Тут же Валя одернула себя. Слюнтяйка! Ей дают шанс, а она распустила сопли и трясется, как осиновый лист! Глупости все это, надо взять себя в руки и проявить характер, о котором говорила Ольга Борисовна. В конце концов, на ней ведь ответственность не только за себя, а за всю семью, за троих малолетних детей, за родителей, непутевых и не приспособленных к жизни, но все равно самых родных и добрых, лучших на свете.

«Все будет о’кей», – подбодрила себя Валя.

Она сложила свои нехитрые пожитки, уселась на кровать и стала ждать. Ровно через полчаса за ней зашла санитарка.

– Пошли, пора.

Они спустились на лифте, обогнули коридор и очутились в малюсенькой комнатушке, где одевались родильницы. На кушетке уже стояла ее принесенная из кладовки сумка. Другая санитарка отдала куртку, брюки и сапожки.

Валя начала одеваться, чутко прислушиваясь к тому, что происходит рядом, за стеной. Скоро оттуда послышался детский плач, который довольно быстро стих. Она поняла, что в соседнем помещении пеленают Антошку.

Дверь раскрылась. На пороге возникла Ольга Борисовна.

– Как ты? В порядке? – Она окинула Валю критическим взором. – Губы подкрась и подрумянься немного, а то уж очень бледная.

Валя послушно полезла в сумку, достала косметику и сделала все, что ей велели.

– Ну вот, теперь хорошо. Идем. – Ольга Борисовна взяла ее под локоть и вывела в просторный холл.

Там уже стояла детская сестра, держа на руках плотный сверток, укутанный в одеяло. На низеньком кожаном диванчике сидели двое: женщина лет тридцати, невысокая, довольно пышного сложения, с круглыми карими глазами и яркими, но тонкими губами, и черноволосый мужчина в коричневой кожаной куртке.

«Мужчина – отец ребенка, – определила про себя Валя, – а кто женщина? Сестра?»

– Знакомьтесь, – мягко проговорила Ольга Борисовна, подводя ее к парочке. – Вот это и есть наша Валюша.

Кареглазая пристально оглядела ее с головы до ног, лишь после этого сдержанно улыбнулась и протянула ей руку:

– Кира.

– Очень приятно, – слегка смущаясь, произнесла Валя и пожала маленькую, но крепкую ладонь незнакомки.

– А это Вадим Степанович. – Женщина указала на брюнета, который не спеша поднялся с дивана.

Валя мельком глянула в его лицо: молодой, но не юноша. Пожалуй, красивый. Точно красивый – черты правильные, нос с легкой горбинкой, широкий, твердый подбородок, выдающий сильную волю и властность. Глаза темные, взгляд пронзительный. Однако выражение лица мужчины было мрачным и застывшим.

«Конечно, – поняла Валя, – у него ведь горе. Жена погибла. Интересно, он ее сильно любил?»

Черноволосый негромко прокашлялся и проговорил низким, звучным голосом, обращаясь к Вале:

– Добрый вечер. У меня к вам только два вопроса. Я их задам, и мы можем ехать домой. Не возражаете?

– Н-нет, – выдавила Валя, несколько шокированная таким сугубо официальным подходом к делу.

– Отлично. – Мужчина удовлетворенно кивнул. – Могу я спросить, вы отдаете себе отчет в том, на что идете?

– Да.

– Понимаете, что отныне, с этой минуты, не сможете всецело принадлежать себе? Должны будете подчинять свое время строгому расписанию?

– Да, да, конечно.

– Она все отлично понимает и осознает, – вступила в разговор Ольга Борисовна. – Я с ней уже побеседовала.

– Ладно. И последнее. Хочу предупредить вас: если меня не устроит то, как вы обходитесь с ребенком, я буду вправе тотчас дать вам расчет. Если же что-то не понравится вам, вы также вольны покинуть мой дом. Согласны на это?

– Да, согласна.

– Тогда вот. – Черноволосый открыл «дипломат», лежащий тут же, на диване, достал из него лист бумаги в файле и протянул Вале.

– Что это? – Она недоуменно глядела на мелкие компьютерные строчки.

