его любовниц. Гурдже спрашивал себя — и не находил ответа: есть ли скрытый смысл в том, что за последние годы шесть из них решили сменить пол на мужской?

– У этого Менделя отличные источники информации.

Гурдже напивался вместе со всеми остальными, как это было принято на подобных вечеринках. Хаффлис обещал не делать с Гурдже того, что сделали с их общим другом несколько лет назад. Молодого человека пригласили в Контакт, и Хаффлис устроил вечеринку в его честь. К концу вечера молодого человека раздели донага и сбросили вниз через перила… но оказалось, что поле безопасности было отключено. Новый рекрут Контакта пролетел девятьсот метров (из них шестьсот с пустым желудком), прежде чем три из автономников Хаффлиса, находившихся поблизости на всякий случай, спокойно поднялись из леса внизу, подхватили падающего и вернули наверх.

– Это на самом деле так? – спросила Кэти.

– Не совсем, но то, чем мы занимались, должно было остаться в тайне. Никто не должен был знать, что я уезжал из страны.

(Разоруженный) Универсальный Наступательный Корабль «Фактор сдерживания» прибыл к Икроху в этот же день немногим раньше. Гурдже спустился в транзитную галерею, чтобы его осмотреть. Судно имело около трети километра в длину, хищную и простую форму: разрисованный нос, три удлиненных блистера, ведущие в носовую часть и похожие на фонари огромного самолета, и еще пять мощных блистеров вокруг суженной части корабля. Корма судна была тупой и плоской. Корабль поздоровался, сообщил, что прибыл, дабы доставить Гурдже на ВСК «Маленький негодник», и спросил, нет ли у него ограничений в еде.

– Я знала, что тебя не было в Америке.

Борулал шлепнула его по спине:

– Но не подозревала, куда я отправился. Впрочем, это не имеет значения. Он пошумит-пошумит, тем дело и кончится.

— Нам будет не хватать вас, Гурдже.

— И мне тоже, — взволнованный, отозвался Гурдже; его качнуло.

* * *

Он спрашивал себя, когда настанет время кидать за перила бумажные фонарики, чтобы пустить их вплавь в дождевой лес. Освещение за водопадом было включено вдоль всего утеса, и кочующий дирижабль — вероятно, с экипажем из болельщиков — встал на якорь чуть выше Тронце и поодаль от него, обещая позднее фейерверк. Гурдже был тронут таким проявлением уважения и любви.

Демонстрации начались на другой день. Это было их козырем, их последней ставкой. Руководителями являлись два русских еврея, которым лишь недавно разрешили выехать из страны, не испытывавшей к ним особо теплых чувств. После прибытия на свою настоящую родину они поселились на Западном берегу, в той части Палестины, которую отняли у Иордании силой оружия в результате Шестидневной войны 1967 года. Их многоквартирный сборный дом с комнатами, крошечными по американским стандартам, но невероятно роскошными по русским, стоял на одном из сотен скалистых склонов, усеявших регион. Обстановка была для них незнакомой и новой, но здесь их дом, а за дом борются, его защищают. Сын Анатолия – теперь он звал себя Натаном – стал офицером в израильской армии. Ту же стезю выбрала и дочь Давида. Еще недавно приезд в Израиль казался им настоящим спасением – и вот они снова должны покидать свои дома? Их жизни были полны потрясений, и это новое потрясение переполнило чашу.

— Гурдже, — сказал Хамлис.

Гурдже повернулся, не выпуская бокала, к старому автономнику, и тот вложил ему в руку маленький пакет:

Весь многоквартирный дом был населен выходцами из России, и для Анаголия и Давиды не составило труда создать хорошо организованный коллектив. Они призвали на помощь ортодоксального раввина – его пришлось пригласить со стороны, потому что в их доме не было представителя культа, – чтобы обеспечить духовное руководство, и начали марш к кнессету. Впереди несли флаги и священную тору. Даже в такой маленькой стране на это потребовалось время, но подобный марш неминуемо привлек внимание средств массовой информации. К тому моменту, когда потные и усталые демонстранты прибыли к своей цели, весь мир узнал об их походе и его причинах.

— Подарок.

Гурдже посмотрел на то, что было у него в руке, — бумажный сверток, обернутый ленточкой.

— Просто старая традиция, — объяснил Хамлис. — Откроете, когда будете уже в пути.

Израильский кнессет не является самым степенным и уравновешенным из всех парламентов мира. В его состав входят мужчины и женщины самых разных политических ориентации – от ультраправых до крайне левых, причем для умеренных депутатов места почти не остается. Там часто говорят на повышенных тонах, стучат и размахивают кулаками. Все это происходит под черно-белой фотографией Теодора Герцля, австрийца, который в середине девятнадцатого века увидел идеал сионизма в создании надежного прибежища, родного дома для его оскорбленных и униженных соотечественников. Страсти парламентских дебатов заходили временами так далеко, что многие наблюдатели удивлялись, как в стране, где почти все являются армейскими резервистами и, следовательно, хранят автоматическое оружие в собственных шкафах, никто из депутатов кнессета еще не прошит оглушительной очередью прямо в своем кресле. Интересно, что подумал бы сам Теодор Герцль при виде такого ожесточения? Проклятием Израиля являлась не излишняя оживленность дебатов, а то, что правительство без конца раскалывалось на враждующие стороны по самым разным вопросам, как политическим, так и религиозным. Почти каждая религиозная группировка имела свой участок территории, а следовательно, свое представительство в парламенте. Даже французский конвент по сравнению с кнессетом выглядел бы вполне умеренным и организованным, в результате на протяжении целого поколения у Израиля не было прочного правительства с последовательной государственной политикой.

— Спасибо, — сказал Гурдже, неторопливо кивая. Он сунул подарок в карман пиджака, а потом сделал то, что редко делал с автономниками, — обнял поле старой машины и сказал: — Спасибо, огромное вам спасибо.

