Каспер заорал и подбросил в воздух пакеты с продуктами общей стоимостью 86 долларов 46 центов. «Бронко» укатил со стоянки. Испытывая неслабые болевые ощущения, Каспер привалился к своему автомобилю и ухватился обеими руками за дверную стойку, чтоб не упасть.

– То, что я сделала дальше, богом клянусь, я сделала от неожиданности, – впоследствии сказала миссис Каспер в своих показаниях. Сделала же она следующее: резко захлопнула заднюю дверцу – прищемив пальцы своему мужу.

В боли нет ничего смешного, но меня душил дикий смех, когда я брал показания у Каспера в маленьком коттедже в Литтлтоне. Обе ноги бедолаги, толсто обмотанные бинтами, покоились на дерматиновом диване. Восемь пальцев на руках были в гипсе. Он ни разу не помянул плохим словом водителя «форда-бронко» (который спустя шесть дней после происшествия все еще не объявился дома), но безостановочно говорил про жену. «Ну, вернись она только домой, – прорычал он, потрясая загипсованными пальцами, – придушу суку!»

Я записал все показания, какие сумел, и поспешно удалился. На углу улицы я остановился и стоял там, держась за почтовый ящик, пока не прохохотался. Видение Каспера, пытающегося придушить кого-либо своими растопыренными пальцами-куколками, меня просто доконало.



Кэролайн никогда раньше не каталась на кресельном подъемнике, и при посадке у нас возникла неловкая суета. Всю дорогу я придерживал дочку за плечи. Жующая жвачку девчонка на посадочной площадке не оказала нам никакой помощи, просто промычала что-то невнятное и с размаху повесила двое пластиковых санок на крюки на спинке кресла.

Мы ползли на высоте двадцати-тридцати метров над каменистым склоном, часто утыканным бурыми пеньками. Раньше я поднимался по канатной дороге только зимой, когда белые заснеженные склоны внизу производили обманчивое впечатление перинной мягкости; сейчас же у меня было ощущение, будто мы раскачиваемся на скамье-качелях, подвешенной на высоте тридцати футов над камнями и пнями.

Кэролайн была в восторге:

– Как тут тихо! Смотри, пап, бурундук!

– Суслик, – поправил я, продолжая обнимать дочку за плечи правой рукой.

Бобслейная трасса оказалась длиннее, чем я думал. Внизу мы видели взрослых и детей, которые мчались по желобам на санках, скрежещущих о бетонные стенки. Все они крепко держались за ручку управления, глаза у всех были вытаращены, рубашки пузырились и волосы развевались на ветру, но особо испуганным никто не казался. Пока мы смотрели, какой-то плотный рыжий мужик стремительно пронесся по трассе, подавшись всем корпусом вперед, устремив перед собой напряженный взгляд, стиснув обеими руками тормозной рычаг, словно летчик-истребитель, пытающийся выйти из пике. На вираже его санки взлетели высоко на стенку желоба и со зловещим стуком ударились о бетонный бортик, словно собираясь вылететь с трассы в лощину. Потом синяя пластико-металлическая тележка дернулась, затряслась, скатилась обратно в желоб и через секунду исчезла из виду позади нас.

Странное дело, но Кей, выросшая в Колорадо, никогда не вставала на лыжи. Она часто шутила, что дюжина колорадцев, равнодушных к лыжам, зимой еженедельно встречаются в группах взаимной поддержки. Моя бывшая секретарша Гвен выросла в самой равнинной части Индианы, но она обожала кататься на лыжах. Как-то раз, перед уходом с работы в пятницу, Гвен рассказала мне, как умер ее отец. «Мы тогда поехали на длинный уик-энд в Нью-Гемпшир. Папа только что спустился по жутко сложной „двойной черной“ трассе и стоял на лыжах неподалеку от бассейна, гордый как павлин. Вдруг лицо у него сделалось, не знаю, слегка удивленным, что ли, и он поднял очки на лоб, а потом лицо стало серым, как мышиное брюшко, и он начал медленно наклоняться вперед, опираясь на лыжные палки, будто трамплинист, и низко так наклонился, чуть не коснулся носом снега между носками лыж. А потом – раз, и упал. Мы с Тони – моим тогдашним парнем, он был там с нами – мы с ним заржали. А папа все лежит и лежит. Мы бросились к нему, перевернули на спину, а у него лицо почти черное, язык распух, и он совсем-совсем мертвый. Но как я вечером сказала маме по телефону: по крайней мере, он умер счастливым».

Я ездил кататься на лыжах с Гвен. Не тогда, а позже. Врал Кей про конференцию в Луисвилле, а сам летел в Вермонт или Уту. Во многих отношениях Гвен была славной девушкой – она горько плакала, когда в аквариуме у нас в приемной сдохла золотая рыбка, – но она явно никогда не нуждалась в Индивидуальных Образовательных Программах для особо одаренных, о которых рассказывала мне Кей.

В конце канатного пути я взял Кэролайн за руку:

– Держись, малыш.

Подъемник не замедлил хода, а жующая жвачку девчонка на верхней площадке предпочла снимать санки с крюков, чем помогать пассажирам, поэтому мы с Кэролайн неловко спрыгнули сами и быстро отбежали в сторону, чтоб креслом не зацепило.

Прислоненные к стене, там стояли в ряд еще санки, с написанными фломастером на днищах названиями типа «Скайуокер», «Икс-15», «Голубая молния». Я выбрал санки с надписью «Славный Поки» и встал в более короткую из двух очередей к трассе.

– Я одна поеду, а, пап?

– В другой раз. – Я сжал руку Кэролайн. Здесь было заметно холоднее, чем внизу. Над склоном горы собирались облака. – Давай попробуем вместе.

Кэролайн кивнула и ответила мне легким пожатием пальцев. Очередь перед нами быстро сокращалась.



Едва научившись стоять на ногах, Скаут всегда безбоязненно кидался в пустоту навстречу Кей или мне – в полной уверенности, что мы его подхватим. Кэролайн никогда так не делала. Даже сидя у меня на закорках, она зорко следила, чтобы ее «лошадка» не споткнулась и не упала. Скаут еще младенцем любил, чтобы его подбрасывали повыше и ловили, и я рассмеялся в голос, когда несколько лет назад увидел начальные кадры «Мира по Гарпу». Кэролайн всегда хотела, чтобы ее кутали, обнимали, баюкали… оберегали и защищали.

Мы с Кей отказывались считать, что все дело просто в разнице между мальчиками и девочками. Мы говорили, что Скаут и Кэролайн – просто маленькие личности с разными характерами, но у меня оставались сомнения. В последние два года они усилились.



Хотите верьте, хотите нет, но я точно знаю, как выглядит Смерть. Это грузовик «Пепси» с огромными черными шинами.

В то лето, когда я вернулся из Вьетнама, я жил в Индианаполисе и принимал инсулин от диабета, который у меня обнаружили только в госпитале на авиабазе Тан-Сон-Нхут и из-за которого меня демобилизовали на пять месяцев раньше положенного срока. Я снимал жилье вместе с тремя парнями – двое из них в прошлом служили санитарами во Вьетнаме, а теперь учились в медицинском колледже, – и наша квартира сильно напоминала съемочную площадку «Военно-полевого госпиталя» – не сериала, а фильма. Мы почти все время ходили в армейских штанах и оливковых футболках, а двое из нас спали на армейских раскладушках. Мы были остроумны, как Дональд Сазерленд, нахальны, как Элиот Гулд, и тесно дружили с выпивкой и травкой. Все четверо водили мотоциклы.

Первой дорожной аварией, происшедшей на моих глазах – мне было четыре, и мы выезжали из Чикаго по Шоссе 66, – стало смертельное ДТП с участием мотоцикла. Я хорошо помню тяжелый глухой стук, с которым мотоциклист врезался в левое заднее крыло «студебекера», одновременно с ним вылетевшего на перекресток. С тех пор я не меньше тридцати раз побывал на местах гибели мотоциклистов, прочитал несколько сотен подробных рапортов о таких случаях и сам с полдюжины раз вылетал из седла. Моя первая самостоятельная поездка на мотоцикле закончилась тем, что я впилился в стену автозаправки «Коноко». Все шло нормально, пока я не заехал для разворота на площадку перед автозаправкой – по-прежнему на третьей скорости – и просто забыл, где находится тормозная педаль. Мне было тринадцать. Когда я врезался под углом в стену и грохнулся на бок, из здания автозаправки вышли три старых пердуна и встали надо мной, придавленным бензобаком и погнутым рулем новенькой двухсотпятидесятикубовой машины Рика. Наконец один из них, с набитым табаком ртом, сплюнул под ноги и проговорил, по-иллинойски растягивая слова: «Что за дела, малый? Ты что, не умеешь управлять этой хренью?»

