Я торопливо оделась, удивляясь охватившему меня жару, какой бывает при поднимающейся температуре.
С кухни доносился рассерженный голос Эгиля. Подойдя ближе, я увидела, как он расхаживает по тесной кухоньке, прижав к уху телефон. Из трубки ему отвечали — приглушенно, бесстрастно.
— Знаешь, кто ты такой? — спросил Эгиль. — Морской огурец! На других тебе вообще плевать. Ноль без палочки — вот ты кто.
Голос в трубке оставался бесстрастным, словно у строгого школьного директора.
— Тебя все терпеть не могут. Неудивительно, что мама тебя бросила.
Внезапно Эгиль развернулся и увидел меня. Взгляд у него был таким тяжелым, что я немедленно ретировалась в коридор. Сердце мое колотилось. Я заглянула в открытую дверь комнаты Ингвара.
— А вот и ты, — сказал тот с деланой веселостью.
Я вошла к нему в комнату. Штора была опущена, так что солнце просачивалось внутрь сквозь узенькие щели. Ингвар с раскрытой книгой в руках лежал на кровати. Я присела у него в ногах.
— А я тут как раз про тебя прочитал, — усмехнулся он.
С обложки на меня смотрел мужчина с длинным подбородком и носом, в венке из зеленых листьев. Данте Алигьери. «Божественная комедия».
Какой же ты гик, Ингвар…
— Вот, слушай, — и он принялся читать вслух.
В тексте рассказывалось о двух существах, мужчине и змее, которые превратились друг в друга. Стихотворение описывало все в мельчайших деталях, как ноги мужчины срослись, язык раздвоился; а со змеей произошло ровно противоположное — у нее появились волосы и уши. Тем временем кожа мужчины затвердела. В конце концов он, став змеей, уполз прочь, а змея, превратившаяся в мужчину, осталась.
— Вот и с тобой то же самое, — засмеялся Ингвар, — ты превращаешься в змею. И сейчас лежишь там, у себя в комнате, а к нам выходит Неро.
Я покачала головой и направилась к двери.
— Ты что, уходишь?
— Увидимся в следующей жизни, Ингвар, — сказала я.
И ушла.
Мариам
Кристиансунн
Понедельник, 21 августа 2017 года
Сквозь шторы просачивался утренний свет. Предательский слабый свет, разоблачающий все, о чем у меня нет сил думать — что сегодня день, что мир существует и что я сама тоже в нем присутствую. Накрыться с головой одеялом — тщетная попытка обмануть саму себя. Голова знает, что день никуда не делся. Голова знает, что за окном по-прежнему конец лета и что сегодня первый школьный день. Голова не забыла ее дыхание, когда та была совсем маленькой — короткое, прерывистое, — ее голос, впервые назвавший меня мамой. Или то чувство, когда мы с ней стояли перед зеркалом и показывали друг на друга. Голова утверждает, будто помнит, каково это — целовать крохотные ножки, показывать на каждый пальчик и щекотать его. Маленькие губки, надутые во время сна, то, как сны заставляли ее хмурить лобик. Голова знает, что виновата в моих мучениях.
В дверь постучали, и в комнату вошел Тур. Вид у него озабоченный, а надел он сегодня одну из самых своих красивых рубашек — синюю с серебряными нитями. Верхняя пуговица расстегнута. Рубашка чудесно гармонирует с его глазами и сединой. Тур принес поднос с едой и стакан молока.
— Ты завтракала? — Он поставил поднос и стакан на тумбочку, и, когда я покачала головой, нахмурился. — Сегодня в поисковой операции вызвались принимать участие двести добровольцев. И все школьники из Алланенгена. Без Ибен учеба не начнется.
Говорил он, не глядя на меня. Смотрел отстраненно, куда-то в стену, на семейные фотографии. Просить меня присоединиться к поискам он не станет, а сама я ничего не скажу. После всего, что я сделала, ему нелегко находиться рядом со мной, в одной комнате, да еще и разговаривать. И тем не менее Тур, по обыкновению, терпелив и заботлив. Мне вечно кажется, будто своей заботой он подает мне пример того, каким должно быть мое отношение к нему. Пытается в какой-то степени научить меня чему-то, но не может. Я села, взяла стакан и из благодарности принялась мелкими глотками пить молоко, поглаживая ладонью цветастый пододеяльник. Потом Тур ушел.
Я зажмурилась, стараясь представить, будто меня нет. В ушах зазвенел девчачий смех. Я все время вспоминаю ее в минуты до исчезновения, ссутулившуюся, с дурацким журналом в руках. Журнал нашли. А ее все еще ищут. Словно одиннадцатилетняя девочка вообще может потеряться в городе или рощице площадью сто квадратных метров возле дома. Ибен рассудительная. Она прекрасно знает, где живет. Случись что — и она попросила бы взрослого помочь или пошла прямиком домой. Вот уже два дня прошло. Кто-то забрал ее. Остальные объяснения не имеют смысла. Если сегодня они ее найдут — где бы ни искали, — то найдут мертвой.
Память подсунула мне воспоминание об одном случае этой весной. Я только вернулась с работы и сидела в кресле, в гостиной. Ждала, когда придут Тур и Ибен. Впрочем, неправда. Не ждала. Я собиралась с силами. Готовилась к приходу моей семьи. По звуку открывшейся двери я поняла, что первой в дом вошла Ибен. Она двигалась со свойственной ей осторожностью, словно испуганный воробей. Шла в гостиную — наверняка телевизор хотела посмотреть, — но, увидев меня, остановилась на пороге.
Я заметила, что ее мучает чувство вины. В глаза мне она не смотрела. Меня захлестнула ярость, совершенно необъяснимая. Я почувствовала себя злой. Мое тело толкало меня на несправедливость.
— Как твоя контрольная по английскому, Ибен? — Я не сводила с нее глаз, ожидая ответ.
— Хорошо, — пробормотала она.
Я знала, что она лжет, и надавила сильнее.
— Ты же так долго готовилась, да? Помнишь, вчера ты сказала, что готовилась долго и поэтому можешь поиграть?
— Да. Я долго готовилась.
Все в ней кричало, что она лжет, и я начала издеваться над ней.
— Какая же ты умница! — воскликнула я. — Мне прямо не терпится послушать.
Но и этого мне было мало. Когда мы позже ужинали втроем, я сказала Туру:
— Ибен говорит, что сегодня замечательно написала контрольную по английскому.
Тур мой сарказм не раскусил, поэтому гордо улыбнулся и сказал:
— Молодец, Ибен! Вот видишь, не зря ты готовилась.
Я знала — это подогреет ее стыд. Что Тур так гордится ею. Но даже это меня не остановило. Позже тем же вечером, когда дочь ложилась спать, я зашла к ней и сказала:
— Я горжусь тобой, Ибен. Ты так хорошо учишься… А уж папа как гордится — того и гляди от гордости лопнет. — Я поцеловала ее в макушку и пожелала спокойной ночи.
От этих воспоминаний у меня сводит живот. Но тогда я этим не ограничилась. Утром, за завтраком, заговорила с ней по-английски. Спросила, будет ли она хлеб, масло и сыр. И продолжала выспрашивать, нарочно используя слова, которых она не знала. Ибен опустила голову и на все мои вопросы отвечала «yes».
Часто ли я обходилась с ней так? Ведь на самом деле не ей я хотела причинить боль. Я просто мучилась оттого, что у меня ребенок. Боялась того, какой она может вырасти. Я ненавидела тот мрак, из которого она появилась, хотя ее вины в этом нет. Возможно, она и впрямь сбежала.
Я открыла глаза. Выбросила из головы эти мысли и встала. Пол под ногами был ледяной — так мне и надо. Ноги тяжелые, все тело затекло. Дома, скорее всего, никого. Тур ушел на поиски. Искать Ибен. Чье окоченевшее тело, возможно, лежит где-то… Перед глазами то и дело всплывали картинки, видеть которые я не желала: ее посеревшая кожа, холодная и израненная, темные от крови волосы… Нет, нельзя об этом думать.