Ночь сгущалась. Короткий ливень чуть не погасил угли в центре стола, и Хаффлис приказал автономникам-слугам принести спирт. Все принялись развлекаться, брызгая спиртом на угли, чтобы те вспыхивали голубым пламенем, которое уничтожило половину бумажных фонариков, обуглило лозу ночных цветков, прожгло множество дырок в платьях и подпалило шкурку стиглианского нумератора. В горах над озером сверкнула молния, и водопад, подсвеченный и сказочный, просиял; фейерверк с дирижаблей сорвал аплодисменты, и в ответ повсюду над Тронце тоже распустились фейерверки, появились лазерные облака. Гурдже голым сбросили в озеро, но дети Хаффлиса, подняв тучи брызг, вытащили его оттуда.

Демонстранты, к которым присоединилось много сторонников, прибыли на площадь за час до начала дебатов по ратификации договоров. Уже представлялось вероятным – более чем вероятным, – что правительство падет, собравшиеся послали своих представителей к тем депутатам кнессета, кого им удалось найти. Депутаты, принявшие точку зрения демонстрантов, выходили из здания кнессета и в зажигательных речах отвергали договоры.

Проснулся он в кровати Борулал, в университете, немного спустя после рассвета — и поспешил ускользнуть пораньше.

* * *



– Это мне не нравится. – Лиз Эллиот в своем кабинете наблюдала за экраном телевизора. Политический шторм, который разразился в Израиле, оказался намного мощнее, чем она ожидала, и Эллиот вызвала к себе Райана для оценки создавшейся ситуации.

Он оглядел комнату. Ранний утренний свет затопил окрестности Икроха, просочился в гостиную через окна, выходящие на фьорд, и через противоположные окна высветил луга на горных склонах. Птицы наполнили щебетом прохладный неподвижный воздух.

– Что делать, – согласился заместитель директора ЦРУ, – такие эмоции нам не подвластны. Не так ли?

Ни брать, ни упаковывать больше было нечего. Гурдже отослал автономников-слуг с огромным чемоданом одежды прошлым вечером, а теперь недоумевал — для чего? На военном корабле часто переодеваться будет не к чему, а когда он окажется на ВСК, то сможет заказать все, что душа пожелает. Он взял несколько дорогих ему украшений и велел дому сделать копии с его картин и кинокартин и загрузить их в память «Ограничивающего фактора». В последнюю очередь он сжег письмо, которое хотел оставить у Борулал, и раскидал кочергой пепел в камине, превратив его в прах. Больше не осталось ничего.

– Весьма полезный совет, Райан! – На столе советника по национальной безопасности лежали материалы опроса общественного мнения. Наиболее уважаемая израильская фирма, занимающаяся такими опросами, узнала мнение пяти тысяч человек и пришла к выводу, что 38 процентов всех опрошенных поддерживают договор, 41 процент выступает против него и 21 колеблется. Эти цифры более или менее отражали расклад сил в кнессете, где правое крыло по числу депутатов несколько превосходило левое, а умеренный центр постоянно раскалывался на небольшие группы, каждая из которых ожидала более выгодного предложения от той или другой стороны, чтобы присоединиться к ней и таким образом повысить свой политический вес.

— Готовы? — спросил Уортил.

– Скотт Адлер объяснил ситуацию несколько недель назад. Приступая к переговорам о заключении договора, мы знали, что израильское правительство неустойчиво. Бог мой, а когда за последние двадцать лет оно было устойчивым?

— Да, — сказал Гурдже. Голова была ясной и больше не болела, но он чувствовал усталость и знал, что будет хорошо спать ночью. — Он уже здесь?

– Но если премьер-министр не сумеет убедить…

– Тогда придется приступить к осуществлению плана \"Б\". Ты хотела оказать давление на их правительство, правда? Такая возможность еще представится. – И все-таки подобное положение никто не рассматривал серьезно, подумал Райан. Однако суть проблемы заключалась в том, что даже самое подробное изучение этого вопроса ничем бы не помогло. Израильское правительство было образцом анархии на протяжении последних двадцати лет. При заключении договора исходили из предположения, что, когда договор станет свершившимся фактом, кнессет будет вынужден ратифицировать его. При этом не поинтересовались мнением Райана, хотя он и был в общем согласен с такой оценкой.

— На пути сюда.

– Политический советник посольства утверждает, что баланс власти может оказаться в руках маленькой партии, находящейся под влиянием нашего \"друга\" Менделя, – заметила Эллиот, пытаясь казаться спокойной.

– Вполне возможно, – согласился Райан.

Они ждали Маврин-Скела. Ему сообщили, что его заявление принято и, скорее всего, он из уважения к Гурдже будет возвращен в ОО. Маврин-Скел подтвердил получение, но лично не появился, известив, что встретится с ними после отбытия Гурдже.

– Но это абсурд! – взвизгнула Эллиот. – Этот старый пердун даже не бывал там…

– Это у него религиозный бзик. Я проверил. Он отказывается ехать в Израиль до прихода Мессии.

Гурдже сел, дожидаясь его.

– Господи! – Советник по национальной безопасности была потрясена.

– Совершенно точно. Ты права. – Райан засмеялся и был удостоен разъяренного взгляда. – Послушай, Лиз, у него есть право на собственные религиозные убеждения. Нам может казаться, что он слегка чокнутый, но конституция требует, чтобы мы проявляли к таким, как он, терпимость и уважение. Именно так мы живем в этой стране, ясно?

За несколько минут до назначенного времени отправки маленький автономник появился — спустился по каминной трубе и завис над пустой решеткой.

Эллиот, словно угрожая, махнула рукой в сторону телевизора.

— Маврин-Скел, — сказал Уортил. — Успели-таки.

– Но этот безумный раввин мешает нам! Неужели нельзя сделать что-нибудь?

— Кажется, меня снова призывают на службу, — подал голос тот.

– Что, например? – спросил Джек спокойно. Он заметил, что в ее поведении появилось что-то кроме паники.

— Верно, — добродушно подтвердил Уортил.

– Не знаю – что-нибудь… – Эллиот не договорила, предоставив гостю делать свои выводы.

— Хорошо. Уверен, что мой друг НКОД «Дипломатия канонерок» будет с интересом следить за моей карьерой.

Райан подался вперед и подождал, пока ее внимание сосредоточится на нем.

— Конечно. Очень на это надеюсь.