Но к моменту моей встречи с грузовиком «Пепси» я водил мотоцикл уже много лет. На байке я накатал гораздо больше, чем за рулем автомобиля. Еще во Вьетнаме я купил «кавасаки» у одного морпеха, возвращавшегося домой.

Итак, однажды в Индианаполисе я ехал на «Хонде-450» моего соседа по квартире (мой собственный байк стоял в ремонте) по 38-й улице на запад, в нескольких милях к северу от Автодрома. Передо мной шел минивэн «Эконолайн» без задних окон. Он прибавил ходу, чтобы проскочить на мигающий зеленый на перекрестке 38-й и Хай-Скул-роуд, а потом сбросил скорость. Я пригнулся к рулю и стал обходить минивэн по левому ряду, лихо поддав газу, как вы обычно делаете после нескольких лет уверенной езды на мотоцикле, пока не попали в первую серьезную аварию. Такое впечатление, будто, легко лавируя между всеми этими детройтскими грудами железа в плотном транспортном потоке на городских улицах, мы пытаемся избавиться от чувства неполноценности и уязвимости, которое эти самые груды железа вызывают у нас на скоростной автостраде.

В общем, я обошел «Эконолайн» на скорости сорок пять, пятьдесят миль и только тогда понял, почему он сбавил ход.

Из-за угла автозаправки «Шелл» выехал грузовик «Пепси» и остановился поперек дороги, выжидая момента, чтобы повернуть на встречную полосу. Громоздкий, как металлический носорог, с белой кабиной и знакомой эмблемой «Пепси» на борту. С высокими кузовными стеллажами, забитыми ящиками с пепси. Грузовик занимал весь левый ряд и больше половины правого, остальную часть которого занимал синий «шевроле», шедший перед минивэном «эконолайн». Последний стоял зеленой стеной справа от меня, а в трех футах слева двигался плотный поток встречного транспорта, и кабина грузовика «Пепси» выдавалась футов на шесть на его полосу. Позади меня с визгом затормозил «камаро».

Обычно в стремных ситуациях вы по возможности аккуратнее заваливаете мотоцикл на бок, готовясь ободраться не по-детски, но надеясь на лучшее. Я всегда, даже в те безбашенные дни, ездил в шлеме и обычно в коже и берцах, но тогда стояла середина августа, и я был в теннисных тапочках, обрезанных армейских штанах и традиционной оливковой футболке.

Днище грузовика «Пепси» казалось страшно низким: глушитель, коробка передач, подножка чуть не до земли, трубки, шланги, кардан и хрен знает что еще. Он тихонько полз вперед – недостаточно быстро, чтобы успеть освободить мне путь, но достаточно быстро, чтобы я отчетливо представил, как заднее левое сдвоенное колесо перекатывается через то, что останется от меня и «хонды» моего соседа, когда я подлечу под кузов. Во Вьетнаме мы называли такие грузовики «двойками с половиной». Теперь мне предстояло погибнуть под одним из них. Я решил не класть мотоцикл. Кажется, и я на тормоз-то надавил не особенно сильно, наверняка даже тормозного следа не оставил. Сейчас я видел только переднее колесо грузовика – огромное, выше моей макушки. Я рассудил, что оно всяко помягче железа, и направил мотоцикл прямо в него.

Конечно, ни о каком линейном мыслительном процессе здесь говорить не приходится. Аварийные ситуации, в которых у вас остается время подумать, – это не настоящие аварийные ситуации. Но любой, кто попадал в серьезную передрягу, смотрел Смерти в глаза и умудрялся выжить, помнит кристальную ясность восприятия, сюрреалистичное ощущение времени, внезапно замедлившего ход и растянувшегося до бесконечности. Я уверен, что последние мысли в умирающем мозгу жертв ДТП связаны именно с феноменом застывшего времени, почти болезненной резкостью восприятия и безграничным удивлением от происходящего. Смерть в аварии сродни падению в черную дыру, которое сопровождается замедлением времени, умножением реальностей, растяжением пространства и всем прочим, о чем говорят парни вроде Стивена Хокинга. А еще матерной руганью. Один мой друг, работающий в Комиссии по расследованию авиакатастроф при Национальном совете по безопасности транспорта, однажды сказал мне, что из сотен прослушанных им записей бортовых самописцев с потерпевших крушение самолетов лишь несколько не содержали матерного слова на последней секунде-двух.

В общем, я с ревом обогнал минивэн, увидел грузовик «Пепси», сказал «твою мать» и впечатался прямо в него.

Элизабет Кюблер-Росс и прочие упыри красочно описывают нам, как после смерти человек несется по длинному темному туннелю, видит свет впереди, слышит знакомые голоса и ощущает благотворное тепло.

Чушь собачья.

Смерть – это грузовик «Пепси», перегородивший дорогу. БАЦ – и ты чувствуешь себя последним мудаком, когда тебя рывком выкидывает в никуда. Так щенка вытаскивают из ящика за шкирку. Так шахматную фигуру убирает с доски раздраженный игрок. БАЦ, рывок – и конец.

Дик Пеннингтон, один из моих соседей по квартире, как раз дежурил в отделении «Скорой помощи», когда меня привезли, и он сидел рядом, когда я очнулся на следующее утро. «Бобби, – сказал он профессионально ласковым голосом работника методистской больницы, – хреновые твои дела». Я только порадовался, что дежурил не Курт – сосед, чью «хонду» я угробил.

Сто восемьдесят швов на правой ноге, шестьдесят три – на левой. Раздробленный перелом правой руки. Сотрясение мозга. Сломанная ключица. Когда через несколько недель мы с Кей познакомились на концерте Саймона с Гарфанкелом, произошло это потому, что она сидела за мной и ни черта не видела из-за всех моих гипсовых шин, распорок и повязок.

Пару лет спустя, когда я обсуждал с ней полезность закона об обязательном ношении мотоциклетного шлема, Кей немало удивила меня заявлением, что мотоциклистам вообще следовало бы разрешить ездить без шлемов и прочей защитной экипировки. Обычно Кей твердо стояла на нейдеровских позициях по подобным вопросам, ну и я, естественно, спросил, почему вдруг. «А чтобы очистить генофонд от придурков, – ответила она почти без улыбки. – В цивилизованном обществе мотоциклы – один из основных факторов естественного отбора».

Я по-прежнему езжу на мотоцикле время от времени. Но я никогда не возил на нем Скаута, и мне даже в голову не пришло бы посадить на него Кэролайн.



Паренек, работавший на стартовой площадке, жвачку не жевал, но слегка двигал челюстями с приоткрытым ртом, словно тренируясь.

– Вдвоем поедете? – спросил он с нотками неодобрения в голосе.

– Да. – Я уже установил санки в желоб, уселся на них сам и теперь усаживал Кэролайн между своих коленей. Предыдущие санки успели скрыться за поворотом трассы, и подростки позади нас нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

– О’кей, спускались раньше? – спросил паренек и не стал дожидаться ответа. – Ладно, тянем на себя рычажок – проверяем тормоз… ага, отлично, значит так, даете от себя – ускоряетесь, тянете на себя – замедляетесь, не врежьтесь во впереди идущие санки, после полной остановки внизу сразу же выгружайтесь, о’кей? Пошел!

Он хлопнул меня по спине. Кэролайн удобно сидела в кольце моих ног и рук, ее ладошки лежали на рукоятке управления, под моими ладонями. Мы покатились вперед и вниз.



Множество дорожных аварий происходит из-за излишней осторожности водителей. Одно из моих первых «оранжевопапочных» дел относится ко времени, когда я только-только пришел в страхование и работал на «Стейт Фарм» в Индианаполисе. Кей тогда все еще преподавала в средней школе в Браунсберге, маленьком городке милях в десяти от Индианаполиса, а я катался по всему штату, осматривая битые автомобили. Бог мой, мы были счастливы невесть почему.