– Контракт, по которому вы обязуетесь поступить ко мне на работу в качестве кормилицы. В машине ждет нотариус, поставьте свою подпись, и он заверит наше соглашение. Вот ручка. – Мужчина подал Вале изящный «Паркер».

Она опасливо покосилась на бумагу и вопросительно глянула на стоявшую рядом Ольгу Борисовну.

– Подпиши, не бойся, – мягко посоветовала та.

Валя глубоко вдохнула и, почти не глядя, размашисто подмахнула лист.

– Теперь все. – Брюнет спрятал договор обратно в «дипломат», убрал ручку в карман куртки и коротко бросил женщине, все это время молчаливо наблюдавшей за происходящим: – Кира, бери ребенка.

Кареглазая подошла к детской сестре, та передала ей сверток и улыбнулась.

– Счастливо вам.

– Спасибо, – сухо поблагодарила женщина и направилась к дверям.

Мужчина шел вслед за ней.

Валя, которую никто никуда не позвал, стояла в растерянности, оглядываясь по сторонам.

– Ну что же ты, – Ольга Борисовна легонько подтолкнула ее в спину, – иди. Иди, не стесняйся! Привыкнешь, втянешься. Еще вспомнишь меня добрым словом. – Она встала на цыпочки и быстро чмокнула Валю в щеку.

– До свиданья, – пробормотала та, вконец смутившись.

Брюнет уже открывал стеклянную дверь перед своей спутницей, и Валя побежала их догонять, придерживая болтающуюся на боку сумку.

Во дворе, у ограды, стоял черный блестящий «мерс». За рулем сидел шофер, сзади – средних лет мужчина в очках.

Отец Антошки сел к водителю, женщина сначала пропустила в салон Валю, а затем залезла сама, не выпуская из рук конверт с ребенком. Черноволосый обернулся и сунул очкастому контракт:

– Семен Петрович, прошу вас.

Тот в мгновение ока извлек из борсетки печать, тиснул на лист, помахал им в воздухе и вернул хозяину.

– Поехали, – велел брюнет водителю.

Автомобиль бесшумно тронулся со двора.

Малыш молчал, его лица не было видно за кружевным уголком. Валя сидела, плотно прижатая с одного бока нотариусом, с другого кареглазой Кирой, и пыталась, глядя в окно, угадать, куда они едут. Ее знание Москвы, однако, исчерпывалось районом Юго-Запада. «Мерседес» же несся по совсем незнакомым улицам.

Вскоре Валя совсем перестала узнавать окрестности. Ее удивило, что жена черноволосого бизнесмена приехала рожать в такую даль от дома, но задавать какие-либо вопросы она не рискнула, тем более что ни один из пассажиров за все время не проронил ни слова, каждый хранил угрюмое молчание.

«Странные люди, – подумала Валя с невольной неприязнью, – особенно этот, как его… Степаныч». Она назвала своего новоиспеченного хозяина по отчеству не намеренно, а лишь потому, что выглядел черноволосый очень безлично, отстраненно и теплое, мягкое имя Вадим ему абсолютно не подходило.

«Неужели Антошка, когда вырастет, станет таким же букой?» – усомнилась Валя. Она почувствовала, что соскучилась по общению с малышом, ей захотелось поскорее остаться с ним с глазу на глаз, без строгих и пристрастных надзирателей. «Должны же они все куда-нибудь отвалить, – понадеялась Валя. – На работу, например».

Машина все продолжала ехать, высотки за окнами постепенно редели, стали появляться частные домики, густые полосы деревьев.

«Ведь это загород, – догадалась Валя. – Мы уехали из Москвы».

Как бы в ответ на ее мысли справа от дороги показался коттеджный поселок, сплошь из красного кирпича, с остроконечными сказочными крышами. «Мерс» по широкой и гладкой бетонке подъехал к одному из домов и остановился перед витой чугунной оградой.

Черноволосый, также ни слова не произнося, вылез из автомобиля, открыл ключом калитку, впустил туда кареглазую, нотариуса и Валю и сам зашел следом за ними. Шофер тем временем загнал машину во двор.

Вереница прибывших прошествовала к крыльцу коттеджа. За дверью оказался огромный холл, обставленный с роскошью, но без уюта. Черноволосый сразу куда-то исчез, а с ним и очкастый нотариус. Женщина обернула к Вале некрасивое, но ухоженное лицо:

– Нам туда, – и указала на лестницу.