Шкаф был открыт, и я окинула взглядом всю мою прекрасную одежду, аккуратно развешанные в ряд вещи. Большинство из них синие, черные и серые. Покупая красивую одежду, я успокаиваюсь; ведь надев ее, могу показать миру, что я — женщина со своим стилем. Такая одежда и обувь побуждают меня расправить плечи, поднять голову. Когда я иду на переговоры, одежда придает мне уверенности. Одежда — это намного больше, чем просто вещи. Это контроль. По крайней мере, моя одежда. Я закрыла шкаф и посмотрела в зеркало на дверце. Босая, в поношенной пижаме, светлые волосы растрепаны, потому что я ворочалась всю ночь. Развернулась и вышла из комнаты.
Перед корявыми буковками на двери в комнату Ибен я приостановилась. «Прежди, чем вайти, стучись!» Она написала это много лет назад, но листок висел на прежнем месте — воспоминание и предупреждение. Криминалисты в белых костюмах, вооруженные маленькими кисточками и ватными палочками, уже много раз нарушили это правило. Я прижала ладонь к листку, толкнула дверь и заглянула в тесную комнату с желтыми стенами. Комод в цветочек. Плакаты с лошадьми на стенах. Розовое постельное белье.
Через несколько лет здесь все изменится. Станет как у всех подростков, а на стенах появятся фотографии парней. Мне всегда хотелось посмотреть, какой будет Ибен, когда вырастет.
Стол завален бумагой, принадлежностями для рисования и игрушками. Когда я прошу ее прибраться, она лишь убирает вещи с пола. Я взяла в руки несколько листков. И испугалась. Вдруг я наткнусь на рисунки с каким-нибудь взрослым сюжетом? Нет, такое полицейские забрали бы. А рисунки на столе безобидные. На них принцессы, лошади и собаки.
На стене висел еще один рисунок — его нарисовал художник в парке развлечений. Тот день мне хорошо запомнился. Мы с Ибен впервые катались на американских горках. Тур стрелял в тире и выиграл для дочки одного из самых больших плюшевых медведей. Наверное, это был один из самых счастливых дней в истории нашей семьи. А потом мы пошли в палатку, где нас всех нарисовали. Семья, восседающая на троне во дворце. Король, королева и маленькая принцесса на коленях у папы. Пышные костюмы с высокими плечами, узкие талии, красивые, чистые лица. Улыбка на улыбке и улыбкой погоняет. Счастливая семья.
Я забралась в ее постель, накрылась одеялом и вдохнула ее запах. На меня снова нахлынули воспоминания о крохе, новорожденной, двухмесячной, годовалой, у которой прорезался первый зуб, которая разъезжала по двору на трехколесном велосипедике, гладила соседскую кошку, бегала в надутых нарукавниках по пляжу, намазанная кремом от загара. Каталась на коньках, прыгала на батуте, впервые ела лимон, сидела на папиных плечах, когда тот пробирался сквозь толпу людей. Носилась в первый школьный день возле школы вместе с подружками, училась кататься на велосипеде, училась плавать. Доченька моя…
Я взяла телефон и принялась искать старые фотографии. Ибен едет на велосипеде с двумя дополнительными колесиками. Видео со школьного спектакля, где она танцует, смущенно глядя в пол. Я пересмотрела запись несколько раз. Нашла снимок, где ей два года и она вся перепачкалась кашей. Ибен тогда была очень веселой. То и дело кричала: «Эй! Эй! Эй!» И заливалась смехом. Полицейские забрали ее мобильник и планшет. Может быть, они найдут на «Фейсбуке» ее переписку с каким-нибудь незнакомым взрослым мужчиной…
Они сейчас ищут ее. От этой мысли у меня стынет кровь. Закрыв глаза, я пытаюсь представить себе черноту, непроницаемую черноту, пытаюсь исчезнуть в ней. Но голова все помнит. Кроха, копающая песок маленькими пухлыми ручонками. Шестилетняя девчушка с новым рюкзаком и в новых туфельках.
Я открыла глаза. И увидела все тот же пустой стул, на котором Ибен столько раз сидела, делая уроки. Она сидела, склонив голову, а светлая коса струилась по спине. Ее волосы были тонкие, почти невесомые. Я могу укрыться одеялом и пытаться забыть обо всем, но голова ищет Ибен. Голова знает, что где-то там, в мире, по-прежнему есть волосы моей дочери.
Поднявшись, я подошла к книжному шкафу, битком набитому книгами для маленьких девочек, и провела пальцами по обложкам в пастельных тонах. Отдельная полка отведена шкатулкам: ларчик с украшениями, старый портсигар, чашка с бусинками. Одну за другой я принялась открывать шкатулки. Посмотрела на золотые украшения, подаренные Ибен на крестины, на клипсы, которые она надевала на школьный карнавал. На самой большой шкатулке написано: «Мои секреты». Буквы сразу бросаются в глаза. В какой-то брошюре я, кажется, читала, что девочкам полагается иметь тайны, однако я, не в силах удержаться, открыла шкатулку. Сейчас не время для тайн.
В шкатулке лежали сотенная банкнота, пластмассовая игрушечная лошадка и золотая цепочка с какой-то висюлькой. Вытащив цепочку, я поднесла ее к свету. На цепочке висел ключ. Обычный ключ, какими открывают обычную комнату. Единственное, что отличает его от других ключей, это цвет: как и цепочка, он покрыт чем-то вроде позолоты.
Лив
Олесунн
Суббота, 10 апреля 2004 года
В «Крошке Лёвенволде» было уже тесно. Впрочем, там это не редкость. В маленькую клетушку на первом этаже едва помещается барная стойка, а для очереди места почти не остается. Я встала на цыпочки и принялась высматривать в толпе блондинку с колечком в носу. А потом протолкалась к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.
Мигающие огни плясали на черных стенах. Посетители за столиками разговаривали, пытаясь перекричать техно. Вечер только начался, поэтому никто еще не танцевал. Пока все ограничивалось громкими беседами. В ушах отдавались звуки, производимые охрипшими глотками, которые прятались за блестящими ожерельями и воротничками рубашек. А ведь я даже не знала, как одета моя новая знакомая. Да и вообще, с чего я решила, что она все же пришла сюда?
После ужина с сокурсниками я осталась одна возле ресторана — остальные разошлись. За ужином я перепила, чересчур громко болтала. Вся моя несуразность вылезла наружу. Другие прислушивались — они заинтересованно смеялись, но не по-доброму. Я вызывала у них такой же интерес, какой вызывает у детей паук с оторванными лапками.
Когда я, опустошенная, стояла возле ресторана, в голове вертелась единственная мысль — слова девушки, той, с колечком в носу и слегка неровными передними зубами, Аниты. Не о том, что у меня интересные глаза, хотя в тот вечер я и об этом не раз вспомнила. Но еще она сказала, чтобы я заходила в «Крошку». «Почему бы и нет?» — подумала я тогда. Конечно, правильнее было бы поехать домой и запереться в комнате. В конце концов, это просто фигура речи — заходи, мол, в «Крошку»; она вовсе не обязательно жаждет меня там увидеть. Анита наверняка пойдет туда со своими друзьями-художниками. Возможно, она окажется такой же, как все остальные, и в ее смехе будет звучать издевка, деланое дружелюбие…
Я стояла и разглядывала зал на втором этаже. Бесполезно. Девушек, похожих на Аниту, там не было. Когда кто-то поднялся по лестнице и задел меня; наконец я развернулась и стала спускаться. Последняя возможность — это задний дворик, клочок земли площадью как сам бар, вот только народу там не в пример больше, чем на втором этаже. Я протиснулась через пропахшую сигаретным дымом толпу и окунулась в прохладный воздух весенней ночи. Пытаясь отвлечься от гула голосов, высматривала светловолосую головку. На меня навалилась усталость. Опьянение отступило, оставив в подарок дрожь. Ладно, надо заканчивать с этой затеей.
Я снова протолкалась мимо бара и вышла на улицу с другой стороны. Дурацкая была идея… На секунду я замерла — прямо посреди улицы, где меня со всех сторон обступили дома в стиле модерн. Совсем так же я стояла и перед рестораном, будто окаменев, а потом поняла, что делать нечего — придется возвращаться домой. Я повернулась и приготовилась к долгой прогулке, но услышала, как какой-то мужчина зовет меня по имени. Он забавно, словно воя, растягивал «и»:
— Лииииив!