– Вы ищете исторический прецедент, доктор Эллиот, который сводится к одному: \"Неужели никто не избавит меня от этого священнослужителя, с которым столько хлопот?\". Но если вы намерены сказать мне что-то, давайте будем говорить прямо и откровенно. Согласны? Значит, вы предлагаете вмешаться в деятельность парламента дружественной демократической страны? Или настаиваете, чтобы мы совершили что-то незаконное на территории Соединенных Штатов Америки? – Он замолчал, и ее глаза сузились. – Я не допущу ни первого, ни второго, доктор Эллиот. Предоставим им самим возможность решать. Если вам всего лишь пришла в голову мысль – просто мысль – оказать воздействие на ход демократических процессов в Израиле и я буду уверен в этом, президент получит мое заявление об отставке так скоро, как только я успею его привезти. А по поводу высказанного вами пожелания как-то повредить этому старому раввину из Нью-Йорка, хочу напомнить, что подобное пожелание подпадает под два, не меньше, законодательных акта о заговоре. Мой долг как рядового гражданина Соединенных Штатов – уж не говоря о правительственном чиновнике – состоит в том, чтобы немедленно сообщить о своих подозрениях соответствующим административным органам. Лицо Эллиот исказилось от ярости.

Поле Маврин-Скела засияло оранжево-красным. Он подплыл к Гурдже, его серое тело ярко засветилось, все поля исчезли в ярком солнечном свете.

– Черт побери! Я не говорила ничего подобного…

— Спасибо, — сказал он Гурдже. — Хорошего вам пути и много удачи.

Гурдже сел на диван и посмотрел на маленькую машину. Он придумал несколько разных ответов, но в итоге не сказал ни слова. Вместо этого он поднялся, разгладил на себе пиджак, посмотрел на Уортила и сказал:

– Вы попали в самую опасную ловушку, куда легко попасться, состоя на правительственной службе, мадам. Вам начало казаться, что ваше стремление улучшить мир является более важным, чем те принципы, на которых основывается деятельность нашего правительства. Я не в силах помешать вам лелеять подобные мысли, но могу вас заверить, что моя организация, пока я состою в ней, не будет принимать в их осуществлении никакого участия. – Райан понимал, что его слова сродни лекции, но он был убежден, что Эллиот нуждалась в ней.

— Ну, я, пожалуй, готов.

– Я никогда такого не говорила! Чепуха, подумал Райан.

Маврин-Скел смотрел, как они выходят из комнаты, но не попытался двинуться вслед за ними.

– Хорошо, вы не говорили и не думали ничего подобного. Я ошибся, Прошу прощения. Дадим израильтянам самим решить, ратифицировать этот договор или нет. У них демократическое правительство. Они имеют право сами решать свою судьбу. У нас тоже есть право подтолкнуть их в правильном направлении, напомнить, что уровень нашей помощи зависит от их согласия ратифицировать соглашение, однако мы не имеем права непосредственно вмешиваться в процесс управления их страной. Существуют границы, которые нельзя пересекать, даже если вы являетесь членом правительства США.

Гурдже поднялся на борт «Фактора сдерживания».

Советник по национальной безопасности заставила себя улыбнуться.

– Я с интересом выслушала вашу точку зрения на то, как правильно проводить государственную политику, доктор Райан. Вы свободны.

Уортил показал ему три громадные игровые доски, установленные в трех выступах эффектора в сужающейся части корабля, провел его в модуль, размещенный в четвертом блистере, продемонстрировал бассейн, добавленный строителями в пятом, — за такой короткий срок они ничего больше не успели придумать, но оставлять блистер пустым не хотели. Три эффектора в носовой части были оставлены, но отключены: их должны были демонтировать после того, как «Фактор сдерживания» причалит к «Маленькому негоднику». Уортил провел Гурдже по жилой части, которая показалась тому вполне приемлемой.

– Благодарю вас, доктор Эллиот. Между прочим, если хотите знать мое мнение, нужно дать событиям идти своим чередом. Договор будет ратифицирован, несмотря на то что вы видите на экране.

Время старта подошло на удивление быстро, и Гурдже попрощался с автономником Контакта. Он уселся в пассажирском отсеке, глядя, как маленький автономник парит в коридоре тамбура, а потом велел экрану перед собой переключиться на наружный вид. Гармошка, соединявшая корабль с транзитной галереей Икроха, сжалась, и длинная труба внутреннего корпуса корабля вошла внутрь.

– Почему? – Эллиот взяла себя в руки, и ее голос был почти спокойным, хотя внутри все бурлило.

Потом, внезапно и совсем бесшумно, основание плиты на экране сузилось и исчезло. Корабль стал набирать скорость, плита слилась с тремя другими плитами на этой стороне орбиталища и стала частью единственной жирной линии, потом линия быстро уменьшилась до точки, и за ней ярко сверкнула звезда системы Чиарк. Свет этой звезды стал быстро тускнеть и съеживаться, и Гурдже понял, что он уже на пути к империи Азад.

– Объективно говоря, эти соглашения полезны для Израиля. Население поймет это, как только успеет переварить информацию, и сообщит об этом своим представителям. Израиль все-таки остается демократической страной, а демократы, как правило, находят разумный выход. Об этом свидетельствует история. Демократический строй приобрел такую популярность в мире, потому что он действенен. Если мы ударимся в панику и предпримем поспешные шаги, ситуация только усложнится. Но стоит дать демократическому процессу свободу, и произойдет, по-видимому, разумное разрешение проблемы.

– По-видимому?

– В жизни нет гарантий, существуют одни вероятности, – объяснил Райан. Ну почему никто не понимает этого? – подумал он. – Но наше вмешательство приведет к неудаче с большей вероятностью, чем бездействие. Зачастую лучше всего воздержаться от действий. Это именно такой случай. Еще раз повторяю: на мой взгляд, нужно дать возможность их системе проявить себя.

– Благодарю за оценку ситуации, – она отвернулась.

– Как всегда, я делаю это с удовольствием.

Эллиот подождала, пока не захлопнулась дверь, и только потом села.

– Я прикончу тебя, заносчивый мерзавец! – пообещала она.

* * *

Райан сел в свой автомобиль у западного въезда в Белый дом. На этот раз ты зашел слишком далеко, приятель, сказал он себе.

Нет, ты поступил правильно. Она начала думать, что ей все дозволено, и нужно было вовремя остановить ее, пусть даже резко.