Они поднялись на второй этаж. Там их встретила девушка в джинсовом комбинезоне.

– Здравствуйте, Кира Сергеевна, – обрадовалась она, увидев кареглазую. – Уже приехали? Ну-ка, ну-ка, дайте глянуть! – Девушка с любопытством нагнулась над свертком и защебетала: – Мой голубочек, моя ягодка, где ж ты там, ничего не видать!

– Оставь, Наташа, – строго проговорила Валина спутница. – Во-первых, он спит, разбудишь. А во-вторых, инфекцией какой-нибудь заразишь, не дай бог.

Девица отошла, с интересом поглядывая на Валю.

– Снимай верхнюю одежду, – распорядилась Кира. – Отдашь ее Наталье. Ванная слева. Вымоешь как следует руки и грудь, а душ примешь чуть погодя. Обязательно.

Валя кивнула. Кира чем-то напомнила ей тетку – та говорила с ней тем же непререкаемым тоном. «И все-таки, кто ж она такая?» – подумала она с легкой досадой.

Раздевшись и посетив ванную, Валя зашла за Кирой в большую, очень светлую комнату. В ней все было приготовлено для младенца: у одной стены стояла кроватка под пологом, у другой детский шкафчик, в углу высокий пеленальный столик, рядом с ним этажерка, полная флаконов и тюбиков с детскими лосьонами, кремами и присыпками. В соседнем углу красовались мягкий, удобный раскладной диван и пара кресел.

– Это для тебя, – кивнула на диван Кира и положила сверток с малышом на столик, – спать будешь тут же, при ребенке. Вон там, в нише, гардеробная, можешь хранить свои вещи. Кормить тебя тоже будут здесь, так меньше шансов заразиться от кого-нибудь из обслуги. Есть вопросы?

– Никаких. – Валя приблизилась к столику. – Можно распеленать ребенка?

– Я сама. – Кира дернула конец голубой ленточки.

Одеяльце раскрылось, Антошка беспокойно завозился в конверте, заскрипел.

– Его пора кормить, – тихо, но твердо сказала Валя.

– Знаю. – Кира методично разматывала пеленки, – сейчас переодену его, и покормишь. Учти, я буду следить.

– Пожалуйста.

Валя решила полностью наступить на горло самолюбию. Что с того, если эта фря ведет себя с ней как с прислугой? За такие деньги можно все стерпеть. Или почти все.

Она уселась в кресло в ожидании, когда ей принесут Антошку. Тот уже окончательно проснулся и громко ревел, размахивая крохотными, плотно сжатыми кулачками. Кира, не обращая внимания на плач малыша, сменила ему памперс, умело запеленала и подала Вале:

– На, держи.

Та привычно подхватила кулек, сунула младенцу грудь. Он сразу же смолк и принялся деловито сосать. Кира, устроившись в соседнем кресле, пристально наблюдала за процессом кормления.

Вскоре Антошка насытился и задремал. Валя продолжала держать его на руках, осторожно поглаживая по теплой головке, покрытой редким светлым пушком.

– Как у вас все быстро, – с невольным уважением проговорила Кира. – Раз, два и готово. Наверное, очень много молока.

– Не жалуюсь, – сдержанно ответила она.

Кира встала.

– Дай отнесу его в кроватку, пусть спит себе. – Она взяла ребенка и, бережно уложив на простынку, укрыла легким одеяльцем, пояснив: – Здесь тепло, но это на всякий случай, чтоб не простыл.

Выражение ее лица понемногу утратило надменность и холодность, тон стал вполне миролюбивым. Кира задернула цветастый полог над кроваткой, вернулась и уселась на диван.

– Поговорим?

Валя неопределенно пожала плечами.

– Значит, ты не против. – Кира удовлетворенно кивнула и, по-хозяйски закинув ногу на ногу, откинулась на мягкую спинку.

Валя глядела на нее с ожиданием, не в упор, но и не отводя глаз.

– Ты ведь совсем молодая, – задумчиво произнесла Кира, поглаживая ладонью шелковистую обивку дивана. – Тебе сколько – восемнадцать, девятнадцать?