Упомянутый страховой случай произошел у развязки федеральных автострад 70 и 465/74, неподалеку от аэропорта. Черт с ним, назову их настоящие имена – Джонсоны. Мистер и миссис Джонсон вышли на пенсию рано, чтобы осуществить свою давнюю мечту и попутешествовать год-два по Америке, прежде чем обосноваться во Флориде или еще где-нибудь. Они взяли с собой восьмидесятиоднолетнюю мать мистера Джонсона, решив, что, когда настанет время сдать старушку в дом престарелых, они просто оставят ее в каком-нибудь приличном заведении, а сами покатят дальше. Проблема была в том, что мистер Джонсон и миссис Джонсон оба не любили водить автомобиль и за последние десять с лишним лет ни разу не отъезжали дальше чем на двадцать пять миль от своего опрятного коттеджика в пригороде.

Они купили серьезную технику для путешествия – самый большой из выпускавшихся тогда жилых трейлеров и «дженерал-моторсовский» пикап, который дотащил бы и шеститонку до Луны и обратно. Позже миссис Джонсон сказала мне, что они купили бы полноразмерный «дом на колесах», но в демонстрационном зале автосалона он показался «слишком огромным и мощным». В общем, они отказались от лабрадора в пользу питбуля.

Они так и не успели испытать свой новый автомобиль на мощность. Когда я осматривал прибуксированный пикап «джи-эм», счетчик у него показывал 8,9 мили, причем 7,5 из них накрутил доставщик из автосалона. Въезд на автостраду 465 находился в 1,4 мили от дома Джонсонов.

За рулем сидел мистер Джонсон, и все шло чин чинарем, пока он не доехал до пандуса развязки и не остановился там. Миссис Джонсон, следившая за дорогой с переднего пассажирского сиденья, сказала «можно ехать». Мистер Джонсон не тронулся с места. Он сомневался в точности правого бокового зеркала. Он боялся пережать акселератор. Управлять пикапом было труднее, чем старым «фордом-краун-виктория».

В общем, Джонсоны со своим новым трейлером стояли у подножья пандуса, а на трассе позади них начал скапливаться транспорт и образовалась пробка до самой Моррис-стрит. Машины принялись громко сигналить. Мистер Джонсон впоследствии признался, что весь взмок от нервов, аж новенькая рубашка из «Пенни» к спине прилипла.

– Сейчас! – воскликнула миссис Джонсон. Она имела в виду, как она пояснила впоследствии, что вот сейчас прокатит очередная волна транспорта и на дороге станет посвободнее.

Мистер Джонсон не стал слушать дальше. Не взглянув в зеркала, он дернулся с места, заглох, снова завелся и вырулил в транспортный поток на скорости, составлявшей от семи до девяти миль в час, как впоследствии установили сотрудники дорожной полиции штата Индиана.

По меньшей мере три машины в крайней левой полосе автострады сумели перестроиться в другой ряд. Две из них задели по меньшей мере три другие машины, что вызвало цепную реакцию легких столкновений, но это к делу не относится, поскольку ни один из этих автомобилей не был застрахован в «Стейт Фарм». У последнего в транспортной волне автомобиля не оставалось ни времени, ни места, чтобы перестроиться. Это была восемнадцатиколесная фура, арендованная фирмой «Мундил и К^о Инкорпорейтед» из Сагино. Каждый раз, когда я слышал на аудиозаписи показаний голос мистера Джонсона, произносящий: «Этот чертов дальнобойщик Мундила», мне мерещилось другое слово.

Дальнобойщик Мундила, просидевший за рулем уже девять часов, шел на скорости около семидесяти пяти миль, когда вдруг увидел пикап с огромным трейлером, выползающий на дорогу впереди. «Чертов сундук на колесах вильнул и чуть ли не остановился посреди дороги, – сказал он впоследствии. – Я видал полных паралитиков, которые передвигаются быстрее, чем тащился этот старый пердун».

Полоса справа от фуры была забита въезжающими друг в друга автомобилями. По левой полосе шел сплошняком транспорт, выворачивающий на автостраду следом за Джонсонами. Дальнобойщик Мундила сделал все возможное: ушел вправо настолько далеко, насколько мог без риска ударить «вольво» 1978 года, и отчаянно засигналил.

Ревущие гудки фуры оказали действие на наших страхователей. Мистер Джонсон ударил по тормозам и встал как вкопанный. Миссис Джонсон завизжала.

Сам тягач не задел трейлер Джонсонов, лишь снес правое боковое зеркало. А прицеп почти не задел. Там был вопрос нескольких дюймов.

Дорожный патрульный, с которым я после рабочего дня пропустил рюмашку в баре «911» на Вашингтон-стрит, сказал мне: «Фура вспорола трейлер, как хороший консервный нож вспарывает банку тунца. В жизни не видал такого хирургического мастерства на дороге».

Джонсоны испытали сильный шок, но никак не пострадали. Они услышали странный звук («похожий на скрежет гигантского консервного ножа», по выражению миссис Джонсон), почувствовали сильный толчок и повернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как справа от них проносится фура и часть их собственного трейлера. «Тогда-то я и вспомнил про маму», – сказал впоследствии мистер Джонсон.

Закон штата Индиана запрещает перевозить пассажиров в прицепном транспортном средстве с жилым кузовом. Джонсоны сказали, что не знали этого. Они знали только, что у мамы болела голова и она собиралась проспать первые несколько часов путешествия и что они выложили тридцать две штуки вовсе не для того, чтобы мама просидела с ними в машине всю дорогу.

Мама не сидела с ними в машине. Она не лежала ни на одной из четырех кроватей трейлера, не отдыхала на диванчике в обеденной зоне или на одном из задних сидений. Мама выбрала именно этот момент, чтобы воспользоваться туалетом.

Трейлеры данной марки оборудовались биотуалетами в автономных металлических кабинках, которые устанавливались в правом заднем углу трейлера на последнем этапе сборки. «Этот чертов сортир вылетел оттуда только так, – сказал мне патрульный в баре „911“. – Внутри одна дверь осталась. От удара грузовика кабинка завертелась чисто гироскоп, с какими мой ребятенок обычно играет на Рождество».

– Мама, – произнес мистер Джонсон, когда туалетная кабинка с престарелой миссис Джонсон, кружась волчком, пронеслась мимо на скорости, лишь немного уступавшей скорости фуры, как было установлено впоследствии.

Позже водитель «вольво» 1978 года в своих показаниях сказал: «Я разглядел две тощие белые ноги, горизонтально торчащие оттуда. Кажется, на них были пушистые розовые шлепанцы, такие старушачьи, но точно не скажу. Я видел только бело-розовое мельканье, когда эта штуковина проскакала по дороге».

Двести восемьдесят шесть футов. Это не преувеличение – я самолично измерял расстояние дорожным курвиметром. Один из дорожных полицейских шел рядом со мной, измеряя дистанцию в шагах, пока его напарник перекрывал путь транспорту. Еще долгое время патрульные машины останавливались на разделительной полосе в том месте федеральной автострады 465, и история Джонсонов рассказывалась очередному слушателю.

Какое постановление вынесли по страховому требованию Джонсонов, я не знаю, поскольку вскоре мы переехали в Денвер. Мне известно лишь, что транспортная контора дальнобойщика подала в суд на «Стейт Фарм», мы подали в суд на них, владельцы нескольких пострадавших автомобилей подали в суд на Джонсонов, мистер и миссис Джонсон подали в суд на дальнобойщика, а мама – и это самый блеск – подала в суд на сына и невестку с требованием возместить не только расходы на лечение сломанного бедра и ушибленных ребер, но и моральный ущерб «за оставление в потенциально опасной ситуации и тяжелые моральные страдания, причиненные публичным унижением».

Думаю, судебные разбирательства продолжаются до сих пор.



Мы с Кэролайн спускались по трассе на минимально возможной скорости – но она все равно была высокой. Почти на всем протяжении пути крутизна склона составляла сорок градусов, если не больше, и на прямых участках мы разгонялись миль до тридцати. В автомобиле ты такую скорость даже не замечаешь, но ощущаешь всем нутром, когда мчишься с горы под открытым небом и твоя задница находится всего в паре дюймов от бетона. Подростки позади орали нам прибавить ходу. Я проигнорировал требование и сосредоточился на стараниях затормозить перед очередным поворотом таким образом, чтобы на вираже не заезжать слишком высоко на стенку желоба.