Для члена правительства такие мысли были исключительно опасными. Райан уже не раз встречался с подобным. В Вашингтоне, округ Колумбия, с людьми происходят ужасные перемены. Они приезжают сюда полные идеалов, и эти высокие мысли растворяются в сырой и туманной атмосфере города. Некоторые обвиняют в этом систему власти. По мнению Райана, это было одним из проявлений загрязнения окружающей среды. Сама атмосфера Baшингтона разъедает душу.

Что же делает тебя невосприимчивым, Джек?

Райан задумался, не замечая вопросительного взгляда Кларка зеркале заднего обзора. Автомобиль мчался в сторону Потомака. До сих пор он оказывался невосприимчивым, потому что никогда не уступал, ни единого раза. Неужели не уступал? Ведь были вещи, которые он мог бы сделать по-другому. А были такие, что в действительности не работали так, как ему хотелось.

Нет, ты ничем не отличаешься от других. Просто думаешь, что ты другой.

Но пока я смотрю в лицо такому вопросу и ответам на него, я в безопасности.

Точно.

* * *

– Итак?

– Я могу сделать многое, – ответил Госн. – Но не в одиночку. Мне нужна помощь.

– И безопасность?

– Это – важный вопрос. Мне нужно серьезно оценить все возможности. Пока мне известны только мои потребности. Я знаю, что мне все-таки кое в чем понадобится помощь.

– В чем именно? – спросил командир.

– С взрывчатым веществом.

– Но ведь ты сам эксперт в этой области, – возразил Куати.

– Для осуществления этой задачи, командир, потребуется особая точность, какой раньше не требовалось. Здесь нельзя использовать обычную пластиковую взрывчатку, в частности именно потому, что она пластиковая – меняет форму. Разрывные блоки, используемые в бомбе, должны быть твердыми, как камень, их формы нужно рассчитать до тысячной доли миллиметра, а сами очертания рассчитываются математически. Я могу овладеть теорией, но на это уйдут месяцы. Мне хотелось бы лучше потратить время на переработку ядерного заряда.., и…

– Да?

– Мне кажется, я могу улучшить бомбу, командир.

– Улучшить? Каким образом?

– Если мои первоначальные расчеты верны, этот тип атомной бомбы можно превратить из взрывного устройства в спусковой механизм.

– Спусковой механизм чего? – спросил Куати..

– Термоядерной бомбы, Исмаил, или, как ее еще называют, водородной. В ней используется реакция синтеза. Мощность заряда увеличится в десять раз, может быть даже в сто. Мы сумеем уничтожить Израиль – по крайней мере большую его часть.

Командир помолчал несколько секунд, обдумывая полученную информацию. Затем он заговорил тихо, почти шепотом:

– Итак, тебе нужна помощь. Где лучше всего найти ее?

– У Гюнтера должны остаться в Германии ценные контакты\"

Если ему можно доверять, – добавил Госн.

– Я думал об этом. На Гюнтера можно положиться. – Куати объяснил почему.

– Ты уверен, что это правда? – спросил Госн. – Как и ты, я не верю в случайные совпадения, командир.

– Я видел фотографию в немецкой газете. Она показалась мне подлинной. – Германская бульварная газета сумела достать выразительную черно-белую фотографию, на которой были видны последствия смерти от повешения во всем своем кошмарном \"великолепии\". Главным доводом в пользу публикации оказалось то, что Петра на фотографии обнажена выше пояса. Нельзя отказать германским мужчинам в столь пикантном зрелище, как смерть убийцы и террористки, особенно если принять во внимание, что одного из них эта женщина кастрировала.

– Наша проблема в том, что нужно свести до минимума количество людей, посвященных в, эту тайну, иначе – извини меня, Исмаил.

– Однако нам понадобится помощь. Да, я понимаю это. – Куати улыбнулся. – Ты совершенно прав. Надо обсудить эти планы с нашим другом. Ты намерен взорвать бомбу в Израиле?

– А где еще? Не мне заниматься такими планами, но мне кажется…

– Я пока не думал об этом. Будем действовать постепенно и не спеша, Ибрагим. Когда ты едешь в Израиль?

– На следующей неделе.

– Подождем результатов обсуждения договора. – Куати задумался. – Хорошо, принимайся за работу. С этим нельзя торопиться. Сначала ты должен определить свои потребности. Потом мы постараемся удовлетворить их в самом безопасном месте, которое я сумею отыскать.

* * *

Казалось, на это потребуется целая вечность, однако вечность в политике может быть периодом от пяти минут до пяти лет. В данном случае не прошло и трех дней, как развернулись важные события. На площадь перед кнессетом пришло еще пятьдесят тысяч демонстрантов. С ветеранами израильских войн во главе они поддерживали ратификацию договоров. Раздавались выкрики, демонстранты размахивали кулаками, однако стычек на этот раз не произошло – полиция сумела разделить взволнованные стороны. Кончилось тем, что они старались перекричать друг друга.

Кабинет министров снова собрался на закрытое заседание, игнорируя шум за окнами и в то же время прислушиваясь к нему. Во время обсуждения на удивление тихо вел себя министр обороны. В ответ на запрос он признал, что дополнительные поставки вооружения будут как нельзя кстати: еще сорок восемь истребителей-бомбардировщиков Ф-16, боевые машины пехоты М-2/3 \"Брэдли\", противотанковые ракетные снаряды \"Хеллфайр\", а также доступ к принципиально новым танковым орудиям, разработанным американскими инженерами, которые совершают революцию в артиллерийской технологии. Американцы берут на себя основную часть расходов по строительству новой высокотехнологической базы в пустыне Негев, похожей на их собственный национальный тренировочный центр в Форт-Ирвине, Калифорния, где подразделения Десятого кавалерийского полка ведут непрерывную подготовку в качестве силы, противостоящей израильским частям. Министр обороны знал, какое воздействие оказывает на американскую армию этот НТЦ, – сейчас армия США находилась на пике боевой подготовки и армейского профессионализма после окончания второй мировой войны. По его мнению, после переоснащения новым вооружением и создания тренировочного центра мощь оборонительных сил Израиля вырастет на пятьдесят процентов. К этому он прибавил авиакрыло американских Ф-16 и механизированный полк. Обе части, как это было оговорено в секретном протоколе к Ватиканскому договору, переходили под израильское командование в случае чрезвычайной ситуации – причем эту ситуацию определял сам Израиль. Как указал министр иностранных дел, подобное не имело прецедента в американской истории.