Я огляделась, однако ко мне никто не направлялся. Но тут меня снова позвали — долгое, воющее «Лииив», — и я поняла, что кричат сверху. Из окна над цветочным магазином высунулась голова мужчины. Дэвид — это он махал мне оттуда. Я перешла улицу и встала прямо под окном. Оттуда раздавались и другие звуки — рэп и выкрики. Дэвид вытянул руку с сигаретой, высунул язык и стряхнул пепел, будто целясь в меня.
— Ты что делаешь? — усмехнулась я.
— Жду, когда ты поднимешься. Ты как, идешь?
* * *
Я сбросила сапоги и поставила их у стены, где уже громоздилась целая куча обуви. Взяв бутылку пива, предложенную мне Дэвидом, пошла за ним туда, где играла музыка. Коридор дышал семидесятыми: ковер с желто-красным рисунком, обои в желто-коричневую полоску. Даже старая тумбочка для телефона, деревянная, светло-коричневая, с приделанным к ней стулом. Когда я увидела подушку с узором в виде завитков, на душе у меня сделалось неспокойно.
Мы вошли в гостиную, и я поняла, почему собравшиеся орали: на столе перед коричневым полосатым диваном лежал на животе мужчина; руки и ноги связаны за спиной скотчем. Мужчина повернул голову, и ему дали хлебнуть выпивки через соломинку. Потом еще кто-то поднес к губам связанного сигарету. Пол был усыпан обрывками скотча. Я взглянула на подошедшего к окну Дэвида.
— Этот чувак проиграл в покер, — объяснил он.
Заглянуть в эту квартиру было практически невозможно. Окна выходили на улицу, однако квартира располагалась слишком высоко, да и далековато от других домов, так что из соседних окон ничего не видно. Не знаю, почему я об этом подумала и почему мне сделалось не по себе. Впрочем, знаю. Гости и атмосфера тут — все это настораживало меня. Изможденные лица, усталые голоса. Никакая это не вечеринка, а наркопритон.
Дэвид уселся на пуфик и пододвинулся к моему креслу. Снова закурил и медленно выпустил дым к потолку. Пьяный или обдолбанный. А может, и то и другое. Он протянул мне пачку, и я взяла сигарету.
— Добро пожаловать в мое скромное жилище. Как тебе тут?
Я рассмеялась.
— По-стариковски у тебя тут всё…
Он огляделся, посмотрел на мебель и занавески. Новыми были только колонки да телевизор, а все остальное появилось на свет явно раньше меня. Дэвид чокнулся своей бутылкой о мою.
— Пора тебе рассказать что-нибудь о себе.
Я снова расхохоталась.
— Это что, например?
— Что-нибудь интересненькое. Про детские травмы. Или что-нибудь в этом же духе.
Я прокляла собственную доверчивость. Неужто Ингвар или Эгиль растрепали ему? Нет, они же не такие мерзавцы…
— Если я кому и расскажу что-нибудь интересненькое, то явно не тебе, Дэвид.
— Это еще почему?
— Уж больно ты скользкий.
Дэвид засмеялся и выставил указательный палец.
— Девочка моя, ты просто не понимаешь, как все устроено. Если кому и можно доверять, так это нам, скользким типам. Мы не треплемся направо и налево — ведь нам и самим есть что скрывать.
Он сидел чересчур близко. Видно, решил проверить, не перепадет ли ему снова, поэтому надо дать понять, чтобы даже не надеялся. С такими именно поэтому сложно — приходится всегда быть начеку. Впрочем, я гнала это чувство. Не стану же я осторожничать.
— Ладно, вот тебе интересненькое, — я повторила его жест, выставив указательный палец. — Я не твоя девочка.
Он улыбнулся и, подавшись вперед, провел рукой по почти налысо бритой голове. От его близости я вздрогнула — вспомнила нашу последнюю встречу. От таких воспоминаний мне всегда не по себе, и тело словно зудит. Дэвид прикрыл глаза и глубоко втянул носом воздух.
— От тебя приятно пахнет, — проговорил он.
— Это мужской шампунь, — сказала я. — Спрошу Эгиля — он тебе скажет, как называется.
Дэвид рассмеялся.
— А вот рот у тебя скверный, да?
— А что не скверное?
— Ну, пара местечек, думаю, найдется…
— Пойди трахни кого-нибудь. — Я встала и пошла к коридору, слушая, как хохочет у меня за спиной Дэвид.
В ванной я уселась на унитаз и медленно досчитала до ста, а потом поднялась, подошла к раковине и умылась холодной водой. Почему мне было так отстойно, я не знала. Впрочем, знала. Та девушка — я почему-то запала на нее. Но больше никогда ее не увижу.
Я задрала свитер и вытерлась им. И заметила, что чего-то не хватает. Взглянула в зеркало. Схватилась за шею, нащупывая гладкую цепочку, но пальцы лишь скользили по коже. Ключ. Он исчез. Я сняла его, когда принимала дома душ, и забыла в ванной. Я вспомнила, как на своей днюхе Эгиль отчаянно пытался добраться до моего золотого ключика. Если он его сегодня нашел, то наверняка воспользовался. Надо возвращаться, и побыстрее.
Мариам
Кристиансунн
Понедельник, 21 августа 2017 года
По лобовому стеклу, сливаясь в ручейки, катились капли дождя, а «дворники», поскрипывая, разгоняли их. «Дворники» я поставила на второй режим — для такого небольшого дождя чересчур быстро, но первый режим слишком медленный. Дождь часто бывает таким, как сейчас. На крутых поворотах я вдавила педаль газа в пол. Лес превратился в невнятную зеленую стену. На каждом повороте валяющиеся на приборной доске счета подпрыгивали.
Возле очередного поворота я рискнула и обогнала старую колымагу, дала по газам и за секунду проскочила мимо. Сейчас, ближе к вечеру в понедельник, машин на дороге почти не было, разве что пара грузовиков или тракторов. Я миновала перекресток с круговым движением и, заехав на мост, опустила стекло, чувствуя, как на лицо падает прохладный летний дождь. Я должна двигаться вперед, должна ехать.
Лежать, тонуть в собственных мыслях — это невозможно. Я не в силах больше терпеть эту мешанину воспоминаний о том, каково это — стать матерью, увидеть первую улыбку, первый шаг, первый зуб. Лучше уж дорога, ее препятствия, повороты, дождь, падающий с разных сторон, стопка счетов, подпрыгивающая на приборной доске. Жаль, что нельзя ехать еще быстрее, что тут нет более крутых поворотов; жаль, что моя машина не способна прорваться сквозь время. С этой стороны моя дочь исчезла. Зато с другой, возможно, все иначе…
Когда твоя дочь пропала, ты не уезжаешь из города. Ты не пишешь мужу записку, в которой просишь ни о чем не рассказывать полицейским, просишь подождать и не сомневаться, — хотя на самом деле просто бросаешь все и валишь куда подальше. Именно так я и поступила. Телефон со всеми фотографиями дочери, с записью танцевального выступления я оставила на разделочном столе, рядом с запиской. Туру это не понравится. Возможно, он сразу же сообщит в полицию. Если они будут меня искать, то найдут. Что ж, пускай ищут. Движение — это единственное, чего мне не хватает; мчаться по серпантину, ощущать мощь автомобиля, сознавать, что каждую секунду я могу переборщить с газом, не вписаться в поворот, снова допустить ошибку…
Этого я и хочу. Хочу ошибаться до тех пор, пока ошибки не иссякнут. Пока не утрачу способность развязывать узлы, пока от каждой попытки развязать их они не начнут затягиваться еще туже. А до тех пор я буду разрубать их. Разрывать на куски. Поворот, еще один, новый мост, туннель, смахивающий на долгий поворот, который ведет прямо в ад. Овцы на пастбище — словно ватные облака, но вот и они исчезли. Я — движение. Маленькие гавани, лодочные сараи, ветхий дом на холме. Черный внутри, прямо как я.