– Восемнадцать.

– Давно в Москве?

– Восемь месяцев.

Кира снова кивнула, слегка поколебалась, а потом спросила:

– Это правда, что отец ребенка ни разу не навестил тебя в роддоме?

Валя опустила голову.

– Правда.

– Вот мерзавец, – спокойно и зло проговорила Кира.

– Он не мерзавец. Просто… были всякие обстоятельства. Ему ислам запрещает жениться на русской. – Валя защищала Тенгиза и сама понимала, как жалко и неубедительно звучат ее оправдания.

– Все равно подлец, – возразила Кира. – Как можно было бросить тебя в таком положении? Ты ведь сама еще ребенок. – В ее голосе слышалось искреннее возмущение.

Неожиданно Валя осознала, что Кира больше не вызывает у нее настороженности и антипатии. Нет, она вовсе не мегера, а обыкновенная женщина, может быть, немного прямолинейная и жестковатая, но явно неглупая и имеющая жизненный опыт. Вале захотелось спросить Киру, кто она такая.

– Вы – сестра Вадима Степановича, Антошкина тетя? – осторожно предположила она.

– Сестра? – Кира недоуменно подняла брови. – Нет, не сестра. Я подруга Лики. Очень давняя и близкая подруга. – По ее некрасивому, птичьему лицу пробежала тень, уголки губ дернулись вниз. – Кошмар, что с ней произошло! Ужас. Мы до сих пор в шоке. Не можем поверить. Я, Вадим… Он ведь любил Лику без памяти, на руках готов был носить. Им для полного счастья только ребенка не хватало. Как они ждали его, и вот… – Кира, не договорив, шумно вдохнула и отвернулась к стене.

Валя почувствовала, что ее сердце дрогнуло от жалости. Кому, как не ей, только перенесшей горькую утрату, понять боль этих людей, оценить глубину разверзшейся перед ними бездны! Маленький, долгожданный человечек появился на свет, казалось бы, он должен был принести с собой лишь безграничную радость, всеобщее ликование, но вместо этого – скорбь, слезы, отчаяние от невосполнимой потери.

Вале наконец стала понятна всеобщая отрешенность, поначалу выглядевшая в ее глазах как странность.

– Я сожалею, – проговорила она.

– Спасибо. – Кира, не оглядываясь, быстро отерла глаза. – Ты хорошая девочка, это видно. Немного простоватая, но это не твоя вина. Прости, что плачу при тебе, не могу удержаться. – Она судорожно, прерывисто вздохнула.

– Ничего, – утешительно произнесла Валя и осторожно погладила Киру по плечу.

Та наконец перестала прятать лицо и обернулась. Веки немного покраснели и припухли, но в целом она уже овладела собой и была спокойна.

– Спасибо, – повторила Кира еще раз. – Не думай, я прекрасно понимаю, как тебе самой тяжело. Потерять ребенка – не шутка. Ты здорово держишься, молодчина.

– Знаете, кто мне помог? – проговорила Валя тихо, едва слышно. – Антошка. Ваш малыш. Когда я стала его кормить, то ощутила, что… жизнь продолжается. Не знаю, как правильно передать… – Она замялась, глядя на Киру со смущенной улыбкой.

Та тоже улыбнулась, хотя на кончиках ресниц дрожали слезы.

– Ты все верно сказала. Очень верно. Мы должны быть вместе, тогда нам будет легче. Не Вадиму, нет, только нам – он слишком страдает. Во всем винит себя.

– Почему себя? – удивилась Валя.

– Не углядел за Ликой. Та, дурочка, вбила себе в голову купить для ребенка какую-то супермодную ванночку, то ли из Италии, то ли из Португалии. Вычитала о ней в каталоге детских товаров, обзвонила кучу магазинов. Оказалось, их завезли только в один район, к черту на рога, на Юго-Запад.

– Она… поехала за ванночкой? – догадалась Валя. – Одна?

– Нет, конечно, с шофером. Но ты же видишь, как отсюда далеко, мы ехали почти пятьдесят минут. Очевидно, дорогой ее растрясло, схватки начались прямо в магазине. Лику отвезли в ближайшую больницу, и врачи ничего не смогли сделать. Ничего. Спасибо, хоть ребенка спасли – он мог задохнуться, у Лики открылось жуткое кровотечение.