– Итак, в результате заключения договоров национальная безопасность Израиля укрепится или ослабнет? – спросил премьер-министр.

– До некоторой степени укрепится, – был вынужден признать министр обороны.

– И ты готов заявить об этом?

Министр обороны задумался, его глаза встретились с глазами мужчины, что сидел во главе стола. \"А ты поддержишь меня, когда я захочу стать премьер-министром?\" – говорил его взгляд.

Премьер-министр кивнул.

– Я обращусь к демонстрантам. Эти договоры не повредят нам.

Его речь не успокоила всех, однако после ее окончания треть демонстрантов, выступавших против договоров, ушла с площади. Умеренные депутаты кнессета, чья поддержка была критически важной при голосовании, посоветовались со своей совестью и приняли решение. Соглашения получили одобрение и были ратифицированы большинством в несколько голосов. Еще до того, как Сенат Соединенных Штатов успел пропустить договоры через комитеты по делам вооруженных сил и иностранных дел, началось их осуществление.

Глава 11

Робосолдаты

От них не требовалось походить на людей. Все швейцарские гвардейцы были ростом за 185 сантиметров и весили больше восьмидесяти пяти килограммов, что в американских единицах измерения равнялось соответственно шести футам одному дюйму и ста девяноста фунтам. Их физическая подготовка была исключительной. В лагере гвардейцев, расположенном за пределами города в зданиях, еще две, недели назад принадлежавших израильским поселенцам, находился превосходно оборудованный гимнастический зал, и швейцарские гвардейцы проводили в нем немало времени, тренируясь с тяжестями и на самых совершенных силовых аппаратах, так что походили теперь на могучих атлетов. На обнаженных до локтя руках под уже загоревшей кожей, покрытой выцветшими на солнце светлыми волосами, играли мускулы. У большинства были голубые глаза, прикрытые от яркого света темными очками у офицеров и дымчатыми лексановыми козырьками у солдат.

Гвардейцы надевали для дежурства масккомбинезоны, рисунок на которых представлял собой странную комбинацию черно-белых пятен на разнооттеночном сером фоне, что делало гвардейцев незаметными среди камней и белой штукатурки иерусалимских зданий, особенно ночью. Их сапоги были такого же цвета, как и комбинезоны, резко отличаясь от начищенных до блеска сапог солдат, готовящихся к параду. Изготовленные из кевлара шлемы покрывала ткань с аналогичным рисунком. Поверх комбинезонов надевались бронежилеты американского образца, которые увеличивали и без того пугающие размеры гвардейцев, а уже на бронежилетах были ремни для снаряжения и боезапаса. Каждый солдат имел на вооружении четыре осколочные и две дымовые гранаты, сумки с патронами, пакет для оказания первой помощи и литровую флягу с водой. Общий вес снаряжения составлял двенадцать килограммов.

Они патрулировали по городу группами в пять человек – четыре солдата и сержант. У каждого был автомат \"СИГ\" швейцарского производства, причем двое из пяти были оснащены гранатометами, закрепленными под стволом. Сержант был вооружен также и пистолетом, а двое солдат несли приемопередатчики. Каждый из дюжины таких патрулей поддерживал друг с другом связь по радио, и регулярно проводились учения по совместным действиям.

Таким образом, в Иерусалиме постоянно несли патрульную службу двенадцать групп по пять вооруженных гвардейцев в каждой. Половина из этих групп несла службу пешим строем, а половина передвигалась, медленно и угрожающе, на американских боевых автомобилях. Эти автомобили представляли собой всего лишь большие \"джипы\", оснащенные крупнокалиберным пулеметом на вращающейся станине или шестиствольными автоматами. Снаружи \"джипы\" были снабжены броней из кевлара, защищающей гвардейцев от случайных пуль. Услышав хриплый рев гудка, ставшего знакомым местному населению, все спешили уступить дорогу.

На командном пункте стояло несколько бронетранспортеров, изготовленных в Англии, настолько больших, что они с трудом разворачивались на улицах древнего города. Там же постоянно нес дежурство взвод быстрого реагирования под командой капитана. Его солдаты имели на вооружении тяжелое оружие вроде шведских безоткатных орудий \"Карл-Густав М-2\", снаряды которых пробивали дыры в любых зданиях. Взвод быстрого реагирования в свою очередь мог вызвать на помощь группы саперов, в распоряжении которых имелось большое количество взрывчатых веществ. Эти подрывники проводили на виду у всех тренировки, взрывая здания, покинутые израильтянами. Фактически весь полк использовал такие здания для учений, причем никому не возбранялось наблюдать за ними с безопасного расстояния в несколько сотен метров. Более того, эти учения быстро превращались в зрелище, любимое туристами. Арабские торговцы уже продавали майки с надписями вроде \"РОБОСОЛДАТЫ!\" всем, кому они нравились. Коммерческая жилка предпринимателей приносила немалые доходы.

Швейцарские гвардейцы никогда не улыбались, не отвечали на попытки завязать разговор – впрочем, это качество было у них врожденным. Журналисты могли побеседовать с командиром полка, полковником Жаком Швиндлером. Иногда им разрешали встретиться и с рядовыми солдатами – в казарме или во время учений, но никогда не допускались разговоры с патрулями. Разумеется, невозможно было запретить все контакты гвардейцев с местным населением. Солдаты овладели начатками арабского языка; им, однако, было достаточно английского для разговоров с остальными. Временами им приходилось накладывать штрафы за нарушение правил движения, хотя это входило в обязанности местной полиции, которая формировалась с помощью израильтян, постепенно уступающих свое место. Еще реже гвардейцы усмиряли уличных драчунов или других нарушителей общественного порядка. Обычно появления пяти вооруженных солдат было достаточно, чтобы воцарилась тишина, полная уважения и покорности. Задачей швейцарских гвардейцев являлось устрашение, и понадобилось всего несколько дней для достижения этой цели – жители поняли, насколько решительно солдаты выполняли свои обязанности. В то же время эффективность гвардейцев зависела больше всего не от физического воздействия.