Мне чуть полегчало, однако в голове по-прежнему туман. Я притормозила и последние несколько километров до паромного причала в Молде проехала уже медленнее. Остановилась среди других машин, дожидающихся парома. За стеклом машины передо мной лежал светло-желтый плюшевый мишка, а рядом сидел ребенок в детском кресле. За рулем — женщина. Согнув руку, она положила ее на опущенное стекло. Ветер трепал ее каштановые волосы. На пассажирском сиденье тоже кто-то был — скорее всего, отец семейства. Когда Ибен была маленькой, я ужасно злилась на нее. Семейного счастья, которое, как мне казалось, было у других, я не чувствовала. Я полагала, будто Ибен сломала мне жизнь. Хотя на самом деле я и сама прекрасно с этим справилась.
Нет, вряд ли Тур уже сообщил в полицию. Я ведь попросила его довериться мне — значит, так он и поступит. Будет ждать моего звонка. Возможно, даст мне время. Он добрый, всегда старается подстроиться под меня. Может, я хочу ошибаться? Хочу, чтобы в этот раз он не поверил мне, позвонил в полицию, и они остановили бы меня? За этим вопросом кроются и другие, и единого ответа не существует.
Машины начали заезжать на паром. Медленно — по асфальту, потом по железному трапу, а оттуда — в черную глотку парома. Служащий показал мне на свободное место. Когда паром отчалил, я вдруг поняла, что не была на противоположном берегу фьорда почти двенадцать лет. Из машины выходить я не стала. В полуобморочном состоянии я расплатилась, забыв забрать чек. Сидела, уставившись в металлическую стену, а паром уносил меня все дальше. Еще час езды, горный перевал, а дальше — пологий спуск, и я на месте.
* * *
Я свернула направо и притормозила, а когда выехала на улицу, в животе у меня стало горячо. За окном проплывали дома и дворы с качелями и сушилками для белья — очень похожие на те, что стоят возле моего собственного дома, хотя вид у них более сельский. Сады тут больше, да и до моря недалеко, поэтому вид живописнее. На подъеме стопка счетов сползла наконец на пол. И мне сделалось легче.
Я остановилась. Этот дом — единственный с некошеной травой. У стоящей возле него машины нет ни шин, ни лобового стекла. Во дворе валяется всякий хлам — лопата без ручки, грязная тряпка, в прошлом, вероятно, бывшая палаткой. Кожаную сумочку я оставила в машине вместе с другими свидетельствами моей красивой семейной жизни, которая уже затрещала по швам. Выйдя из машины, направилась к двери. Постучалась. Тот, кто стучится, пришел с иными целями, нежели тот, кто звонит в звонок. Так было двенадцать лет назад, и, скорее всего, так оно есть и сейчас.
Внутри залаяли собаки. Кэрол осадила их и зашаркала к двери — ее голос я услышала отчетливо. Она посмотрела в глазок, отперла три замка и высунула свою кудрявую голову. Волосы сильно отросли, а надо лбом слегка поседели. Она держала за ошейник большую веймарскую легавую — собака пыталась вырваться, и Кэрол прикрикнула на нее. Пес зарычал и оскалился. Увидев меня, Кэрол лучезарно улыбнулась.
— Мне надо его увидеть, — выпалила я.
Она рассмеялась — громко, скрипуче.
— Что ж ты даже не поздороваешься со старой подругой? Как была чокнутая — так и осталась… — «Р» Кэрол выговаривала по-американски.
Мы спустились по узенькой лестнице, мимо старых семейных фотографий. Собаки путались под ногами. Детские фотографии ее сына висят здесь уже много лет, и она не меняет их. Муж ее умер; сын, наверное, давным-давно вырос. Возле дальней двери Кэрол вытащила связку ключей, отперла дверь и, отогнав собак, пропустила меня вперед. Комната была заставлена клетками, из которых доносились пение, возня и шорох. Попугай в одной из клеток выкрикивал бранные слова.
— Ну-ну, Белла, уймись. — Кэрол подошла к клетке с попугаем. Услышав ее голос, попугай тотчас же умолк.
Она повернулась ко мне.
— Однажды я чуть его не продала. Мне давали хорошие деньги. Это было несколько лет назад. Но обойтись так с тобой я не могла. Я не сомневалась, что ты вернешься.
Кэрол подошла к двери между клетками. Вытащила из кармана мешковатых брюк еще одну связку ключей. Пальцы подрагивали, ключи звенели. Она отперла дверь и проговорила:
— Оставлю вас одних. Но потом мы с тобой пропустим по бокальчику вина.
Она кивнула на дверь и удалилась. Дрожащей рукой я взялась за дверную ручку. Перевела дыхание.
Он лежал на кровати. Тело его словно превратилось в дугу, начинающуюся у изголовья и заканчивающуюся в изножье. Верхняя часть туловища покоилась на тумбочке. Он заметил меня. И направился ко мне. Коричневая дуга пошла волнами; все его длинное тело, от головы до хвоста, извивалось. Он был похож на призму, выкрашенную в темно-коричневый, черный и желтый. Я присела на кровать рядом с ним. Подождала, пока он обовьет меня. Прильнет к моему теплу, обнимет меня, как в старые времена.
Лив
Олесунн
Суббота, 10 апреля 2004 года
Такси подъехало к дому, и я услышала громкую музыку — она доносилась из нашей квартиры. От такого шума даже наша тугоухая домовладелица проснется. В одном из окон первого этажа горел свет, а значит, она и впрямь проснулась. Впрочем, она уже давно оставила попытки нас усмирить.
— Подождите, — бросила я таксисту, — сбегаю за деньгами.
Не дожидаясь возражений, я выскочила из машины и бросилась в дом. В коридоре валялась чужая обувь, а возле туалета собралась целая очередь из гостей. Значит, попаду я туда еще не скоро. Если ключа там все равно нет, то и ждать тоже бессмысленно. В гостиной послышались крики и смех. Я сбросила сапоги и поспешила к себе в комнату. Толкнула дверь и почему-то испугалась, когда та открылась. Я вошла внутрь. Уходя, я положила Неро в террариум — в этом я не сомневалась. Сейчас террариум был пуст. Под одеялом Неро тоже не оказалось. И под кроватью. И под комодом. С карниза он не свешивался, в цветочном горшке не лежал, и на торшере я его тоже не обнаружила. В комнате его не было. Я посмотрела на замочную скважину, однако и ключа там не увидела. В ужасе я протиснулась мимо стоящих в коридоре в гостиную, туда, откуда раздавались смех и голоса. И радостный визг. Стараясь держать себя в руках, перешагнула через девушку, которой вздумалось поболтать по телефону, сидя прямо посреди коридора. Растолкала столпившихся на пороге гостиной. И остановилась. Народа в гостиную набилось видимо-невидимо. На диване расположилась компания девушек, разрумянившихся, с распущенными волосами и в коротких юбках. Это они визжали. Причем не переставая. Когда одна умолкала, вступала следующая.
На столе, в центре всеобщего внимания, спиной к собравшимся, стоял Эгиль. С его правой руки свисал Неро. Питон явно нервничал и, глядя на девушек, яростно шипел. Его ярость словно передалась мне и закипела в крови.
Эгиль покачнулся и без предупреждения отклонился назад, взмахнув рукой, как будто собирался швырнуть питона. Девушки снова завизжали. Удивительно, что никто не уронил стакан. Эгиль опять покачнулся. Он, похоже, здорово перебрал. В следующий раз наклонился к девушке, которая сидела в кресле. Та завопила и облилась пивом. Эгиль отступил, замер на миг и вздохнул. А потом согнулся и блеванул. Неро пролетел через всю комнату и угодил прямо в лицо какому-то парню. Тот замахал руками, и Неро упал на ковер. Бросившись вперед, я схватила питона, наградившего меня яростным шипением. Он кинулся на меня и едва не укусил в плечо — хорошо, что я успела перехватить его голову.
— Это что за мудачество, Эгиль?
По-прежнему с идиотской улыбкой он уставился на меня.
— Еще раз такое сотворишь, и я тебе яйца отобью, — пообещала я.
