Катя чувствовала, что еще многого не знает, во многом предстоит разобраться. Эту семью окутывала какая-то тайна. Может быть, она связана с загадочным «Принцем» и его золотом?

– Я распутаю эту историю, – сказала Катя воробью, чирикнувшему на нее с ветки березы. – Вот увидишь.

Птичка не возразила и стала чистить перышки, всем видом показывая, что это ей безразлично.

«Костик обещал навести справки про детей и внуков Слободянской, – подумала журналистка. – Поеду-ка я к нему в отдел».

Мотор ее стареньких «Жигулей» уютно заурчал.

Глава 17


Сибирь. Лагерь, 1938 год



Вор-рецидивист Федор Глухарь, по кличке Туз, развалившись на нарах, равнодушно созерцал, как его сокамерники издеваются над молодым парнем, похоже, недавно переступившим порог камеры. Глухарь знал, за что бедняга получил срок. Проживая со старухой матерью в каком-то захудалом колхозе, в 30-е годы испытавшем на себе бремя голода, мальчишка залез в колхозный амбар и отсыпал себе полмешка муки.



Большинство зеленых и неопытных, так называемых воров по необходимости, обычно попадается сразу. Это потому, рассуждал Туз, что салаги думают лишь о результатах, а не о собственной безопасности.



Так произошло и с его сокамерником. Отвалив себе даровой муки, он и не заметил, как один из торчавших в полу ржавых гвоздей пропорол мешок. Из дырки полился белый ручей, недвусмысленно указавший, где искать похитителя. Воришка тут же раскаялся, вернув муку и получив пять лет лагерей. Так он попал сюда.



Матерые уголовники сразу набросились на новичка, с каждым днем все больше порабощая его. Он мыл камеру, застилал нары, отдавал свою пайку, выносил парашу. Оставалось унизить его как мужчину, превратив в подстилку для сокамерников.



Именно это и пытались сейчас сделать зэки. Всегда покорный, парнишка проявил неожиданное упорство. Он смело ринулся в драку с явно превосходящии силами, ревел, как белуга, извиваясь в грубых, сильных руках.



Наблюдая за ним, Туз знал: когда-нибудь его сломают окончательно, и он будет готов на все. Увы. Через такое проходят все новички.



Сегодня молодого воришку спас надзиратель. Распахнув стальную дверь, он громко крикнул:



– А ну отпустите его! Пристрелю гадов!



Те послушно ослабили хватку. Вырвавшись из цепких тисков, бедняга бросился на нары, обливаясь слезами. Конвойный не стал его утешать, бросив:



– Не реви. Неча было хлеб воровать.



Мальчишка зарыдал еще громче. Отвернувшись от него, конвойный обратился к Федору:



– На выход!



Туз, нахально ухмыляясь, соскочил с нар.



– Зачем зовут, не знаешь?



Надзиратель пожал плечами:



– Там следователь какой-то незнакомый тебя спрашивает.



– Вот как?



Федор подавил улыбку. Сокамерники ни в коем случае не должны были прочесть на его лице радость. Ни один из них не знал: Глухаря давно уже не вызывали на допросы. Через год своего пребывания в лагере за обещание сбавить срок он занялся позорным делом – стукачеством. Начальство интересовали разговоры политических, так как уклонистские группировки и заговоры мерещились на каждом шагу. Чекисты активно вовлекали зэков в сотрудничество. Порядочные воры в законе, наподобие Туза, сразу оговаривали условия: досрочное освобождение по амнистии и никаких слежек за уголовниками, только за политзаключенными. Разумеется, начальство это устраивало так же, как и противоположную сторону.



Итак, Глухарь начал стучать. Он сам не думал, как хорошо пойдет у него подобное занятие. «Вор в законе», как и любой другой авторитет, в том числе и криминальный, был неплохим психологом. Один сочувственный взгляд – и люди делились с ним сокровенными тайнами. Политические и не предполагали: сообщенные ими сведения, приукрашенные уголовной фантазией, тут же сообщались следователю. На совести Туза числилась уже не одна искалеченная жизнь. Тайно манипулируя судьбами, вор в законе стал считать себя одним из хозяев лагеря. Вот почему он снисходительно похлопал надзирателя по плечу:



– Пойдем, что ли…



В комнате для допросов его ждали. На стуле с высокой спинкой вальяжно расположился молодой человек с волосами соломенного цвета. При появлении Туза он встал, протянув руку:



– Ну, здравствуй.



Глухарь прищурился:



– Кто такой будешь?



– Следователь НКВД Кононенко.



Уголовник снова почувствовал себя хозяином положения. Не спрашивая разрешения, он опустился на деревянный, грубо сколоченный табурет.



– С чем пожаловал?



– С просьбой.



– Слушаю тебя.



Иван откашлялся:



– Шаткина такого знаешь?



Глухарь наморщил лоб:



– Из политических?



– Точно.