На правом плече у каждого из них виднелась нашивка, исполненная в виде щита. В центре щита – белый крест на красном фоне – герб Швейцарии, родины солдат. Кроме того, на нашивках можно было встретить звезду и полумесяц ислама, шестиконечную звезду Давида – символ Израиля, а также христианский крест. Существовало три варианта нашивки и на каждом было уделено место соответствующей религиозной эмблеме, так что все три религии имели равную возможность оказаться на плече солдата. Все знали, что нашивки раздавали гвардейцам совершенно произвольно, и символика означала, что швейцарский флаг охранял в равной мере все религии.

Гвардейцы всегда подчинялись религиозным авторитетам. Полковник Швиндлер ежедневно встречался с тремя духовными деятелями, стоящими во главе города. Считалось, что лишь они определяли политику в Иерусалиме, однако Швиндлер был умным и проницательным человеком, так что его предложения с самого начала принимались во внимание имамом, раввином и патриархом. Кроме того, Швиндлер посетил все столицы на Ближнем Востоке. Швейцарское правительство сделало удачный выбор – он по праву считался лучшим полковником их армии. Скрупулезно честный и справедливый человек, Швиндлер приобрел завидную репутацию. На стене в его кабинете уже висел золотой меч, подарок от короля Саудовской Аравии. Не менее драгоценный жеребец разместился в импровизированной конюшне в лагере полка – Швиндлер не умел ездить верхом.

Именно тройка религиозных деятелей управляла городом. Они оказались еще более умелыми, чем на это могли надеяться. Избранные на эту должность за свою набожность и эрудицию, они сразу произвели друг на друга благоприятное впечатление. Была достигнута договоренность, что каждую неделю будет проводиться богослужение, посвященное поочередно каждой религии, и на нем будут присутствовать остальные двое – не принимая участия, а лишь присутствуя и демонстрируя тем самым свое уважение, лежащее в основе их сотрудничества. Эту идею первым выдвинул имам, и она неожиданно оказалась самым действенным средством урегулировать разногласия и одновременно дать хороший пример жителям их города. Нельзя сказать, что разногласий совсем не было. Однако всякий раз они возникали между двумя религиозными деятелями, и тогда третий выступал в роли посредника. В общих интересах было достичь мирного и справедливого урегулирования. \"Господь Бог\" – эту фразу каждый из них мог использовать без всякого предубеждения – требовал доброй воли, и после решения нескольких болезненных проблем в первые же дни здравый смысл победил. Однажды, сидя за утренним кофе, когда тройке удалось разрешить спор относительно распределения времени доступа к одной из святынь, греческий патриарх с улыбкой заметил, что это было первое из чудес, свидетелем которого он стал. \"Нет, – ответил раввин, – нет ничего чудесного в том, что служители Бога нашли в себе силы следовать религиозным принципам, лежащим в основе их религии\". \"Всем сразу? – усмехнулся имам. – Может быть, это не принадлежит к разряду чудес, однако для осуществления этого действительно потребовалось больше тысячелетия\". \"Давайте не будем начинать новые дебаты, – заметил греческий патриарх, не удержавшись от громкого хохота, – сразу после того, как нам удалось урегулировать предыдущие, лучше помогите мне заняться моими единоверцами-христианами\"!

На улице, на виду у всех, когда священнослужители одной веры встречали духовных наставников другой, они неизменно обменивались приветствиями, чтобы поставить это в пример населению. Швейцарские гвардейцы тоже приветствовали каждого из них. При встрече со старейшими и наиболее уважаемыми религиозными деятелями они снимали очки или шлемы в знак глубокого почтения. Это был единственный признак человечности, который им разрешалось проявлять. Ходили слухи, что швейцарские гвардейцы даже не потели.

– У них действительно пугающий вид, – заметил Райан, стоя на углу улицы в одной рубашке без пиджака. Американские туристы без устали фотографировали. Евреи все еще выглядели обиженными. Арабы улыбались. Христиане, вынужденные покинуть город из-за возросшего насилия, начали возвращаться. Когда пять огромных гвардейцев, увешанных оружием, шли по улице, им поспешно освобождали путь. Солдаты двигались не спеша, то и дело посматривая по сторонам.

– А ведь они действительно походят на роботов.

– Знаешь, Джек, – сказал Ави, – после первой недели никто не осмеливался нападать на них. Никто, ни единого раза.

– Да и я не решился бы связываться с ними, – тихо произнес Кларк.

На первой неделе произошло событие, словно ниспосланное провидением, – арабский юноша убил ножом пожилую израильтянку. Это было отнюдь не политическим преступлением, а всего лишь попыткой ограбления. Араб допустил роковую ошибку – он убил старуху на глазах у патруля. Солдат тут же догнал его и обезвредил одним ударом каратэ – словно на учениях или в кино. Задержанному арабу тройка религиозных деятелей предоставила выбор: подвергнуться израильскому суду или понести наказание в соответствии с традициями ислама. Юноша совершил еще одну роковую, на этот раз последнюю, ошибку – он потребовал, чтобы его судили по мусульманским обычаям, рассчитывая на снисхождение. После недельного пребывания в израильской больнице – это было необходимо для лечения от полученной травмы – араба доставили на суд, проведенный по традициям Корана и под председательством имама Ахмеда бин Юсуфа. На следующий день его доставили самолетом в столицу Саудовской Аравии Эр-Рияд, вывели на базарную площадь, позволили юноше раскаяться в своих прегрешениях, и тут же палач обезглавил его мечом. Райан не знал, как произнести фразу \"жестокое, но справедливое наказание\" на иврите, по-гречески и по-арабски. Израильтян потрясла суровая и мгновенная кара, однако мусульмане только пожимали плечами: у Корана строгие законы по отношению к преступникам, и на протяжении веков они продемонстрировали свою действенность.

– Твои соотечественники все еще недовольны условиями соглашений?

Ави нахмурился. Джек поставил его перед выбором – выразить личную точку зрения или сказать правду.

– Между нами, Райан.., они чувствовали бы себя в большей безопасности под защитой наших десантников. – Как всегда, правда одержала у Ави верх. – Но они привыкнут. Потребуется еще несколько недель, и они обязательно привыкнут. Арабам нравятся швейцарские гвардейцы, а ключ к спокойствию на улицах – в настроении у наших арабских друзей. А ты ответишь на мой вопрос? – При этих словах голова Кларка чуть повернулась.