Неро шипел и пытался укусить меня в лицо, но я крепко держала его. Надо быстрее отнести питона в комнату.
— Дай ключ, Эгиль!
Эгиль посерьезнел и уселся на стол. Лишь сейчас я заметила на полу перевернутые пепельницы и размазанный по ковру пепел. Эгиль покраснел. Он покачнулся, но удержался на ногах.
— Не брал я твой ключ. Дверь была открыта.
— Врешь.
— Я не брал ключ, — пробормотал Эгиль и, наконец окончательно потеряв равновесие, взмахнул руками и шлепнулся на пол.
Я развернулась и вышла в коридор. Гости отшатнулись от меня. А потом я услышала чей-то голос. Я услышала его, несмотря на орущую музыку, несмотря на страх перед зубами Неро, несмотря на рассерженные слова, которые чудились мне в его шипении. Этот голос я узнала бы где угодно. Он доносился из комнаты Ингвара. Я направилась туда, отпугивая своим видом всех, кто попадался у меня на пути. Звук шел оттуда — обладатель голоса разговаривал с Ингваром. Я остановилась в дверях. Его ледяные голубые глаза впились в меня, а по моим венам словно двинулось вниз битое стекло. Потный лоб, лицо, усыпанное прыщами — он так и не избавился от привычки трогать их. На губах — застывшая улыбка, от которой меня всегда тошнило: уж очень много воспоминаний она пробуждала.
— Ты про эту девушку? — спросил Патрик.
Хотя его запах до меня не добрался, я все равно знала, как он пахнет. Посмотрела на Ингвара, но тот тут же опустил глаза.
— Я тебе верила, — прошептала я.
Руе
Кристиансунн
Понедельник, 21 августа 2017 года
С работы я вышел уже поздним вечером. Зажав под мышкой большую папку, я шагал по улице. До дома недалеко, а летние вечера сейчас светлые, однако внутри у меня пылало черное пламя. Я намеренно препятствую расследованию. Я и сам это знаю. Действую украдкой, втайне, словно вор.
К счастью, в подъезде я никого не встретил. Не люблю сталкиваться с соседями. Не люблю, когда они смотрят на меня и узнают, когда здороваются со мной. Когда я только переехал сюда — после переезда прошло всего несколько дней, — в дверь позвонили. Одна из соседок прознала о новом жильце и явилась познакомиться. Лет пятидесяти с небольшим, в легком платье с накладными карманами, слегка мешковатом. Когда я упомянул, что работаю в полиции, она рассказала о своем племяннике — он стал жертвой интернет-мошенников, а полицейские отказались возбуждать дело. Обычно, познакомившись со мной, многие потчуют меня подобными историями — надеются получить помощь от того, кто знаком с системой изнутри. Едва узнав, где я работаю, они меняют личину и превращаются в стервятников. Я пробормотал что-то про высокую загруженность, солгал, что только что сел ужинать и что мне некогда. Позже, встречая ее, я отворачивался и прибавлял шаг.
Когда-то у меня теплилась глупая надежда завести в Кристиансунне семью, начать все заново. Вот уж впрямь идиотская мечта… Проницательные женщины чуют, что тут что-то не так, — это если я их с ходу не отпугиваю.
В квартире было темно. Окна здесь почти вровень с землей, а мне не нравится, когда прохожие заглядывают внутрь, поэтому окна у меня вечно зашторены. Я снял куртку и повесил ее на крючок — куртка у меня всего одна, а под вешалкой стоит лишь одна пара обуви. Быть собой для меня становится все проще — и все тяжелее. Я влез в тапочки и попытался успокоить себя — я свободен, напряжение должно отступить, — однако тело давно забыло, что такое покой.
Я прошел в гостиную, где вся немудреная меблировка ограничивалась телевизором, журнальным столиком и старым диваном, который я купил за пару сотен крон на блошином рынке и который пах так, словно на нем кто-то отдал концы. Убрал грязные чашки и блюдца, взял на кухне тряпку и протер стол, а потом принес упаковку пищевой фольги и, разорвав ее на длинные ленты, уложил на столик. Вскоре вся столешница была покрыта фольгой. В холодильнике я захватил банку со светлым пивом.
На столе передо мной лежали два пластиковых пакета с замочком. В первом была бирюзового цвета ручка с блестящими чернилами и записная книжка. Во втором — кусок картона, вырезанный из обложки фотоальбома. Сам фотоальбом я уже проштудировал. Снимки отпечатков пальцев лежали в отдельной папке вместе с другими документами. Про этот мой проект никто из коллег не знает, да и не узнает. Мой интерес к Мариам Линд уже давно заставил меня нарушить все нормы рабочей этики.
Открыв кожаную папку, я достал оттуда пакетик с оборудованием, которое прихватил в лаборатории. На выходных криминалист никак не желал уходить домой, до позднего вечера топтался в лаборатории, поэтому мне пришлось ждать до сегодняшнего дня. Я взял оттуда набор для снятия отпечатков пальцев на месте преступления, состоящий из кроличьей кисточки и черно-белого порошка, магнитного порошка и фольги; вдобавок забрал еще лупу и мощный карманный фонарик. Я отхлебнул пива и натянул одноразовые перчатки. Разложил приспособления на столе. Ручку Мариам Линд держала, крепко зажав ее указательным и большим пальцами. С ручки и начнем.
Взяв кисточку, я пододвинул к себе коробочку с белым порошком. Склонился над столом, обмакнул кисть в коробочку и осторожно стряхнул излишки порошка. Белый порошок чуть поблескивал, словно светлый песок. Я поднес лупу к ручке и бережно провел по ней кисточкой. Повернул ручку и снова провел кистью. И проделывал то же самое, пока на пластмассе не проступили линии. Возле самого кончика ручки явно просматривался отпечаток пальца. Возможно, это мой собственный. Аккуратно действуя кистью, я добавил порошка. В ушах у меня звучал дрожащий голос Мариам Линд, объясняющий, куда она поехала после того, как Ибен исчезла. Даже у дьявола голос иногда дрожит. Я прекрасно знал, что именно обнаружу. Мне надо было лишь убедиться. Я водил кистью по отпечатку, наблюдая, как тот делается все отчетливее. Потом взял фольгу и отрезал кусочек нужного размера. Приложил липкую сторону к отпечатку, а после — к фольге, разложенной на столешнице.
Плодом моей работы был небольшой отпечаток. Похоже, что это средняя часть пальца. Чтобы установить личность, этого недостаточно, однако если на блокноте я отыщу еще, то, возможно, продвинусь вперед. Я отложил в сторону кисточку и отодвинул коробочку с белым порошком. Взял блокнот, баночку с черным порошком и вторую кисть. Когда я открыл баночку, порошок осел у меня на пальцах. Как и его белый собрат, он легче пепла и норовит вырваться наружу. Я обмакнул кисть в баночку и повторил все то, что уже проделывал, но на этот раз нанес порошок на бумагу. Эта бумага хорошего качества, а «пальчики» на ней остаются более отчетливые, чем на обычной оберточной. Отпечатков здесь немало, однако многие из них я же и оставил. Впрочем, я никуда не тороплюсь. Черный порошок проще всего разглядеть невооруженным глазом.
Я нашел фотографии отпечатков пальцев с фотоальбома. Направил на новые «пальчики» фонарик и принялся изучать их через лупу, сравнивая с уже имеющимися. Отхлебнул пива. Отпечатки здесь лишь частичные. Недостатков у этого метода немало. И все же последние сомнения теперь развеяны. Отпечатки одинаковые. Это она.