– Сколько ей было лет?

– Двадцать восемь. Они с Вадиком одногодки. – Кира замолчала, прислушиваясь к возне в детской кроватке.

Антошка не спал, вертелся, норовя освободиться от пеленок, и слабо попискивал.

– Вот хитрец, – усмехнулась Кира, – притворился спящим, а у самого совсем другие планы. Как он похож на Лику – ты себе не представляешь! Те же глаза, та же форма носа, подбородка.

Валю, которой казалось, что ни носа, ни подбородка у младенца пока не существует, эти слова позабавили, однако она не подала виду, что относится к ним скептически. В конце концов, той видней – ведь Лика была ее подругой.

– Что будем с ним делать? – спросила Кира по-свойски. – Оставим реветь в одиночестве или возьмем к себе?

– Возьмем, – весело проговорила Валя.

Кира с каждой минутой нравилась ей все больше: ее манера говорить обо всем напрямик, чувство юмора, даже внешность – неброская, но интересная, выделяющаяся из толпы.

Они вдвоем вытащили ребенка из кроватки, положили на диван и принялись наперебой трясти перед его носом погремушкой. Антошка следить за игрушкой пока не мог, но на шум реагировал: вертел головкой, издавал какие-то звуки. Кира и Валя, глядя на него, от души смеялись.

– Верно, он прелесть? – Кира осторожно чмокнула малыша в лобик.

– Конечно, – тут же согласилась Валя.

Принесли ужин: тушеную рыбу с картофельным пюре, сырники в сметане и чай с молоком. Кира осталась есть у Вали в комнате. Потом они сообща выкупали Антошку, накормили и уложили спать, а сами, погасив верхний свет, уселись на диване поболтать.

Вся атмосфера детской, погруженной в уютный полумрак, розовое, мерцающее пламя ночника, тихое посапывание, доносящееся из кроватки, чрезвычайно располагали к откровенности. Валя сама не заметила, как поведала Кире всю свою историю – и про то, как она приехала в Москву, и про магазин, и про встречу с Тенгизом.

Кира тоже рассказала о себе.

Они с Ликой с самого детства жили в одном доме, в одном подъезде, только на разных этажах. Ходили в одну школу и были неразлучны, хотя Кира училась на класс старше. Потом, после учебы, их пути разошлись: Кира пошла по стопам матери, учительницы русского и литературы, и поступила в педагогический, а Лика выбрала редкую и оригинальную в те времена профессию флориста.

Несмотря на разницу в расписании, девушки продолжая тесно общаться: вместе ходили в кино, театр, на выставки, посещали общих друзей. На одной из таких вечеринок они познакомились с Вадимом. Это произошло пять лет назад. Ему сразу понравилась Лика, вспыхнул бурный роман.

– Я не считала, что Лике как-то особенно повезло, – призналась Кира. – На мой взгляд, судьба просто отдала ей то, что задолжала. У нее ведь жизнь была не сахар, особенно детство и юность. Ликина мать, когда той исполнилось двенадцать, влюбилась в какого-то прохиндея и укатила с ним на Север, бросив семью. Лику вырастил отец. Потом он снова женился. Лика с мачехой не поладила и мечтала уйти из дому. И вот ей подвернулся шанс в виде Вадима. Да еще и настоящая, взаимная любовь. – Кира снова тяжело вздохнула и, придвинувшись к Вале почти вплотную, доверительно зашептала: – Они были чудесной парой. Все так говорили. Лика продолжала работать, хотя Вадик требовал, чтобы она сидела дома. Ее ценили в фирме. Однако последнюю пару лет Лика и сама стала поговаривать о том, что пора завязывать с карьерой. Ей хотелось малыша, но почему-то у них не получалось. Во всяком случае, сразу. И вот, казалось бы, бог дал, все должно быть замечательно… – Она оборвала повествование на полуслове, глядя куда-то поверх Вали круглыми глазами цвета растопленного шоколада…

С того дня, как с Ликой произошла трагедия, Кира уволилась с работы и больше ни разу не пришла в школу, где до этого преподавала. Ей пришлось переехать в коттедж к Вадиму. Тот был невменяемым от горя и находился в ступоре: не мог ездить в роддом навещать малыша, распорядиться, чтобы готовились к прибытию новорожденного.