– Возможно. – Райан смотрел на улицу.

– Ты имел отношение к заключению этих соглашений?

– Нет, – ответил Райан бесстрастным голосом, ничем не отличающимся от поведения солдат патруля. – Это ведь было озарение Чарлза Олдена, верно? А я стал всего лишь рассыльным.

– Именно это и утверждает Элизабет Эллиот. – Ави больше ничего не требовалось.

– Ты не задал бы этот вопрос, не зная ответа на него, Ави. Тогда зачем спрашивать?

– Весьма искусно. – Генерал Бен-Иаков сел за стол и знаком подозвал официанта. Прежде чем снова заговорить с Райаном, он заказал две бутылки пива. Кларк и второй телохранитель ничего не пили. – Ваш президент оказал на нас огромное давление – пригрозил приостановить поставки оружия…

– Согласен, Ави, он мог бы сделать это более деликатно, но не я формирую политику. Твои соотечественники навлекли это на себя убийством безоружных демонстрантов. В результате перед нами открылась страница нашей истории, которую хочется забыть. Этот безумный поступок обезоружил израильское лобби в конгрессе – многие из них находились по другую сторону нашего движения за гражданские права – не забывай этого, Ави. Вы вынудили нас предпринять определенные шаги. К тому же… – Райан внезапно замолчал.

– Да?

– Понимаешь, Ави, все может обернуться к лучшему. Ты только оглянись по сторонам! – В этот момент принесли заказанное ими пиво. Джеку так хотелось пить, что трети бутылки тут же не стало.

– Действительно, нельзя исключить такую вероятность, – согласился Бен-Иаков.

– Разведывательная информация, которую вы получаете из Сирии, лучше нашей, – напомнил Райан. – Мне стало известно, что там начинают относиться к урегулированию серьезно – не поднимая излишнего шума, разумеется. Ну, прав я или нет?

– Если это на самом деле правда, – проворчал Ави.

– А ты не задумывался над тем, что самое трудное в мирной разведывательной информации?

2

Бен-Иаков задумавшись уставился на дальнюю стену.

ИМПЕРИЯ

– Верить в то, что мир в пределах досягаемости? Джек кивнул.

Все еще со мной?

– В этом у нас преимущество перед вами, дружище. Мы уже прошли через подобные испытания.

Тогда прочтите маленькую записочку, уж пожалуйста.

– Это верно, но русские никогда не говорили – не утверждали – на протяжении двух поколений, что намереваются стереть вас с лица земли. Передай уважаемому президенту Фаулеру, что такие угрозы быстро не забываются.

Те из вас, кому не повезет читать или слышать это на марейне, видимо, будут пользоваться языком, в котором нет нужного количества или разнообразия личных местоимений, так что я лучше объясню эту часть перевода.

Джек вздохнул.

В марейне, этом, по сути, замечательном языке Культуры (так скажет вам сама Культура), имеется, как известно любому ребенку, одно личное местоимение, которое используется для обозначения мужчин, женщин, промежуточных, нейтралов, детей, автономников, Разумов, других мыслящих машин и любых жизненных форм, обладающих хотя бы отдаленным подобием нервной системы и зачатками языка (или оправданием, почему у них нет ни того ни другого). Естественно, в марейне имеется способы обозначения пола, но в повседневной речи их не используют; заложенная в первоначальном языке (языке, который горделиво использовали как орудие морали) идея была такова: важен, ребятки, только мозг, а половые железы как дифференцирующий признак даже не стоят упоминания.

– Я уже говорил об этом. Поверь, Ави, я тебе не враг.

И потому в последующем описании Гурдже размышляет об азадианцах с таким же успехом, как стал бы размышлять обо всех других (см. приведенный выше список)… Но как быть с тобой, о несчастный, возможно, малоразумный, вероятно, недолговечный и, несомненно, обиженный судьбой гражданин какого-нибудь не Культурного общества, особенно тот, кто несправедливо наделен (а азадианцы сказали бы «недонаделен») лишь весьма ограниченным числом полов?!

– Но и не союзник.

Как будем мы обозначать триумвират азадианских полов, не обращаясь к довольно неуклюжим инопланетным терминам или раздражающе неловким описательным фразам?

– Теперь – союзник, генерал. Договоры вступили в силу. Моя задача заключается в том, чтобы представить нашему правительству информацию и оценку создавшегося положения. Формируют политику другие лица, занимающие более ответственное положение, которые намного умнее меня, – прибавил Райан с бесстрастной иронией.

…Но успокойтесь, я решил использовать естественные и очевидные местоимения для мужчин и женщин, а промежуточных (или верховников) обозначать тем местоименным словом, которое наилучшим образом указывает на место в обществе относительно существующего у вас сексуально-силового баланса. Иными словами, точный перевод зависит от того, кто доминирует в вашей цивилизации (давайте лучше будем избыточно щедры терминологически, чем наоборот) — мужчины или женщины.

(Те, кто не без оснований заявляет, что не принадлежит ни к тем ни к другим, конечно же, будут именоваться их собственным, подходящим для этого термином.)

– Вот как? И кто же эти люди? – Генерал Бен-Иаков посмотрел на американца, не скрывая улыбки. Его голос стал тише. – Сколько времени ты занимаешься разведкой, Джек? Меньше десяти лет. А за плечами у тебя дело с подводной лодкой, операция в Москве, роль, которую ты сыграл во время президентских выборов…

Ну да хватит об этом.

Джек попытался сдержаться, но потерпел неудачу.

Давайте-ка подведем итоги: наконец-то мы удалили старину Гурдже с плиты Гевант, что на орбиталище Чиарк, и затолкали его в разоруженный боевой корабль, в котором он теперь торопится на рандеву с направляющимся к туманностям ВСК «Маленький негодник».

Вопросы для размышления:

– Бог мой, Ави! – Но как он узнал обо всем?

Понимает ли Гурдже в самом деле, что он сделал и что с ним может произойти? Не приходило ли ему в голову, что его могли обвести вокруг пальца? И знает ли он в самом деле, на что подписался?