Когда я пришел в себя, то встал и вышел в коридор. Я думал об Ибен, маленькой красивой девочке со светлыми волосами — такой она выбежала из торгового центра. Я открыл дверь в спальню, и темную неуютную комнату залил свет. Шторы здесь всегда опущены; я едва помню, какой из этих окон открывается вид. Я давно уже тут не сплю — уж слишком тяжелая здесь темнота; а свет с улицы я боюсь впускать из страха, что кто-нибудь заглянет сюда и увидит фотографии на стене. Фотографий здесь сотни, некоторые сделаны в последние месяцы; ими заклеена вся стена, от пола до потолка. Снимки старые и новые — пьяные подростки на вечеринках, они танцуют и курят. Глаза у них красные от вспышки. Молодая брюнетка со змеей в руках смотрит в камеру. На новых снимках она старше — и уже блондинка с короткой стрижкой. В вырезке из журнала «Время зовет» на ней юбка-карандаш, а в ушах жемчужные серьги. Она улыбается. Она сама на себя не похожа. На других фотографиях она чаще всего смотрит в другую сторону. Снимки сделаны издалека, из кустов или из-за угла. На фотографиях она говорит по телефону или быстро направляется куда-то. Я фотографировал мобильником и распечатывал фотографии. Времена изменились. Моя комната — еще одно доказательство этого.
Одним июльским утром мне выдался случай поговорить с Ибен. Я уже вдоль и поперек исколесил район, где они живут, в надежде, что наткнусь на кого-нибудь из их семейства. И наконец увидел, как Ибен идет по улице одна. Я опустил стекло, спросил, не дочь ли она Мариам Линд, и представился другом ее матери. После той встречи я ее больше не видел. До последней пятницы, когда пошел в «Причал» купить рубашку для этого гребаного дня рождения.
Внутри у меня все сжалось, как всегда, когда я захожу сюда; я точно заглядываю в черную временну́ю дыру. Я открыл дверцу шкафа. Нож лежал на своем обычном месте, в ящике для галстуков. Галстуки я не ношу еще с девяностых, поэтому нож лежит здесь в одиночестве. Я вытащил нож и провел ногтем по лезвию. Наточен так, что острее не бывает.
Я вернул нож на место и закрыл шкаф. Уставился в зеркало на дверце, вытаращил глаза, чтобы не упустить ни единого нюанса в собственном безумии. Руе Яростный.
Затем открыл другой шкаф.
— Привет, Ибен, — сказал я.
Ибен не ответила. Она и пальцем не шевельнула. Просто молча смотрела мне в глаза.
Мемуары рептилии
Сперва я резво пополз по моему новому дому. Я быстро понял, что нахожусь где-то «внутри», и стал искать выход наружу. Прополз вдоль стен, заглянул под мебель и все пробовал на вкус воздух, стараясь отыскать в нем привкус дождя и листвы. Однако обнаружил лишь мертвое дерево и пыль, рукотворный человеческий материал. Помимо меня самого и Теплой женщины, единственным живым существом здесь было растение, но и оно томилось в заточении.
Не успел я осознать, что меня лишь переселили в тюрьму побольше, как Теплая женщина набросилась на меня. Она приподнимала меня, вертела в руках, придавала моему туловищу разные положения, а потом улеглась возле меня, так что мы с ней оказались одного роста. Лежа вот так, она казалась намного меньше. Я понял, что размер этих животных — своего рода маскировка. Они защищаются, создавая впечатление более крупных, чем на самом деле.
Ее обезьяньи пальцы были повсюду, она пыталась прижать меня к себе. Хотела, чтобы мы лежали рядом, как двое животных одного вида. Я пробовал укусить ее, но голые обезьяньи руки держали меня за голову. Даже шипение, похоже, не пугало это существо.
Постепенно она выпустила меня и переключилась на саму себя. Я впервые в жизни видел, как животное трогает собственные органы размножения. Я лежал, наблюдая, как она трогает себя, как изящно ее руки притрагиваются к телу. Пытался представить, каково это, когда у тебя такое тело. Оно способно выбирать, в каком положении находиться — вертикальном или горизонтальном, — сгибаться под любым углом, класть голову на руки, обхватывать ноги руками. А руками может делать все, что захочешь. Трогать себя. Признаюсь: тогда, в первый раз, меня это впечатлило. Но вскоре это прошло. Вскоре я возненавидел эту женщину так же сильно, как предыдущую.
Ночами она брала меня с собой под одеяло, прижимая так тесно, что я пробовал языком ее сладковато-соленый пот. Для наслаждения она трогала свои органы размножения, а такие действия я замечал только за ней. В такие моменты запахи ее усиливались, ее пот и вкус обволакивали меня. Лежа в темноте, я чувствовал, как сводит зубы. Чувствовал голод.
Я нужен ей. Похоже, с другими людьми она не уживается, и поэтому тянется ко мне, а не к ним. Если кто-то и способен дать мне то, чего мне не хватает, то это она. Она — моя единственная надежда. Поэтому я не уползал от нее — и поэтому по ночам стал тихо нашептывать просьбы.
Часть II
Лив
Олесунн
Вторник, 8 июня 2004 года
Кролик сидел на кровати. Толстое, беспомощное создание тратило все силы на то, чтобы понять, безопасно ли помещение. Длинные уши подрагивали, стараясь уловить звуки. Нос ходил ходуном. В блестящих черных глазах читалось обвинение. Я наклонилась вперед и погладила его по голове. От прикосновения кролик съежился и задышал быстрее.
Сзади возник Неро. Он стремительно переполз через мою ногу, почуяв добычу. У кролика, толстого и грузного, не было шансов перед шустрой змеей. Неро с легкостью обвился вокруг животного, вцепился ему в загривок и прижал к кровати. А потом начал медленно заглатывать добычу.
Когда я кончила, меня накрыло наслаждение вперемешку с тошнотой. Тошнота выплескивалась из кишечника и наполняла рот кисловатым привкусом. Я с головой накрылась одеялом, чтобы не видеть происходящего, облегчить тошноту, усиливающуюся с каждой новой жертвой, которую я приносила Неро, и приглушить благодарное шипение питона. Но ничего не помогало.
Из-за окна доносился равномерный гул машин, а из ресторана на первом этаже в мою квартиру просачивался запах еды. Я поставила ноги на пол. Свободного пространства в этой тесной квартирке было совсем мало — все место занимали кровать и кухонный уголок, состоящий из разделочного стола с плитой и микроволновки. Одежда моя валялась на полу, возле двери громоздилась стопка книг. Эта квартира обошлась мне чересчур дорого, но жилье пришлось искать срочно, денег на залог за три месяца не хватало, так что лучше я все равно не нашла бы. На следующее утро после всего, что случилось, я собрала самые необходимые свои вещи и перебралась сюда. Теперь же оставаться здесь стало невыносимо, а пойти, кроме академии, было некуда. Сейчас, в субботу, мне решительно некуда деваться. С того самого вечера, как Ингвар меня предал, я не разговаривала ни с ним, ни с Эгилем. Других людей в моей жизни не имелось.
Неро еще не заглотил добычу до конца. На игру все это уже не смахивало. Если питон не получал то, чего хотел, то шипел всю ночь, не давая мне уснуть. Я выматывалась, и в конце концов усталость брала свое — я превращалась в безвольную марионетку и спешила в зоомагазин, чтобы накормить ненасытное животное. Вырос он уже до невероятных размеров. В интернете я прочла, что взрослым тигровым питонам и добыча требуется крупная — ягнята или поросята. Но где же я возьму ему ягненка?
Нет, оставаться тут невозможно; надо выбраться из этой коробки, прочь, и неважно, есть у меня куда идти, или нет. Я надела джинсы и худи. Пойду пройдусь, хоть куда-нибудь.
Ветер на улице срывал с головы капюшон худи. Спустившись к набережной, я посмотрела на черную воду, покачивающиеся на ней лодки, и вытащила мобильник. С десяток пропущенных звонков. Большинство от Ингвара и Эгиля, несколько — с незнакомого номера, а остальные — от той, кто называет себя моей матерью. Той, что способна попросить у меня прощения и одновременно с понимающим видом выслушивать объяснения собственного сына. Той, что своими звонками пробуждает в голове у меня все старые воспоминания. Меня от них всех воротит. Я решила было разжать пальцы и выбросить телефон в темную воду, однако передумала и убрала его обратно в карман.