– Ну как, нравится? – прокричал я сквозь шум ветра и грохот роликов по бетону.

– Очень! – крикнула Кэролайн в ответ. Ее волосы развевались, щекоча мне подбородок.

Последние несколько виражей, потом крутизна спуска стала уменьшаться, деревья остались позади – и мы затормозили на длинном горизонтальном участке трассы у подножия склона. Я высадил Кэролайн, неуклюже поднялся на ноги и вытащил громоздкие санки из желоба. Подростки прокатили мимо, недовольно ворча.

– Давай еще раз, пап! Пожалуйста! – попросила Кэролайн.

– Ни в коем случае, – отрезал я. Главное – знать, когда и где проявлять твердость.

– Шесть пятьдесят, пожалуйста, – сказала женщина в кассовом окошке. – Я ж говорила, что двухразовый билет за десять долларов обойдется вам дешевле.



Мертвые тела хранились в СТИ-1, Складе технического имущества авиабазы Тан-Сон-Нхут. У нас имелся морг и еще один холодильный контейнер рядом с главным ангаром, но именно в СТИ-1 тела ждали отправки домой после оформления всех документов. Некоторые придурки в нашем батальоне называли склад «Хилтоном для ЗСЗР» (то есть завершивших службу в заокеанских районах) или «Спецотстойником для тупых идиотов – 1».

Многие молодые ребята, на которых я оформлял бумаги для отправки на родину из Вьетнама, погибали в результате несчастных случаев. Часть из них была связана с боевыми походами и оружием, но большинство с джипами, тяжелой техникой или чертовыми мопедами, заполонявшими Сайгон и окрестности. «Прери Мидленд» сильно поднялась бы, продавая страховые полисы во Вьетнаме.

Помню, раз меня вызвали из трейлера, служившего офисом, взглянуть на останки одного парнишки, который, болтаясь без дела с приятелями, решил изобразить, как он подрывает бронетранспортер АРВ. Он упал на живот и засунул воображаемую связку гранат между гусеничными колесами проезжавшего мимо бронетранспортера (по словам его товарища, они видели такую штуку в фильме «Рейнджеры Дэрби»), а сидевший за рулем вьетнамец вдруг озверел. Семитонная бронированная машина дала задний ход и переехала молодого сержанта. На твердом асфальте, не на рыхлой земле.

Я не стал смотреть на тело, но помню, что пластиковый мешок с ним казался пустым, как моя дорожная сумка, если туда положить только штаны да рубашку. Позже, заполняя на него бумаги, я обратил внимание, что парнишку отправляют в Принсвилль, штат Иллинойс, маленький городок всего в паре миль от Элмвуда, где мы жили после переезда из Чикаго.

Именно в Элмвуде я впервые по-настоящему осознал, что когда-нибудь умру. Произошло это одним субботним вечером в самом конце августа 1960 года, за несколько дней до начала школьных занятий. Мне было двенадцать, я шел в седьмой класс и забыл пройти «медосмотр для поступления в среднюю школу», хотя средняя школа представляла собой всего-навсего несколько новых учебных аудиторий, присоединенных к начальной школе, куда я ходил раньше. Однако без медосмотра к занятиям в седьмом классе не допускали.

Понятия не имею, почему единственный в городе доктор согласился принять меня в субботу вечером, но он согласился. Странное было время. Врачи даже ходили на дом к больным.

Упомянутый доктор два года назад бежал из Венгрии. Он отлично вписался в жизнь Элмвуда, разве только одевался экстравагантно, пах очень странно, носил несусветную прическу, выглядел из ряда вон и говорил с таким акцентом, что фиг поймешь. Вдобавок он был мерзким ублюдком. Он носил имя доктор Злотан, но все дети в городе звали его «доктор Злыдень».

Помню, он сделал мне несколько прививок – старым многоразовым шприцом с тупыми иглами, которые потом отправились обратно в стерилизатор. Подозреваю, доктор Злотан использовал иглы до тех пор, пока они не затуплялись настолько, что уже и кожу не протыкали.

В общем, я спешил в Мемориальный парк на бесплатный киносеанс. Единственный элмвудский кинотеатр – с залом на сорок шесть мест – летом не работал, поскольку Дон и Диди Эвалт, владельцы, всегда уезжали на лето в свой домик на озере Биг-Пайн в Миннесоте. Но их сын Хармон – хотя он был успешным дантистом в Пеории, находившейся почти в часе езды от нашего городка, – завел традицию приезжать с шестнадцатимиллиметровым проектором и коробками с новыми фильмами и бесплатно показывать кино на белом полотняном экране, натянутом над эстрадой в Мемориальном парке. Зрители сидели семьями на расстеленных на траве покрывалах или в своих автомобилях, припаркованных у тротуара, и смотреть фильмы в такой обстановке было бесконечно приятнее, чем в маленьком кинотеатре Эвалтов.

То был последний летний бесплатный сеанс, и я бежал в Парк после медосмотра, уколов и всего прочего, когда мне вдруг стало ясно, что я умру.

Не сейчас. Не сегодня вечером. Но когда-нибудь. Неминуемо. Безвозвратно.

У меня перехватило дыхание, как от удара под дых. Я резко остановился, попятился и уселся на каменный поребрик между газоном и тротуаром на Третьей улице. Я слышал звуковую дорожку мультфильма, который показывали на бесплатном сеансе в квартале оттуда.

Смерть реальна. Она неизбежна. Мы все знаем это и притворяемся, будто миримся с этим, но по-настоящему никто в это не верит. Я не верю. Мы гоним мысли о смерти прочь, как гоним прочь мысли о предстоящем походе к дантисту или о возвращении в школу после летних месяцев свободы. Что-то произойдет, и ситуация изменится… визит к дантисту отложится по каким-нибудь причинам… будут еще другие каникулы.

Но смерть реальна и неизбежна. Я опустил голову к самым коленям, уставился на свои тенниски и попытался продохнуть.

Один из дней такой же точно недели, сквозь которую я беспечно шагаю сейчас, однажды станет тем самым днем. Днем моей смерти. Это непременно будет один из этих вот семи дней. Но какой? Суббота? Умирать в субботу казалось неправильным и нелепым. Воскресенье? Понедельник? Вторник? Среда? Среда… Моя любимая телепрограмма «Человек в космосе» с Уильямом Ландиганом выходила по средам вечером. Четверг? Пятница?

Склад технического имущества и штаб нашего батальона находились на одной стороне летного поля, а гражданские и военные терминалы – на другой. «Геркулесы» внешних рейсов выруливали из главного ангара к главной взлетной полосе, словно собираясь на взлет, а оттуда выворачивали к нашей стороне поля, где принимали на борт груз.

В складе авиабазы Тан-Сон-Нхут всегда стояла страшная жара. Хотя цинковые контейнеры считались герметично закрытыми, в воздухе там всегда висел сладковатый запах разложения. Он вызывал у меня в памяти мусоровоз, вечерами проезжавший по улицам Элмвуда.

Спустя много лет я начал думать о Вьетнаме в терминах ДТП. Скажем, США были «фордом-фэрлейн» или «бьюиком-регал», а Вьетнам – стеной или деревом, оказавшимися на пути, когда водитель отвлекся. А возможно, то была «пьяная авария». Кто знает? Легкие повреждения. Черт, да ведь всем известно, что каждый год на дорогах Америки погибает столько человек, сколько мы при всем старании сумели положить за неполных десять лет во Вьетнаме. Только мы не воздвигаем черные стелы в память о жертвах ДТП. И не стаскиваем все тела в один склад.

Тем вечером в Элмвуде, за двенадцать лет до СТИ-1, я сидел на каменном поребрике, пока не прошло давящее ощущение в области солнечного сплетения. Но чувство, будто что-то во мне бесповоротно изменилось, так никуда и не исчезло.

Наконец я встал, отряхнул джинсы, потер ноющие от уколов предплечья и уже не побежал, а пошел в парк, на последний бесплатный киносеанс лета.



Когда мы поднимались по канатной дороге во второй раз, Кэролайн спросила:

– Пап, ты веришь в Бога?

– Ммм? – Я наблюдал, как над Пиком 8 сгущаются и быстро разрастаются темные кучевые облака.

– Ты веришь в Бога? Мама, по-моему, не верит, а вот Кэрри с нашей улицы верит.