– Не поминай имя Господа всуе, доктор Райан, – упрекнул его заместитель директора Моссада. – Мы находимся в городе Бога. Эти швейцарские парни могут услышать и открыть огонь. Передай прелестной мисс Эллиот: если она все-таки захочет оказать слишком большое давление, у нас есть друзья в средствах массовой информации, а также история… – Ави улыбнулся.

Конечно нет!

– Ави, если твои сотрудники заговорят об этом с Элизабет, она просто не поймет, о чем идет речь.

И в этом часть потехи!

– Чепуха! – фыркнул генерал Бен-Иаков.



– Могу поручиться за это.

Гурдже за свою жизнь не раз бывал в путешествиях и (в самом длительном, тридцатью годами ранее) удалялся от Чиарка на несколько тысяч световых лет, но через несколько часов после старта «Фактора сдерживания» он с неожиданной тоской почувствовал этот разрыв в световых годах между ним и домом, разрыв, который все увеличивался с ускорением корабля. Гурдже посидел перед экраном, на котором постепенно уменьшалась в размерах желто-белая звезда Чиарка, но чувствовал себя даже дальше от нее, чем это было видно на экране.

Теперь удивился бригадный генерал:

Он никогда прежде не ощущал лживости экранных изображений, но, сидя здесь, в бывшей кают-компании, и глядя на прямоугольник экрана на стене, он не мог не чувствовать себя актером или компонентом начинки корабля, частью — неизбежно поддельной — модели реального космоса, висевшей перед ним.

– Этому трудно поверить. Джек допил пиво.

Может, дело было в тишине. Он отчего-то ждал шума. «Ограничивающий фактор» мчался со все возрастающим ускорением через нечто, называемое ультрапространством; скорость корабля приближалась к максимальной такими темпами, что мозги Гурдже отказывались воспринимать цифры на настенном экране. Он даже не знал, что такое ультрапространство. То же самое, что гиперпространство? Об этом последнем он по крайней мере слышал, хотя и не понимал толком, что это такое… Несмотря на всю эту жуткую скорость, на корабле царила почти полная тишина, и Гурдже испытывал расслабляющее, жутковатое чувство, словно древний боевой корабль, простоявший несколько веков на консервации, еще не полностью пробудился и внутри его хищного корпуса все происходило медленно, будто во сне.

– Ави, я сказал тебе все, что мог. Тебе никогда не приходило в голову, что ты получаешь сведения из недостаточно надежного источника? Тогда я вот что тебе скажу: у меня нет точной информации о том, на что ты намекал. Если и был достигнут какой-то компромисс, меня не посвятили в подробности. Ну хорошо, у меня есть основания считать, что такое могло произойти, и я даже могу постараться угадать, о чем идет речь. Но если меня посадят перед судьей и начнут задавать вопросы, все, что я смогу ответить, будет: мне ничего не известно. Так что, мой друг, нельзя шантажировать человека, угрожая обнародовать сведения, о которых он ничего не знает. Тебе придется немало потрудиться, чтобы убедить их в том, что вообще что-то произошло.

Корабль, казалось, тоже не хочет начинать никаких разговоров, что в другой ситуации ничуть не тронуло бы Гурдже, но теперь встревожило. Он вышел из своей каюты и отправился на прогулку по узкому, примерно стометровому коридору, который вел в суженную часть корабля. В пустом коридоре — шириной едва ли больше метра и таком низком, что Гурдже почти касался потолка, — он вроде бы различил слабое гудение, доносившееся отовсюду. Дойдя до конца прохода, он повернул в другой, ведущий вниз под углом градусов в тридцать, но стоило шагнуть туда (и пережить мгновенное головокружение), как коридор, похоже, оказался горизонтальным. Он заканчивался в блистере эффектора, где была установлена одна из больших игровых досок.

– Боже мой, Мур и Риттер действовали по-настоящему элегантно, правда?

Доска простиралась перед Гурдже — буйство геометрических фигур и красок; игровое поле распростерлось на пятистах квадратных метрах, а низкие конические возвышения, будучи трехмерными, еще больше увеличивали общую площадь. Гурдже подошел к краю огромной доски, задаваясь вопросом, не берет ли он на себя слишком многое.

Райан поставил на стол пустой стакан.

Он оглядел то, что раньше было блистером эффектора. Доска занимала чуть больше половины пола и покоилась на основании из легкого пенометалла, установленном во время переделки. Половина этого объема была внизу, под ногами Гурдже; поперечное сечение корпуса эффектора было круглым, а перекрытие и игровая доска, располагаясь по диаметру, практически упирались в корпус корабля за границами блистера. Арка потолка, отливающего тусклым серовато-красным цветом, отстояла от пола метров на двенадцать.

– Генерал, такого не бывает в действительности. Это происходит только в кино. Послушай, Ави, поступившая к тебе информация скорее всего недостаточно проверена. Сенсационные сведения часто грешат этим. Жизнь никогда не сумеет сравняться с искусством. – Райан проявил способности незаурядного актера, он даже усмехнулся для пущей убедительности.

Гурдже спрыгнул через люк в тускло освещенный отсек под полом из пенометалла. Гулкое пространство здесь было еще более пустым, чем наверху; если не считать нескольких люков и мелких углублений на полусферической поверхности, все вооружение было удалено отсюда бесследно. Гурдже вспомнил Маврин-Скела и подумал о том, как должен себя чувствовать «Фактор сдерживания» с вырванными когтями.

– Доктор Райан, в 1972 году фракция \"Черный сентябрь\", отколовшаяся от Фронта освобождения Палестины, наняла террористов из японской организации Красной армии и поручила им расстрелять посетителей аэропорта Бен-Гуриона. Террористы выполнили задание, убив много пассажиров, главным образом американских протестантов из Пуэрто-Рико. Единственный террорист, которого удалось захватить живым – остальные погибли под пулями наших сил безопасности, – рассказал на допросе, что его мертвые товарищи и их жертвы превратятся в небесное созвездие. Я слышал, что в тюрьме он принял иудаизм и даже сделал себе обрезание – зубами, что красноречиво говорит о его незаурядной гибкости, – сухо закончил генерал Авраам Бен-Иаков. – Так что не пытайся убедить меня, будто в мире существуют настолько безумные вещи, что они не могут оказаться правдой. Я занимаюсь разведкой более двадцати лет и за это время убедился, что многое мне неизвестно.

— Жерно Гурдже.