Кира взяла на себя все хлопоты от организации похорон до закупки недостающих детских вещей. Она же побеспокоилась о том, чтобы Антошке подыскали кормилицу, съездила в больницу, договорилась обо всем с Ольгой Борисовной. Так Валя попала в загородный коттедж, находящийся в пятнадцати километрах от столицы.

– Надеюсь, мы будем подругами, – проговорила Кира в заключение, – у нас сейчас общая цель: чтобы Антошка вырос здоровеньким и ни в чем не был обделен. Верно, Валюша?

– Конечно, Кира Сергеевна, – горячо согласилась Валя.

– Нет, нет. – Та решительно замахала руками. – Сергеевна – это для прислуги. А для тебя просто Кира и на «ты». Договорились?

Валя с готовностью кивнула, преданно глядя на новую подругу.

16

Ей казалось, она попала в рай. Только в раю можно чувствовать себя так комфортно, уютно и безопасно. И правда, было что ценить: роскошная обстановка, мягкая постель, обильная, хоть и строго диетическая еда, постоянное присутствие рядом малыша, чье гладкое, розовое тельце наливалось день ото дня, глазенки становились все умней и осмысленней, а смешное, нежное гуление приводило Валю в тихий восторг!

И еще – надежное дружеское плечо человека, более старшего и опытного, неизменно доброжелательного и терпеливого. Валя буквально купалась в заботливом внимании Киры и под ее умелым руководством в считаные дни приобрела все навыки настоящей няни.

Дни текли по одному и тому же расписанию: рано утром, пока Кира еще спала у себя в комнате, Валя кормила Антошку, переодевала его, выпивала чашку чая с молоком и пирожным, а затем ложилась и дремала еще часа полтора.

В девять приходила Кира. Они завтракали, собирали малыша и шли с коляской на прогулку. В двенадцать – снова кормление, в час – плотный и вкусный обед, после которого Кира почти силком заставляла Валю прилечь отдохнуть.

Вечером они снова гуляли, купали ребенка, а перед тем, как расстаться на ночь, подолгу болтали за вечерним чаем.

Через пару недель Валя уже хорошо знала всех обитателей коттеджа. Их было достаточно много: повар Валера, две горничные, Наталья и Нюта, дворник Олег и шофер Леша, тот самый, который забирал их из больницы. Раз в три дня приходила детская сестра Марина, осматривала Антошку и давала рекомендации по уходу.

Со всей обслугой у Вали сложились дружеские и теплые отношения. Исключение в этой идиллии составлял лишь сам хозяин коттеджа.

С первого дня ее пребывания в доме Вадим появлялся в детской строго в одно и то же время – в половине восьмого вечера. Склонившись над кроваткой, он несколько минут молча разглядывал Антошку, затем бросал Вале пару коротких дежурных фраз по поводу самочувствия малыша и уходил. Никогда во время своих визитов к сыну он не брал его на руки, не целовал, не ласкал, чем несказанно удивлял Валю. После ухода Вадима ее долго не оставляло гнетущее чувство подавленности и смутного стыда. Ей было до боли обидно за себя, а главное, за ребенка. Мало того, что мальчик сирота с рождения, по воле злого рока лишен материнского тепла, так еще и отец проявляет к нему ничем не оправданную суровость, ведет себя, будто чужой, равнодушный человек.

Валя пробовала было поговорить об этом с Кирой, но та лишь отмахнулась от нее:

– Разве ты не понимаешь? Вадик видит в ребенке виновника гибели Лики. Это должно пройти со временем.

– Что за глупость? – недоумевала Валя. – В чем может быть виновен грудной младенец? В том, что появился на свет?

– Сразу видно, что ты мало читала, – с незлой иронией заметила Кира. – У Брэдбери есть рассказ, называется «Маленький убийца». Там примерно про это самое.

Вале, однако, наплевать было на Брэдбери. Ее простое наивное естество, привыкшее не особенно углубляться в сущность вещей, не могло смириться с несправедливостью, неправильностью такого поведения. От этого ее напряжение росло с каждым днем.