Я откашлялся. Последние несколько лет я со страхом ждал этого вопроса и так основательно к нему подготовился, что мой полный ответ в напечатанном виде мог бы послужить учебным планом для семестрового курса философии, совмещенного со сравнительным курсом религиоведения.

– Нет, – сказал я. – Пожалуй, не верю.

Кэролайн кивнула. Наш подъем подходил к концу.

– Я тоже… по крайней мере, в такого Бога, про какого Кэрри рассказывает. Но я иногда думаю об этом.

– О Боге?

– Не совсем. Я думаю, что вот если Бога нет, значит и Царства Небесного нет, а если нет Царства Небесного – тогда где сейчас Скаут?

Мы приближались к верхней площадке. Мальчишка-служащий увлеченно болтал с двумя девчонками-служащими.

– Ну, давай руку, – сказал я, когда подошел ответственный момент. – Держись крепче.



В этом случае никакого страхового требования не было, но давайте не будем менять манеру повествования. Назовем семью Семейством Икс. Мистер и миссис Икс, сын пяти с половиной лет и дочь, которой еще не исполнилось четырех.

Переезд из Индианаполиса в Орегон открывал перед мистером и миссис Икс самые приятные перспективы. Отец семейства, не один год проработавший на крупную компанию, решил стать независимым страховым оценщиком. Мать получила очередную степень и теперь собиралась преподавать в местном колледже, а не в школе. Дети радовались огромному двору, близости леса и озера, скорому знакомству с новыми друзьями – всему, чему радуются дети.

Новый дом находился в городке Лейк-Освего под Портлендом. И дом, и городок были очаровательные. Благоустроенный двор с пышной тропической растительностью казался райским уголком после нескольких лет жизни в колорадской полупустыне. За домом стояла хозяйственная постройка, где мистер Икс намеревался устроить офис. Он так никогда ею и не воспользовался.

Как всегда в таких случаях, отмена одного из сотни мелких решений предотвратила бы несчастье. Как всегда в таких случаях, этого не произошло.

Мистер Икс был занят с грузчиками, заносившими мебель в дом, но между делом разрешил детям поиграть в садике на заднем дворе, только велел держаться подальше от грузового фургона. Миссис Икс находилась в спальне в дальнем конце дома, следила за распаковкой вещей. Впоследствии она сказала, что была уверена: дети играют на переднем дворе.

В предыдущую ходку один из грузчиков вытащил из фургона новый велосипед маленького сына мистера и миссис Икс и оставил возле крыльца. Мальчику совсем недавно купили «двадцатидюймовый» велик, потому что из «шестнадцатидюймового» он вырос. Мальчик был прирожденным гонщиком. Друзья говорили, что глаза и волосы у него отцовские. Но безрассудная отвага у него была своя собственная.

Дети вышли из садика, и мальчик увидел свой новенький двухколесный велик, стоящий за крыльцом. Он бросился к нему, и в тот же момент водитель сдал фургон назад – всего на ярд-полтора, – чтобы было поудобнее выгружать и заносить пианино.

Я выбежал из дома на пронзительный визг Кэролайн и в первый момент решил, будто что-то стряслось с шофером – он стоял на коленях сбоку от грузовика и рыдал почти истерически. Кэролайн к тому времени уже умолкла, но я посмотрел в направлении ее взгляда, полного ужаса, и увидел, что произошло.

Грузовик не переехал Скаута, лишь слегка задел задним бортом, – во всяком случае, мне так показалось поначалу, пока я не нащупал у него под волосами в основании черепа до жути мягкую впадину. Ничего не соображая, я поднял сына с земли, повернулся к дому, потом крутанулся, будто собираясь броситься за ворота и бежать с ним на руках до самой больницы. Я держал Скаута на руках, когда Кей подбежала, увидела, насколько все серьезно, кинулась обратно в дом звонить в службу спасения, потом вышла обратно и стала убирать волосы с его лица, а я все стоял на одном месте с ним на руках. Я все еще держал Скаута на руках, качал, баюкал, когда приехала «скорая помощь».

Помню, в какой-то момент Кей обняла за плечи шофера, словно в утешении нуждался он. На секунду я возненавидел ее за это. До сих пор ненавижу.

Позже страховщик фирмы-перевозчика предложил компенсацию наличными. Деньги перешли из рук в руки. Как будто это имело значение.



– Можно я одна спущусь?

– Не знаю, малыш. Когда сани разгоняются, нужно очень сильно тянуть ручку на себя, чтобы притормозить. Не уверен, что у тебя получится.

– Ну пожалуйста, пап. Я тихонько поеду.

– Погоди, дай подумать, Кэролайн.

– Давайте поживее, а? – крикнул паренек на стартовой площадке. За нами никого не было. Я только сейчас заметил, что подъемник перестал подвозить наверх людей – вероятно, из-за темных туч, нависших над горой.

– Па-ап?

– Ну ладно. – Я усадил Кэролайн в синие санки. Она казалась очень маленькой в них.

Потом я установил в желоб оранжевые санки и уселся сам. Паренек скучным голосом отбарабанил свою инструкцию и хлопнул Кэролайн по спине. Она разок оглянулась на меня и тронулась вниз по крутому скату. Я запоздало сообразил, что мне следовало ехать первым, чтобы притормозить ее санки, если вдруг она потеряет управление.

С громко стучащим сердцем я подался вперед и покатился за ней следом.



В клинике мне почти каждую ночь снился один и тот же сон. Возможно, из-за лекарств.

Мне снилось, будто я веду урок геометрии и что-то объясняю ученикам, показывая на рисунок, начерченный на красной стене. Рисунок перевернутого конуса. Я указываю на круглое основание, находящееся вверху. «Диаметр круга выражается числом потенциальных возможностей, – говорю я. – Длина окружности выражается числом доступных вариантов выбора. В момент рождения человека оба числа практически бесконечны».

Я рисую указкой нисходящую спираль на стенке конуса. «Представьте, что по вертикали отложено время, а длины уменьшающихся окружностей соотносятся с числом доступных вариантов выбора. С течением времени увеличивается количество сделанных выборов, что очевидным образом исключает почти бесконечное количество альтернативных выборов».

Кончик указки продолжает спускаться по спирали вниз. «Прошу обратить внимание, – говорю я, – как в результате нисходящего движения по времени и сокращения числа доступных вариантов выбора человек оказывается здесь. – Я стучу указкой по точке в вершине перевернутого конуса. – Оставшееся время – ноль. Оставшиеся варианты выбора – ноль. Потенциальные возможности – ноль. – Я делаю паузу. – Это схема человеческой жизни».

Ученики кивают и сосредоточенно пишут в тетрадях. Все ученики – это Скаут. Все до единого.



Кэролайн не особо усердствует с тормозами. Мы катимся гораздо быстрее, чем в первый раз. Я кричу ей сбросить скорость. Где-то позади сверкает молния. Из-за грохота наших саней треск грома почти не слышен. Я пытаюсь догнать Кэролайн.

Она едет слишком быстро.



Многие необъяснимые смертельные ДТП с участием одного автомобиля – это самоубийства. В полицейских рапортах пишут, что водитель потерял управление «по непонятной причине» или «предположительно из-за насекомого, залетевшего в салон», но я подозреваю, что чаще всего дело просто в сочетании высокой скорости, бетонной стены впереди и внезапного осознания представившейся возможности. Убийства тоже не редкость. Немало кровавых автокатастроф, которыми занималась «Прери Мидленд», являлись недоказанными транспортными убийствами.

Моим последним делом в Орегоне стало дело одной женщины, которая проследила за мужем до дома любовницы, прождала там всю ночь, а потом поехала за ним на работу. Когда он вышел из здания в обеденный перерыв, она с ревом пронеслась на своем «таурусе» 1987 года через парковку и улицу с двухполосным движением, намереваясь переехать изменника.

У мужа оказалась на удивление хорошая реакция. Он увидел летящий на него автомобиль и отскочил назад во вращающиеся двери. Жена не успела затормозить, и «таурус» на полном ходу врезался в стену.

Ни наш клиент, ни его жена не пострадали. В суд подал сорокашестилетний программист, работавший в подвальном офисе. Один кирпич из разрушенной «таурусом» стены пробил звукоизолирующую плитку и долбанул программиста прямо в лоб. Мужик потребовал компенсацию в размере 1,2 миллиона. Если разбирательство будет происходить в присутствии присяжных, он наверняка получит изрядную часть запрошенной суммы. Те, кто говорит, что Америка никогда не станет социалистической страной, упускают из внимания тот факт, что наша судебная система уже нашла способ перераспределения богатства.