– Щуплый такой, чернявый, себе на уме?



Следователь улыбнулся:



– А ты наблюдательный. Прямо в точку.



– Выпытывать у него что-либо – безнадежное дело, – констатировал Туз, сплевывая на землю. – Он ни с кем не общается.



– А я этого и не прошу.



– Что же ты просишь?



Кононенко дернул плечом:



– Нужны нам кое-какие сведения… А как их добыть – сам решай. Можешь организовать ему террор – никто слова не скажет. А в душу лезть бесполезно, ты прав.



Уголовник задумался:



– Предлагаешь мне человека калечить… И что я буду с этого иметь?



– Выйдешь через годик по амнистии. Но с условием добычи для нас нужной информации.



– Согласен. Можно идти?



– Иди, – разрешил следователь. – Понадобишься – я сам тебя найду.


Глава 18


Севастополь, 1938 год



Каждый день Мария Ильинична проводила в ожидании допроса. Она уже знала, что будет стоять на своем, и никакие угрозы и пытки не могли заставить ее изменить показания. Однако про нее как будто забыли.



Через две недели, измученная тревогой, женщина сама попросилась к следователю.



Увидев ее, Викторов изобразил на лице подобие улыбки.



– Вы? Глазам своим не верю. Не представляете, как я счастлив…



– Я бы предпочла, чтобы мне задавали вопросы, – оборвала Шаткина поток любезностей.



Анатолий пожал плечами:



– Как скажете. Вы женщина умная и прекрасно понимаете, что от вас хотят. Если вы пришли по-дружески побеседовать, начинайте с того, что интересует меня.



Мария Ильинична побелела:



– Вас интересует мифическое золото, о котором не знаем ни я, ни мой муж.



– А вот тут позвольте с вами не согласиться. – Поднявшись со стула, следователь подошел к ней. – По имеющимся у нас данным, «ЭПРОН» все же нашел деньги.



– По имеющимся данным, – повторила Шаткина с иронией. – Готова поспорить, вы их получили не от Михаила Андреевича. Вот и пытайте того, кто сказал вам об этом.



– Тот, кто сказал нам об этом, – четко выговаривая каждое слово, произнес Викторов, – не относился к руководящему составу экспедиции и, естественно, не был в курсе, куда делись сокровища. Он лишь видел, как ящики с золотом вытаскивали на поверхность.



– А он видел само золото? – с улыбкой уточнила Мария Ильинична. – Если этот человек просто принял желаемое за действительное, вы не вправе мучить людей.



Анатолий отвернулся, чтобы она не заметила злой блеск в глазах.



– Разумеется, он отвечает за свои слова.



– И все же повторяю: ни я, ни мой муж об этом не знаем.



Викторов уже не скрывал досады:



– Тогда мы вряд ли найдем общий язык. Не смею вас больше задерживать.



– Скажите, где мои дочери?



Мужчина небрежно бросил:



– А какое вам до них дело? Когда о детях не беспокоятся родители, эту заботу берет на себя государство. Вот почему их искалеченная судьба будет на вашей совести.



– Какой же вы негодяй! – Сжав кулаки, Мария Ильинична двинулась на чекиста.



Викторов выставил вперед руки:



– А вот этого делать не советую. Вы только ухудшите свое и без того не блестящее положение. – Он выглянул в коридор. – Уведите заключенную.



Вернувшись к себе в камеру, Мария Ильинична, склонив голову на плечо своей подруги Аллы Ивановны, горько заплакала.



С тех пор никто ее не вызывал.



С Викторовым они встретились спустя месяц. Следователь дал ей подписаться под приговором, на котором она впервые увидела сокращение ЧСИР (член семьи изменника Родины) и узнала о том, что приговорена к восьми годам заключения с отбыванием в лагере.





В тот день, когда Марию Ильиничну увезли в тюрьму, Нонна вернулась из школы радостная. Учительница математики вызвала ее к доске и поставила пятерку – первую в жизни пятерку по нелюбимому предмету. А все благодаря маме. Лишь одна она верила, что главное – не способности, вернее, не только способности, но и труд.



– Не слушай тех, кто говорит: ты никогда не овладеешь математикой, потому что у тебя гуманитарное мышление, – говорила Мария Ильинична дочери. – Каждый человек с помощью упорного труда способен многого добиться.



Пообещав себе вернуться к стихам и рассказам, которые она писала в свободное время, девочка засела за математику. Результат не замедлил появиться.



– Мама, мама! – Нонна влетела в почему-то оказавшуюся открытой дверь.



На диване, развалившись, сидел незнакомый мужчина.



– А где мама?



Гость усмехнулся:



– Далеко. Боюсь, вы не скоро увидитесь.



Нехорошее предчувствие сжало сердце:



– А что с моей сестрой Валей?



– Она в садике. Сейчас ты сбегаешь за ней и будешь собираться. Вы уезжаете отсюда.