Ветер снова сорвал с меня капюшон и растрепал волосы. Я натянула капюшон обратно и повернулась к ветру спиной. Дойдя до конца причала, посмотрела на перекресток, за которым начинался район Креммергорден. Можно зайти в торговый центр или библиотеку, но там везде люди. А по улице я уже и так слишком долго хожу. Олесунн не из тех городов, где принято много бродить по улицам. Если тебя вдруг угораздило шататься по городу, на тебя начнут обращать внимание, и ты станешь частью городского пейзажа. И тем не менее ничего другого мне не оставалось — иначе пришлось бы сидеть в комнате, наедине со своим собственным мраком. Поэтому я пошла дальше, направо. Подумала, что хорошо бы дойти до автовокзала, выбрать какой-нибудь автобус и уехать подальше. Начать все сначала где-то еще. Странно, но такой выход меня не привлекал. Я будто не верила, что такое вообще возможно. Это тело с его склонностью к самоедству все равно останется со мной, куда бы я ни поехала.
Вместо этого я прошла по мосту Хеллебруа, свернула на улицу Апотекергата и двинулась дальше, мимо старых домов и двух отелей, пока наконец снова не добрела до воды. По подземному переходу вышла на улицу, где стояли исторические деревянные дома, пережившие городской пожар. Дошагала до старого пирса и оставила его позади. Мне хотелось идти, пока дыхание не кончится. И тут я увидела плакат на стене. «Школа искусств Олесунна — выставка выпускных работ». Открытие через два дня.
Я замерла, глядя на фотографию на плакате. Темноволосая девушка со взглядом, в котором таился мрак. Она крепко меня зацепила.
Ронья
Кристиансунн
Вторник, 22 августа 2017 года
— Ну хватит изводить себя, Ронья. Ты же не на свидание идешь, — засмеялась Бирта.
Она включила поворотник и свернула с шоссе направо. Бирта вообще часто надо мной смеется. При этом она смешно хрюкает носом. Я подняла козырек с зеркальцем. Щеки пылали. Я заколола последний выбившийся локон.
— Я и не извожу. Просто бесит, когда волосы все время выбиваются.
Бирта опять хрюкнула.
— Да тебе идет. Ты и сама знаешь.
У нее самой рыжие пряди просто падают на веснушчатое лицо, а ей хоть бы хны. Спина у Бирты, как всегда, прямая, локти отставлены в стороны, словно она хочет казаться крупнее, однако, думаю, это она не нарочно. Для нее это привычный, давно отработанный жест, неосознанное стремление самоутвердиться.
— Дам-ка я тебе заданьице, Ронья, — сказала Бирта. — Ты во время допросов сидишь тихо. Тактика это хорошая и правильная — один обычно болтает, а второй молча слушает и ведет протокол. Но тебе надо потренироваться. Поэтому сегодня ты испытаешь свои силы.
Тренировкок у меня уже было предостаточно. В Полицейской академии мы немало практиковались и перепробовали все возможные тактики допросов. Во время таких групповых тренировок мы задействовали актерские навыки и много смеялись. Допрос был для нас игрой. Настоящий допрос — дело другое; в нем нет правильных ответов, преподавателей и оценок, а на кон поставлена человеческая жизнь. Нет, я проводила и настоящие допросы. И тем не менее нередко выбираю позицию наблюдателя. Это происходит само собой.
— Знаю, — сказала я, — просто у тебя так хорошо получается… Ты всегда заранее знаешь, о чем надо спросить. Я слышу твой вопрос, и только тогда до меня доходит, что его и правда надо было задать. Вдруг мы из-за меня упустим что-нибудь важное?
Бирта взглянула в зеркало и свернула на парковку возле районной психиатрической лечебницы.
— Ронья, ты же читала учебники и знаешь, как правильно вести допрос. Вопросы должны быть ненаводящими. И надо постараться, чтобы допрашиваемый побольше говорил. Не перебивай его. С этим придется повозиться, но он попросил, чтобы мы разговаривали с ним в присутствии медработника, поэтому, если надо будет, нам помогут. Думаю, ты отлично справишься.
Бирта нашла свободное место и, легко заехав на него, повернула ключ зажигания.
— Давай сделаем так. Ты говоришь. Я молчу. Если мне покажется, что тебя занесло не туда — а это вряд ли, — я вмешаюсь. Ладно?
Как же мне нравится Бирта! Она, в отличие от некоторых мужчин, не использует такие выражения, как «умница-девочка» — как будто быть умницей плохо. И, в отличие от многих других, она ни словом не обмолвилась о том, что видела, как в пятницу мы с Августом танцевали. Об этом я заговорила с Биртой сама — в тот момент мне как раз не хватало кого-то, с кем можно об этом поговорить. И точно знать, что наш разговор не перескажут потом в столовой. Бирта клевая. В свободное время она играет в театре. Она и меня звала, вот только актриса из меня скверная. Бирта потрясающая. Когда я видела ее на сцене, мне казалось, будто передо мной вообще другой человек. Она умеет заставлять других смеяться и плакать.
В регистратуре я представилась и сказала, что нам надо поговорить с Робертом Киркебю.
— Мы договорились о встрече, — добавила я, чувствуя, что Бирта смотрит мне в затылок.
Через несколько минут к нам вышла коротко стриженная седоволосая женщина. Она крепко пожала нам руки и представилась медсестрой, которую Киркебю попросил присутствовать на беседе. Медсестра провела нас в переговорную, где стояли длинный стол со стульями. Светлая лампа на потолке заливала белую комнату прохладным светом. Медсестра осталась стоять, а мы с Биртой сели.
— Роберт попросил меня заранее сообщить вам о его диагнозе, — сказала она. — Он страдает параноидным психозом. У него бывают навязчивые идеи, связанные с заговором против него, и Роберт иногда невнятно выражает свои мысли, потому что путает реальность и фантазии. В последнее время он читает много статей о новой больнице в Йельтете и о том, как это скажется на больнице в Кристиансунне. У Роберта сложились определенные представления об этом деле, и даже когда разговариваешь с ним о чем-то еще, он переводит разговор на больницы. Важно помнить, что он не лжет. Он не видит вокруг каких-нибудь несуществующих людей, однако беседовать с ним бывает сложно. Порой он кажется агрессивным, но, насколько мы знаем, до физической агрессии ни разу не доходило.
Сердце у меня заколотилось. Я вспомнила экзамен в Полицейской академии, на котором мне пришлось допрашивать агрессивного мужика, всячески обзывавшего меня и грозившего убить. Я силилась вспомнить, каково это было, стараясь подготовиться.
— В тот день, когда исчезла Ибен, Роберт находился в Нурландет, — продолжала медсестра. — Он живет в том районе, а к нам на прием был записан на более позднее время. Он считается достаточно здоровым, чтобы жить дома, а у нас лечится в дневном стационаре. Мы знаем, что когда он не у нас, то часто гуляет по центру города.
Те, кто страдает от параноидных расстройств, не любят, когда с ними спорят. Об этом нам когда-то рассказывал один из преподавателей. Это был самый лучший преподаватель. Он обладал колоссальным опытом, а рассказывал с такой увлеченностью, что казалось, будто в аудиторию переехали все полицейские участки Норвегии.
— Ему известно, что допрос будет записываться? — спросила я.
Медсестра кивнула.
— Мы объяснили, что это необходимо для того, чтобы использовать его показания в ходе расследования. Он боится, что и сам станет подозреваемым, однако мы успокоили его, сказав, что его допрашивают как свидетеля. — Медсестра запустила пальцы в седые волосы.
— Спасибо, — поблагодарила я.
Когда медсестра ушла за Робертом Киркебю, я посмотрела на Бирту. Глаза ее смеялись, но мое волнение от нее не укрылось.
— Все пройдет отлично, Ронья. Ты же молодец.
Она подняла руку и растопырила пальцы, приглашая меня дать ей «пять». Мне стало неловко, однако отказываться я не стала. В эту секунду дверь открылась, и в переговорную вошел молодой мужчина, мой ровесник. Длинноволосый брюнет, похоже, испуганный, потому что голову он вжал в плечи, а глаза опустил. Медсестра села рядом с ним.
— Это Ронья Сульшинн и Бирта Ли, — сказала она. — Как я уже говорила, они зададут вам несколько вопросов. Вы не против?
Роберт Киркебю быстро посмотрел на меня и на Бирту, а потом снова уставился в столешницу и кивнул. Затем прошептал что-то, но никто из нас его слов не разобрал.