Первые несколько месяцев все было терпимо – по крайней мере, Кэролайн нуждалась во мне, когда с плачем просыпалась по ночам, – но в конце концов я понял, что мне надо уйти.

Я провожал Кэролайн в школу по утрам, хотя больше не жил дома. Иногда я сидел в парке напротив школы и смотрел на окна ее класса, пытаясь разглядеть знакомую макушку. Каждый день я встречал Кэролайн после уроков и отвозил домой, а позже вечером приезжал на машине и наблюдал за домом с противоположной стороны улицы. Иногда я возвращался и оставался с ними на несколько дней, на неделю, но я понимал, что не могу по-настоящему защитить их, пока нахожусь там. Чтобы видеть ситуацию, нужно находиться в стороне – рядом, но в стороне.



Мы с Кэролайн одни на бобслейной трассе. Она не притормаживает, и я изо всех сил стараюсь догнать ее. На самом деле, случись что, я ничем не смогу помочь. Мы на разных санках. Но если она перевернется, если вылетит с трассы на вираже, я должен быть рядом, чтобы последовать за ней.

Кэролайн оглядывается, когда мы выносимся из рощицы осиновых деревьев с мерцающими на фоне черного неба листьями. Я кричу ей притормозить, хотя знаю, что мои слова теряются в шуме ветра.



Незадолго до того, как мне все стало предельно ясно, я пошел с Кей на преподавательскую вечеринку. Я всегда недолюбливал ее коллег по школе. А коллег по колледжу просто на дух не переносил.

Тем вечером какой-то придурок в уставной форме – то есть твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях – спросил меня, чем я занимаюсь, и я ответил: «Энтропией».

– Интересно, – сказал придурок, поправляя старушечьи очки. – Я преподаю физику. Возможно, у нас есть общие интересы.

– Вряд ли. – Я уже успел выпить несколько двойных виски, но не чувствовал ни малейшего опьянения. – Меня занимает только полночный час, когда энтропия бодрствует.

К нашему разговору без приглашения присоединился второй придурок, в котором я смутно опознал заведующего кафедрой, где работала Кей.

– Какая интересная фраза! – Его акцент наводил на мысль о бруклинце, много лет прожившем в Лондоне. – Ваша?

– Нет, – сказал я, радуясь возможности уличить собеседников в невежестве. – Шекспира. – Эту фразу я услышал в какой-то шекспировской пьесе, на которую ходил еще в колледже, и она врезалась мне в память. Я был уверен, что это Шекспир.

– О, сомневаюсь, – с вежливым смехом сказал придурок номер два.

– Да сомневайтесь на здоровье, – выпалил я, внезапно разозлившись. – Если вы не знаете классику – ничем не могу вам помочь.

Физик снова поправил очки. Его голос звучал мягко, но я явственно различил в нем нотки превосходства.

– Фраза хороша, но едва ли принадлежит Шекспиру. В шестнадцатом веке понятия «энтропия» еще не существовало.

– Может, там было другое слово? – спросил придурок с кафедры английской литературы.

– Или другой драматург? – добавил физик.

– Это Шекспир, – сказал я, пытаясь придумать какое-нибудь по-настоящему остроумное – на университетском уровне – убийственное замечание напоследок. Я удовольствовался тем, что швырнул на пол свой стакан с виски и стремительно вышел прочь.

Около четырех месяцев я провел за чтением шекспировских пьес. Я начал с «Гамлета» и «Макбета» (которых проходил по литературе в колледже и видел в театре), а потом стал читать все остальные. Я обнаружил нечто интересное. Почти во всех так называемых комедиях содержались трагические эпизоды, а в самых страшных трагедиях – эпизоды явно комические, пускай сколь угодно короткие.

Наконец я нашел. Строчка была из «Короля Генриха IV», часть 1, акт II, сцена 4. Только она гласила: «Зачем же тяжесть лет бодрствует в полночный час?»

«Ну и черт с ним», – решил я, постаравшись настроиться на философский лад.



Мы почти на середине трассы, а Кэролайн даже не думает тормозить.

Мы взлетаем высоко на стенку желоба на поворотах, с грохотом скатываемся вниз на выходе из них, потом взлетаем еще выше на более крутых виражах. Все равно что катиться на тобогане по бетону.

Наша скорость возрастает по мере спуска. Я с ужасом думаю о последнем участке трассы.



Оранжевая Папка появилась в Индианаполисе, когда я искал, куда положить дело Джонсонов и несколько других дел, которые тогда вел. Какая-то временная секретарша – кажется, Гвен – заказала в контору дурацкие оранжевые папки, и я вытащил одну такую из мусорной корзины и положил себе в стол.

Теперь она очень толстая.

Две недели назад – еще до того, как я уехал из Орегона, чтобы попробовать начать все сначала в Колорадо, – два автомобиля ехали навстречу друг другу по узкой дороге вдоль побережья. Сгущается туман. Разделительная разметка отсутствует. Водитель «БМВ» 1988 года, следующего в южном направлении, решает опустить окно и высунуть голову наружу, чтобы лучше видеть дорогу, а водитель «ауди» 1987 года, следующего в северном направлении, решает сделать то же самое…

На прошлой неделе Том занес мне дело дантиста по имени доктор Болт, который в обеденный перерыв поехал прокатиться с любовницей на своем новеньком «ягуаре» с откидным верхом и кожаным салоном…

Черт.

Большинство дорожных аварий похожи на ту, что едва не произошла на наших с Кэролайн глазах вчера. Осколки стекла, сверкающие в свете фар. Разбросанные по откосу вещи. Тела, накрытые простынями, или все еще зажатые в груде искореженного металла, или лежащие в бурьяне с неестественно вывернутыми конечностями. Гораздо больше крови, чем можно представить. В случае со Скаутом крови почти не было. Поэтому я продолжал надеяться, что все обойдется, даже когда он начал остывать у меня на руках.



Кэролайн катится очень-очень быстро, но я тяжелее, а потому в конце концов догоняю ее и иду вплотную за ней. Она предельно сосредоточена на своих действиях, захвачена головокружительной радостью управляемой скорости. Она вся собирается перед очередным поворотом. Когда мы проходим вираж, наши санки разделяют лишь несколько дюймов, и я вижу, что Кэролайн улыбается, с разрумянившимися щеками.



Несчастные случаи – как смерть. Они подстерегают нас повсюду. Они неотвратимы. Неизбежны. Какие планы ни строй, они их разрушат.

Но я начинаю видеть разницу между тяжестью и энтропией. Все случаи, собранные в Оранжевой Папке, – правда, но сама Оранжевая Папка – ложь. Моя ложь.



– Привет, па! – Кэролайн оглядывается через плечо и машет рукой, а потом снова сосредоточивает все внимание на тормозном рычажке и готовится к следующей серии виражей. Я давно не видел дочку такой счастливой.

Я машу в ответ, когда она уже не смотрит, и слегка притормаживаю. Расстояние между нашими санками увеличивается.



Кучка безмозглых фундаменталистов пикетирует среднюю школу рядом с домом, где живут Кей и Кэролайн. Где, возможно, скоро буду жить и я. В прошлом году, говорит Кей, они выступали против приема на работу «гуманитариев-атеистов». В этом году они устроили пикет, поскольку один из учителей-естественников, твердо уверовавший в истинность своей науки, заявил детям: мол, все исследования свидетельствуют, что жизнь на Земле зародилась случайно, что если взять котелок с «первичным бульоном» и хорошенько взболтать, хорошенько потрясти, даже хорошенько заморозить, вы получите органические вещества. Позвольте органическим веществам достаточно долго претерпевать различные случайные воздействия – и вы получите жизнь.

Жизнь с большой буквы «Ж».

Фундаменталистов оскорбляет предположение, что такая священная и важная вещь, как Жизнь, может быть случайностью. Они хотят видеть в ней результат сознательной воли, план, схему, простой, стройный, тщательно разработанный и доступный пониманию проект, созданный божеством, которое, как отец Кей, рассчитает все допуски с коэффициентом запаса прочности 5 или 10.