Дошло до смешного: она стала бояться Вадима и сама не понимала причины этого непонятного страха. Минут за двадцать до того, как он должен был появиться в детской, у Вали холодели руки, пересыхало во рту, начинала кружиться голова.

Сам Вадим, кажется, абсолютно не замечал, что своей суровостью и холодностью доводит молоденькую кормилицу до такого плачевного состояния. Он по-прежнему удостаивал Валю лишь секундного взгляда и двух-трех слов, поглощенный какими-то своими мыслями и переживаниями.

…Так прошел месяц. Антошка заметно вырос, начал улыбаться, внимательно следил за игрушками, которые Валя и Кира подвешивали ему в кроватку. Во время купаний он уже не плакал, как это бывало в первые дни, а смеялся и звонко шлепал ладошкой по воде, забрызгивая все кругом.

Валя обожала его без памяти. Однако постепенно вынужденное, хотя и приятное затворничество начало ей надоедать. Она почти никуда не выходила из детской, все дни напролет проводя в обществе одной лишь Киры, так как все остальные в доме были по горло загружены своими делами. Это не могло не утомлять.

Вале неудержимо захотелось хоть какого-то разнообразия и свежих впечатлений. Однажды, когда Кира уехала по делам, а Антошка сладко и крепко спал, она решилась и, покинув свою комнату, отправилась на экскурсию по дому.

Было немножко тревожно, но интересно и увлекательно. Валя осмотрела весь второй этаж. Большинство комнат оказались не заперты, и она беспрепятственно заходила в них, с любопытством оглядывая красивую мебель, ковры, картины на стенах, симпатичные безделушки, в художественном беспорядке расставленные на тумбочках и комодах. Все помещения, судя по интерьеру, играли роль спален для гостей и отличались друг от друга лишь тщательно продуманным дизайном и цветовой гаммой. Побродив по ним в течение часа, Валя получила массу удовольствия и, никем не обнаруженная, вернулась в детскую.

С этого дня путешествия по коттеджу вошли у нее в привычку. Постепенно она обшарила в доме каждый уголок, кроме кабинета Вадима и еще нескольких комнат, которые неизменно запирались на ключ. От скуки и вынужденного безделья Валя даже игру придумала: воображала себя хозяйкой роскошного особняка, законной женой Тенгиза, представляла, как они живут здесь вместе, спят в шикарных постелях, отдают распоряжения слугам. Возможно, эта ребяческая глупая забава была продиктована тем, что когда-то в детстве она недоиграла – не успела, как старший ребенок, которого родители вынужденно загрузили кучей взрослых проблем.

Так или иначе, Валя получала от своих фантазий невероятный кайф, она подолгу вертелась перед зеркалами в какой-нибудь из спален, принимала царственные позы и командовала властным голосом, подражая Кире:

– Наташа, почему на батареях пыль?

– Нюта, сбегай вниз, проверь, закрыто ли окно в зале!

Сама Кира ничего не знала о занятиях юной подруги, а если бы узнала, то наверняка от души посмеялась бы, глядя на выражение надменности и превосходства на простеньком и наивном личике. Впрочем, ничего запретного или дурного в том, что делала Валя, не было. До поры до времени.

Как-то во время очередной прогулки она заметила, что одна из дверей первого этажа, обычно всегда запертая, чуть приоткрыта. Очевидно, горничная только что убирала в комнате – в конце коридора стоял моющий пылесос.

Валя с минуту поколебалась, но любопытство оказалось сильнее страха быть застигнутой врасплох. Воровато оглянувшись и не обнаружив никого вокруг, она, точно мышь, прошмыгнула внутрь, плотно прикрыла за собой дверь и остановилась, изумленная и пораженная. Перед ней была все та же спальня, но, в отличие от прочих гостевых комнат, лишенных жильцов и оттого холодноватых и неуютных, несмотря на богатое убранство, здесь всюду чувствовались следы обитания: уголок шторы был небрежно отогнут, из-под него виднелся забытый на подоконнике глянцевый женский журнал. На тумбочке у кровати лежала полупустая пачка легких сигарет с ментолом, на ковре стояли изящные и дорогие дамские домашние туфли. В зеркале трюмо отражался стеклянный стакан, край его был выпачкан розовой губной помадой. На спинке резного стула висел легкий кисейный пеньюар.