Нонна, словно не слыша, повторяла:



– Я хочу знать, где мои родители.



Незнакомец усмехнулся:



– Твои родители – враги народа. Лучше тебе ничего о них не знать.



– Это неправда!



Закрыв лицо руками, девочка громко заплакала. Не обращая никакого внимания на слезы, мужчина подошел к ней и, взяв за плечи, подтолкнул к двери:



– Быстро беги за сестрой.



Вытирая глаза, Нонна помчалась в садик. В тот же день их с Валей увезли сначала в севастопольский приемник-распределитель НКВД, а через месяц вместе с десятками других детей репрессированных руководителей города и флота направили в детский дом Волчанска.


Глава 19


Сибирь. Лагерь, 1938 год



Туз сидел на нарах и жевал пайку хлеба, любезно предоставленную ему новичком. Вот уже неделю он, исполняя просьбу НКВД, всячески издевался над Михаилом Андреевичем, провоцируя скандалы во время работы, прогулок и на пути в столовую.



Во время первого столкновения политический попробовал постоять за себя, однако это ему не удалось. Глухарь уже забыл причину, по которой ни с того ни с сего привязался к Шаткину, а тот, попытавшись дать отпор, был сбит с ног свитой Туза. Уголовники накинулись на беднягу и непременно забили бы его до смерти. Организовавший все это Туз вовремя остановил приятелей. Приказа о лишении жизни он не получал. К тому же из мертвеца не выудишь никакой информации.



После первой драки Михаилу Андреевичу сделалось так плохо, что сам начальник лагеря провел его в санчасть, где тюремный врач, тоже из политических, велел ему полежать не менее двух дней.



В тот же вечер Глухаря навестил Кононенко.



– Идиот! Если он сдохнет, не открыв тайны, я тебя сгною. Чтобы больше такого не было!



Слово «тайна» почему-то крепко засело в мозгу уголовника. Чутье охотника подсказало: она не имеет ничего общего с заговорами. Здесь нечто большее, возможно, при удачном раскладе найдется, чем поживиться, и ему.



Вот почему сейчас вор в законе жевал хлеб и напряженно думал, как поступить дальше, чтобы первым узнать то, что хочет знать НКВД.



Немного поразмыслив, он решил продолжать истязания.



«Интересно, как он поведет себя? Сколько выдержит?» – подумал уголовник.



Он не предполагал, что такие же вопросы задает себе и Михаил Андреевич, ощупывая спрятанный под матрасом твердый предмет – заточку, выменянную у зэка на порцию рыбной бурды. Он твердо решил: как только станет невмоготу терпеть физическую боль, он покончит с собой. Но прежде надо было переговорить с женой или написать ей письмо. Михаил не хотел уходить из жизни, не сообщив ей нечто важное.



Когда конвойный повел его к приехавшему следователю, бывший эпроновец даже обрадовался. Может быть, увидев, как ему трудно, сотрудник НКВД сделает наконец вывод: ни о каком золоте Шаткин и ведать не ведает.



Однако прибывший по его душу Викторов не думал сдавать позиции. С удовлетворением оглядев заключенного с головы до ног, он усмехнулся:



– Продолжаете упорствовать?



Не дожидаясь разрешения, Михаил Андреевич устало опустился на табурет.



– Если вы о том же, товарищ следователь, мы зря потеряем время. Насколько я знаю, из Севастополя путь неблизкий…



Анатолий еле сдержался, чтобы не ударить этого упрямца. Блеск золота ослеплял.



– Мне больно смотреть, как вы калечите свою судьбу и судьбу своих родных.



Шаткин встрепенулся:



– Что с моей семьей?



Следователь скорчил гримасу:



– Вспомнил все-таки? Я скажу тебе одно: им не слаще твоего.



В отчаянии Михаил Андреевич закрыл лицо ладонями.



– Вы преступник!



Это восклицание не вызвало никаких эмоций.



– Зря упорствуешь, – мягко заметил следователь. – А ведь одно твое слово помогло бы сразу нескольким людям.



Заключенный впился в него глазами:



– Устройте мне свидание с женой!



Викторов кивнул:



– В обмен на нужные сведения.



– Но я ничего не знаю.



– На нет и суда нет. – Анатолий отвернулся к стене. – Но все же я скажу еще кое-что. Глухарь не зря прицепился к тебе. Он не успокоится, пока не доведет тебя до состояния, когда ты будешь молить о смерти. Такие же уголовники всласть поиздеваются над твоей женой. Ну, станешь говорить? Я предлагаю тебе реальный выход из положения.



Михаил Андреевич ничего не ответил. Он, как ему показалось, тоже нашел способ избавиться от мучений.



– Отведите его назад! – крикнул Викторов конвойному.



Тот послушно исполнил приказ.



Очутившись в камере, Михаил Андреевич забрался на жесткие нары и, достав из матраса заточку, вонзил ее себе в грудь.