Ладно, черт с ними. Случайности происходят. Мы – одна из них. Но наша любовь друг к другу не случайна. Как и радость дней, проведенных вместе. И наша забота друг о друге. И страх при мысли о всевозможных острых углах, когда наши дети начинают ходить.

Но иногда нам приходится быть отважными, как Скаут, и очертя голову бросаться в пустоту – зная, что любимый человек поймает нас, если сможет.



Кэролайн ушла далеко вперед. Она стремительно проходит виражи, с грохотом проносится по прямым участкам трассы, и ее желтый свитер кажется очень ярким.

Я тяну тормозную ручку на себя и продолжаю спуск на спокойной скорости, отвечающей моему настроению. Я хочу посмотреть по сторонам, полюбоваться проплывающими мимо пейзажами. Возможно, я больше никогда не вернусь на эту гору.

Издалека до меня доносится счастливый смех Кэролайн, и у меня вдруг болезненно распирает грудь от чувства любви. Я ничего не имею против такой боли. Мы опередили грозу, но я слышу рокот грома, и на щеку мне шлепается капля влаги.

Мы спустились ниже, чем я думал. Я уже вижу подножье склона, но до него пока довольно далеко, и у нас еще есть время насладиться спуском. Теперь Кэролайн летит стрелой. Она коротко оборачивается ко мне и вскидывает руку, потом снова устремляет взгляд вперед. Она въезжает в очередную рощицу и на несколько секунд исчезает из виду, но я уверен, сейчас она появится, и она появляется – желто-синее пятно – гораздо ниже по склону. Ее санки находятся в идеальном равновесии между тяжестью и скоростью, ее душа находится в идеальном равновесии между сосредоточенным спокойствием и восторгом.

Я поднимаю руку и машу Кэролайн, хотя она не смотрит.

А потом машу еще раз.

Смерть в Бангкоке

Я лечу назад в Азию весной 1992 года, оставляя один Город Ангелов, который только что изгнал своих злых духов в оргии пламени и грабежей, и прибывая в другой, где кровавые демоны собираются на горизонте, словно черные муссонные облака. Мой привычный Лос-Анджелес исчез в огне и безудержных грабежах месяц тому назад; Бангкок – который здесь называют Крунг-Тхеп, Город Ангелов, – готовит кровавую баню для своих детей на улицах, окружающих Монумент Народовластия.

Все это не имеет для меня никакого значения. У меня свой кровавый счет, по которому я должен расплатиться.

Стоит мне сделать шаг из-под кондиционированных сводов терминала в бангкокском международном аэропорту Дон Муанг, как все возвращается снова: жара, за сто пятьдесят по Фаренгейту[7], влажность, от которой воздух почти кажется водой, вонь угарного газа, промышленных отходов и открытой канализации, которой пользуются десять миллионов людей, превращают воздух в такой коктейль, что впору задохнуться. Из-за вони, жары, влажности и нестерпимого тропического солнца дышится здесь так же тяжело, как под одеялом, пропитанным керосином. А от аэропорта до центра города двадцать пять «кликов».

Я чувствую, что весь напрягаюсь от желания поскорее оказаться там.

– Доктор Меррик?

Я киваю. Меня ждет желтый «мерседес» отеля «Ориентал». Шофер в ливрее пытается развлекать меня легкой беседой, пока не замечает, что я не реагирую. Тогда он погружается в обиженное молчание, а я слушаю гудение кондиционера и наблюдаю, как передо мной цветком из стали и бетона раскрывается Бангкок.

Сегодня в Бангкок нет живописного въезда, разве только на сампане вверх по реке, к самому сердцу города. Ежедневные поездки из пригорода в центр превратились в настоящее капиталистическое безумие: пробки, восточные дворцы, на поверку оказывающиеся шопинг-молами, грохот заводов и строек новых надземных магистралей или башен из железобетона, билборды, с которых потоками несется реклама японской электроники, рев мотоциклов, непрестанный треск сварки и гром пневматических молотов на строительных площадках. Как все современные азиатские мегалополисы, Бангкок занят тем, что стирает себя с лица земли и отстраивает заново с такой лихорадочной поспешностью, на фоне которой западные города, вроде Нью-Йорка, кажутся вечными, словно пирамиды.

Мой шофер, Дэвид, делает последнюю попытку наставить бестолкового туриста, а заодно продать свои услуги водителя на все время моего пребывания в отеле «Ориентал», и мы оказываемся в центре, где плывем по трехрядному шоссе Силом-роуд в окружении двухтактного грохота тук-туков и более агрессивного визга мотоциклов «судзуки».

Силом-роуд запружена людьми, но выглядит пустой и сонной в сравнении с обычными толпами маниакально осаждающего ее народа. Я гляжу на часы. Восемь вечера, в Лос-Анджелесе пятница; одиннадцать утра, в Бангкоке суббота. Силом-роуд отдыхает в ожидании ночного возбуждения, которое испускает Патпонг, как сука – запах во время течки.

Последний поворот в неказистый сои, или переулок, и мы тормозим перед главным входом отеля «Ориентал», где к нам кидаются еще люди в ливреях, чтобы распахнуть передо мной дверцу «мерседеса».

За те десять ярдов, что отделяют дорогу от кондиционированного нутра отеля, я успеваю его почуять. Сквозь промышленные выбросы и вонь реки, спрятавшейся от глаз позади отеля, сквозь тяжелую миазматическую смесь человеческих испражнений, аромата гибискусов, окаймляющих подъезд, и угарный газ, клубящийся, словно невидимый туман, я чую его: настойчивое амбре, тонкий микс экзотических духов, острого запаха спермы и медного привкуса крови.

Я торопливо иду сквозь приветствия и поклоны-ваи, совершаю изысканный процесс регистрации в лучшем отеле мира, желая лишь одного: поскорее добраться до своего номера, принять душ, лечь и притворяться спящим, глядя в потолок из гипса и тикового дерева до тех пор, пока не померкнет солнечный свет и не настанет ночь. Тьма оживит этот конкретный Город Ангелов – или хотя бы гальванизирует его труп, придав ему видимость медленного эротического танца.

Когда становится темно по-настоящему, я встаю, надеваю мою бангкокскую уличную одежду и выхожу в ночь.



Впервые я увидел Бангкок больше двадцати лет назад, в мае 1970 года. Мы с Треем выбрали его местом недельного оздоровительного отпуска – ОО, – который нам предстояло провести за границей. Вообще-то, в те времена никто из солдат не называл его ОО: говорили просто – Пьянство и порево, ПиП. Семейные офицеры ездили с женами на Гавайи, а нам, рядовым, армия предлагала кучу направлений на выбор – от Токио до Сиднея. Многие выбирали Бангкок, причин тому было четыре: 1) близко, не надо тратить время на дорогу, 2) дешевый секс, 3) дешевый секс и 4) дешевый секс.

По правде говоря, Трей выбрал Бангкок по другим причинам, а я просто последовал за ним, доверяя его суждению, как бывало, когда мы выходили с ним в разведочное патрулирование дальнего действия: РПДД. Трей – Роберт Уильям Тиндейл Третий – был старше меня всего на год, но он был выше, сильнее, умнее и куда образованнее. Я-то свалил из своего колледжа на Среднем Западе еще с первого курса и болтался до тех пор, пока не загремел в армию. Он с отличием окончил Кенион-колледж, а потом записался в пехоту, вместо того чтобы продолжать образование.

Прозвище Трея происходило от испанского слова «три» и произносилось соответственно. У нас почти все получали клички во взводе – меня звали Прик из-за тяжелой рации ПРК-25, которую я носил в свою недолгую бытность ЭрТэО, – но Трей пришел к нам с готовым прозвищем. Кто-то сунул нос в его бумаги, и не прошло и недели, как мы все уже качали головами над тем, что, имея такое образование, умея печатать – навыки, которые даже новобранцам обеспечивали место в счастливом ТЭМИТе (Тыловой эшелон, мать их так), – Трей добровольно пошел рядовым в пехоту.

Трей питал глубокий интерес к азиатским культурам и легко усваивал языки. Он, единственный из нашей компании рядовых, действительно говорил по-вьетнамски. Большинство из нас искренне считали «боку́»[8] вьетнамским словом и чувствовали себя ужасно умными, если могли сказать «диди-мау»[9] и еще с полдюжины других испорченных местных фраз. Трей говорил по-вьетнамски, хотя и скрывал это от всех офицеров, за исключением нашего Эл-Ти. «Не хочу становиться машинисткой или офицером, – бывало, говорил он мне. – И будь я проклят, если позволю сделать из меня следователя ссыкливого».