— Что вы сказали, Роберт? — переспросила медсестра.
Тот продолжал шептать. Несколько слов я уловила — мне почудилось, будто он сказал «Том Круз», а может, и нет. Судя по всему, Роберт очень переживал и боялся. Он вряд ли опасен, однако настроение у него, похоже, скачет.
Я кашлянула.
— Здравствуйте, Роберт. Меня зовут Ронья. Я хотела бы еще раз напомнить, что мы ведем запись нашего разговора. Мы допрашиваем вас как свидетеля по делу об исчезновении Ибен Линд. Вы могли бы рассказать нам все, что уже рассказывали по телефону?
С неожиданной проницательностью он взглянул на меня.
— Чего вы добьетесь? Чего добьетесь? Дочь Тура Линда — дело серьезное. Откуда вы знаете, что можно и чего нельзя? Это все мэрия придумала, они давно нож точат на кристиансуннскую больницу, да и на весь город тоже, и теперь пока «Скорая» доедет, мы все уже в могилах сгнием, это все мэрия виновата… — Голос его звучал громко и пронзительно. Роберт, казалось, готов был разрыдаться, а взгляд его наполнился яростью и болью.
Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в голосе.
— Вы могли бы рассказать о дочери Тура Линда? Вы ее видели?
— Маленькая девочка, светловолосая. Во всех газетах было, по телевизору, все показывают снимки пропавшей девочки, но никому и дела нет до мужчины, с которым она разговаривала, его фотографий никто не показывает, нет ни одной. — Дыхание его сбивалось, голова совсем вжалась в узкие плечи. — Во всех газетах — маленькая девочка со светлыми волосами, а того крупного мужчины нигде нет, про него никто не пишет, журналисты дальше своего носа не видят, и до мэрии никому дела нет, а ведь те хотят взорвать стены вокруг нас. Они просто-напросто нам в лицо плюют, а вы отказываетесь это видеть, отворачиваетесь… А как же все те, кто погиб, как с ними быть? Том Круз — вот кому они платят, все денежки Тому Крузу утекают, он висит на скале, а вокруг нас разрушают дома, от больницы мы избавимся, зато Том Круз нам непременно нужен! — Он плюнул прямо на стол и ударил обоими кулаками, угодив в плевок. Диктофон подпрыгнул.
— Вы упомянули какого-то мужчину, — сказала я, — с которым разговаривала Ибен Линд. Вы видели, как они разговаривали?
Он стремительно повернул голову и уставился на меня.
— Я же сказал! Вы не слушаете. Этот мужчина говорил с ней, а после она исчезла. И всем плевать. Газетчики печатают фотографии милой девочки, а никому и дела нет. Вот и с больницей…
— Где вы видели этого мужчину? — Вообще-то свидетеля перебивать нежелательно, но, чтобы положить конец его конспирологическим выкладкам, мне пришлось влезть. Это сработало, и он умолк. Потом продолжил:
— Слушайте! Тур Линд замешан в этом, в деле с мэрией и больницей, он тоже приложил к этому руку, и вот теперь пришел черед его дочери, очаровательной девчушки. Все говорят про Тура Линда, Тура Линда и его дочь, а про мужчину с широким лицом и в серой рубашке забыли. И мужчина этот будет и дальше гулять на свободе и убивать девочек, наваливаться на них и убивать, он злой, злой… Нос у него — как крючок, как у ведьмы. На улице Стургата, возле «Причала». Серая рубашка, а в руках — пакет из «Кубуса». Лучше б я его прямо там и убил.
— Вы находились близко от них? — спросила я. — Слышали, что они говорят?
Роберт яростно затряс головой.
— Они говорили тихо, говорили тихо, они обсуждали, как нас всех истребить. Все мертвецы такие, говорить они не могут, но нас они слышат, я знаю, они тянут нас к себе. Девочка ушла одна, а мужчина разозлился, он чего-то хотел от нее, но она ушла.
Сердце у меня подпрыгнуло. Может, это и впрямь зацепка?
— Куда пошла Ибен?
— Вверх по дороге, она пошла к Лангвейен. Мужчина смотрел ей вслед. Планировал, наверное, как сделать так, чтобы Том Круз получил денежки, зря мы думаем, будто можем их изменить, они нас ненавидят, хотят разрушить наш город, тянут нас всех в землю, — он снова ударил кулаками о стол, — вы думаете, что это просто какой-нибудь псих совершил, конечно, так вы и думаете, думаете, власть имущие не виноваты, а ведь как раз они-то и виноваты. Он убил чудесную маленькую девочку, и вы его покрываете, вы его подельники… — Он закрыл лицо руками и принялся громко всхлипывать.
— Пожалуй, достаточно, — сказала медсестра, взяв Роберта Киркебю за руку, — да, Роберт? Закончим на этом?
Роберт кивнул и поднялся. Щеки у него блестели от слез, но дышал он ровнее, а взгляд прояснился.
— Я знаю, кто это, — тихо проговорил он. — Забыть вы меня не заставите, как бы ни пытались. Сперва вам придется меня убить.
Он послушно позволил вывести себя из помещения.
* * *
— Сама-то что скажешь? — спросила Бирта, усевшись за руль.
Не в силах унять дрожь, я вытащила из сумки коробочку с драже и сунула две штучки в рот. Жевала для того, чтобы хоть как-то двигаться.
— Не сказать, что было легко.
— Очень хорошо получилось. Для новичка ты невероятная молодчина. Честно.
Для новичка. Конечно, об этом она не могла не сказать.
— Он во всем винит нас.
Бирта завела машину и хрюкнула.
— Еще он сказал, что в это дело замешан Том Круз. А вот я почему-то уверена, что ему не до нас…
— Думаешь, то, что он сказал, может пригодиться? Описание мужчины, например?
— Трудно сказать. Для начала надо сообщить начальству, но вообще он… — Бирта присвистнула и покрутила пальцем у виска.
Зря это она. Роберт произвел на меня удручающее впечатление. Жить, все время мучаясь подозрениями, наверное, невыносимо. А бедняга бродит по городу и боится всех, от политиков до обычных прохожих…
— У нас есть приметы, — сказала я. — Возможно, этого мужчину видел еще кто-нибудь…
Бирта кивнула.
— Безусловно, надо сообщить об этом журналистам и попросить того мужчину связаться с нами, — сказала она, — но это пускай Шахид решает.
Она свернула на Гумаланде, где жил следующий свидетель из нашего списка — мужчина, утверждающий, будто видел Ибен в субботу утром. Как по мне, это крайне маловероятно.
— Кстати, по поводу больницы он, может, отчасти и прав, — сказала я. — Люди злятся на политиков, потому что те не отстояли больницу. Вдруг кто-нибудь так разозлился на Тура Линда, что решил отомстить?
Бирта снова пожала плечами.
— Линд когда-то давно получал письма с угрозами, правда, про Ибен в них ничего не было, но кто знает… Люди способны на любую дичь.
— Бедные родители, — сказала я. — В последние дни Мариам Линд вообще отказывается разговаривать с кем бы то ни было. Она, похоже, совсем убита — заперлась дома и даже на поиски собственной дочери не выходит… Что, интересно, в голове у человека, который вот так берет и похищает ребенка? С чего люди вообще решают, что им такое позволено?
На светофоре загорелся красный, Бирта остановилась и нахмурилась.
— Понимать, чем руководствуются люди, в мои обязанности не входит, — сказала она. — Моя задача — поймать мерзавца.
«Это неправильный подход, — подумала я. — Чтобы поймать мерзавца, надо понять, что заставило его поступить определенным образом. А как понять, кто и что, если не знаешь, какие чувства кроются за поступками?»
— Я все дрожу и дрожу, — я рассмеялась. — Ты бы провела этот допрос намного лучше меня.
— Ну хватит, — отмахнулась Бирта, — у тебя все шикарно получилось! Кстати, если чувствуешь, что тебе нужно набираться опыта, можешь посмотреть запись каких-нибудь допросов. По моему мнению, это бывает полезно. Вот, например, у Руе Ульсвика есть чему поучиться. Если хочешь, посмотри его допросы.