Тайского Трей не знал, но учился он быстро.

– А ну-ка, скажи, как по-тайски «отсосать», – спросил я его, пока мы летели военно-транспортным рейсом из Сайгона в Бангкок.

– Не знаю, – ответил он. – Но ручная работа называется «шак мао».

– Кроме шуток, – сказал я.

– Кроме шуток, – ответил Трей. Он читал какую-то книгу и даже головы не поднял. – Это значит «тянуть бечеву воздушного змея».

На минуту я задумался над этим образом. Наш транспорт снижал высоту и, подскакивая в облаках, приближался к Бангкоку.

– Думаю, я потерплю до отсоса, – сказал я.

Мне не было тогда и двадцати, оральный секс я пробовал только раз, с подружкой по колледжу, у которой это тоже явно был первый опыт. Но меня так и распирало от гормонов и желания выглядеть настоящим мачо – моды, подхваченной во взводе, – да еще адреналин в голову ударил: шутка ли, просидеть шесть месяцев в джунглях и уцелеть.

– Отсос, точно, – сказал я.

Трей что-то буркнул и продолжал читать. Книга была старая, про тайские то ли обычаи, то ли мифы, то ли религию, то ли про что еще.

Теперь я понимаю: знай я тогда, что он читает и почему он выбрал именно Бангкок, я бы вообще не покинул самолет.



Коридорный, швейцар в лифте, консьерж и швейцар у входа и глазом не моргнули при виде моих мятых хлопчатобумажных штанов и испачканного реактивами жилета из тех, какие носят фотографы. Гость, который платит триста пятьдесят американских долларов за ночь, может выходить в город в чем ему заблагорассудится. Однако консьерж все же делает шаг, чтобы предупредить меня о чем-то прежде, чем я покину трезвую кондиционированную прохладу фойе.

– Доктор Меррик, – говорит он, – вы осведомлены о… э-э… напряженности, присутствующей в данный момент в Бангкоке?

Я киваю:

– Студенческие бунты? Зверства военных?

Консьерж улыбается и слегка кланяется, явно довольный тем, что не пришлось наставлять фаранга в неприятной для него теме.

– Да, сэр, – говорит он. – Я упоминаю об этом лишь потому, что, хотя проблемы сосредоточены в основном вокруг университета и Большого Дворца, на Силом-роуд тоже были… волнения.

Я опять киваю.

– Но комендантский час пока не введен, – говорю я. – Патпонг еще открыт.

В ответной улыбке консьержа нет и намека на двусмысленность.

– О да, сэр. Патпонг открыт, и ночные клубы работают. Город совершенно открыт.

Я благодарю его и выхожу, не глядя на толпящихся вдоль подъездной дорожки отеля мелких бизнесменов, которые наперебой предлагают лодочные экскурсии, такси и «хорошие ночные развлечения». Уже темно, но жара нисколько не спала, и поток машин в сои грохочет еще сильнее, чем раньше. На Силом-роуд я поворачиваю налево и, проталкиваясь сквозь толпу, иду в Патпонг.

Это место ни с чем не перепутаешь: узкие улочки между Силом-роуд и Суривонг-роуд расцвечены дешевой неоновой рекламой: ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ МАССАЖ, ИЗОБИЛИЕ КРОШЕК, КРОШКИ ГОУ-ГОУ, СУПЕРДЕВУШКИ – ЖИВОЕ СЕКС-ШОУ, ЖИВЫЕ КРОШКИ! – и прочее в том же роде. Улочки Патпонга так узки, что иначе как пешеходными быть не могут, однако стук и треск трехколесных тук-туков на бульварах вокруг составляет постоянный фон, на который накладывается грохот рок-н-ролла, несущегося из динамиков и открытых дверей.

Молодые люди и девушки – в андрогинном Таиланде их иногда непросто различить – начинают дергать меня за рукав и жестами зазывать то в одну, то в другую дверь, как только я сворачиваю на улицу Патпонг-Один.

– Мистер, лучшее живое шоу, лучшие шоу девушек…

– Эй, мистер, здесь самые красивые девушки, лучшие цены…

– Хотите видеть самых симпатичных бритых милашек? Познакомиться с приятными девушками?

– Девушек хотите? Нет? Хотите парней?

Я прохожу мимо, игнорируя периодические несильные потягивания за рукав. Последний вопрос раздается, когда я сворачиваю на Патпонг-Два. Ночной район делится на три части: Патпонг-Один обслуживает стритов, Патпонг-Два обеспечивает удовольствиями и стритов, и геев, Патпонг-Три – только геев. И все же бо́льшая часть шоу на Патпонге-Два ориентирована на гетеросексуалов, хотя в любом баре улыбающихся мальчиков не меньше, чем девушек.

Я останавливаюсь у бара под названием «Восхитительные пуси». Однорукий человечек с синим от неонового света лицом делает ко мне шаг и протягивает длинную пластиковую карточку.

– Пуси-меню? – говорит он голосом первоклассного метрдотеля.

Я беру неопрятную полоску пластика и читаю:

Пуси бананыПуси кока-колаПуси зубочисткиПуси с бритвенными лезвиямиКурящие пуси

Кивая, я вхожу в клуб. Однорукий метр подскакивает ко мне и забирает карточку.

Клуб маленький и прокуренный, четыре барные стойки квадратом ограждают грубо сколоченную сцену. На ней девушка лет шестнадцати-семнадцати стоит, изогнувшись назад так, что ее макушка почти касается шершавых досок, и растопырив руки и ноги, как краб. Цветные огни выхватывают ее из дыма, падая на нее, словно рассеянные лазерные лучи. Центр сцены представляет собой поворотный круг, и девушка стоит, одновременно вращаясь так, чтобы все видели ее открытые гениталии. Из ее половых губ торчит зажженная сигарета. Пока сцена поворачивает ее к каждой из четырех частей бара, из ее вульвы вырывается дым, как будто она курит. Время от времени кто-нибудь из клиентов попьянее разражается аплодисментами.

Большинство мужчин в этом баре тайцы, хотя и фарангов тоже немало: высокомерные арийцы в хаки с зализанными назад волосами, носатые британцы, чаще глядящие в свой стакан, чем на девушку на сцене, редкий китаец из Гонконга щурится сквозь очки, несколько толстых американцев с нетронутыми стаканами стоят выпучив глаза. Японцев здесь нет; к востоку от Патпонга существует закрытый квартал, который японцы держат специально для своих бизнесменов, отправляющихся на секс-каникулы. Сам я этой улицы не видел, но слышал, что там чисто, как на Гинзе, посторонних не пускают, а девушки, которые обслуживают японских бизнесменов, должны раз в неделю сдавать кровь на ВИЧ. Одним словом, сегодня японцы отсутствуют.

Я подхожу к центральному бару и сажусь на свободный табурет. Перевернутое лицо девушки проплывает в трех футах передо мной. Ее глаза открыты, но смотрят в никуда. Маленькие грудки едва набухли. Ребра можно пересчитать.

Бармен скользит ко мне в узком пространстве меж сценой и стойкой, и я заказываю холодный сингха: местное пиво стоит на пятьдесят батов дороже, чем в любом обычном баре, и все же это самое дешевое, что я могу здесь заказать. Стакан и банка едва успевают появиться передо мной, как ко мне уже подвигается молоденькая тайка, левой грудью, едва прикрытой тонким хлопковым топом, касаясь моей голой руки. Лет ей вряд ли больше, чем той, чьи гениталии как раз поворачиваются к нам, но она выглядит старше из-за густо наложенного макияжа, придающего ее лицу мертвенный оттенок в мигающем неоновом свете.

Она что-то говорит, но рок-н-ролл грохочет так громко, что мне приходится наклониться, чтобы она повторила.

– Меня имя Нок, – говорит она. – Как тебя имя?

Она так близко, что я сквозь сигаретный дым различаю сладковатый запах талька и ее пота. Тайцы – один из самых чистоплотных народов в мире, они моются по несколько раз в день. Игнорируя ее вопрос, я говорю:

– Нок… Значит «птичка». Ты птичка, Нок?

Она широко раскрывает глаза.

– Ты говоришь по-тайски? – спрашивает она на родном языке.

Я ничем не выдаю, что понимаю ее.