Создавалось полное впечатление, что молодая и очаровательная хозяйка комнаты совсем недавно покинула ее и вот-вот вернется. Несомненно, эта была спальня покойной Лики – именно ее вещи, нетронутые после смерти, рассматривала сейчас Валя.

Она перевела взгляд на стену над кроватью. Там висела большая, многократно увеличенная цветная фотография, изображавшая юную красавицу с пышной лавиной рыжевато-каштановых волос, распущенных по плечам и груди. Лицо девушки дышало негой и безмятежностью, губы, влажные и пухлые, были слегка приоткрыты, и из-под них виднелись ослепительные жемчужные зубы.

Валя ни разу до этого не видела жену Вадима. Нигде в доме не было ее фотографий, а Кира, которая неоднократно обещала привезти от матери свои юношеские альбомы, почему-то всякий раз забывала это сделать.

Красота и изящество Лики поразили Валю. Она стояла у кровати, не в силах оторвать восхищенных глаз от портрета. Вот почему Вадим так любил жену – немудрено, с такой-то ее внешностью! Сама Лика наверняка платила ему взаимностью, иначе ее лицо не было бы таким сияющим, полным блаженства и счастливым, как у по уши влюбленной женщины…

Позади тихонько скрипнула дверь. Валя вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Вадим, как всегда мрачный и угрюмый. Глаза его метали молнии, черные брови угрожающе сдвинулись над переносицей. Валя тотчас почувствовала, как у нее привычно слабеют ноги.

– Интересно узнать, какого черта вы тут делаете? – едва сдерживая ярость, тихо спросил Вадим и сделал шаг к ней.

– Я… я… – Она попыталась сказать что-нибудь в свое оправдание, но все мысли вылетели из головы. Ею овладела полная паника, близкая к ужасу.

Вадим молча стоял перед Валей и ждал, пока она ответит. Наконец ей удалось немного справиться с волнением и страхом.

– Я… зашла сюда случайно, – выдавила Валя, с трудом шевеля непослушными губами.

– Зачем?

– П-просто. Хотела… немного развлечься.

– Развлечься? – рявкнул Вадим. – Я плачу вам огромные деньги вовсе не для того, чтобы вы развлекались, шастая по моему дому, да еще по тем местам, куда вход посторонним категорически воспрещен! Немедленно ступайте вон и отныне не забывайте, кто вы и для чего тут находитесь. Вам ясно?

Кровь бросилась Вале в лицо. Вадим говорил с ней, точно с нашкодившей девчонкой, будто она была застигнутой на месте преступления уличной воровкой, а не женщиной, кормящей грудью его сына, чьи нежные, ласковые руки малыш знал с первых дней своего существования. На глазах моментально вскипели слезы обиды и горечи. Валя почувствовала, что не может больше стоять, и без сил опустилась на краешек кровати.

Она плакала навзрыд, безутешно и отчаянно, сердце болезненно и остро сжималось. Грубость Вадима стала лишь поводом. Валя сама не осознавала, сколько накопилось в ней невыносимой, невыплаканной боли – от разом рухнувшей любви, от предательств и унижений. А главное, от потери ребенка, по которому она, оглушенная снотворными уколами, не успела пролить в больнице ни слезинки, а потом не имела на это права, приняв на плечи заботы о чужом малыше.

В мозгу стучала одна-единственная мысль: «Теперь он точно выгонит меня. Ну и пусть. Пусть. Я не хочу так жить, я вообще не хочу жить!»

Послышались приглушенные шаги, на ее плечо легла тяжелая ладонь.

– Ну что вы, что вы! – мягко и растерянно произнес Вадим. – Я вовсе не думал, что вас настолько обидят мои слова. Ну же, Валентина!

Он попытался взять ее за подбородок и заглянуть в глаза, но Валя в отчаянии закрыла лицо руками. Тогда Вадим силком разжал ее пальцы. Она увидела прямо перед собой его черные расширенные зрачки, в которых затаились страдание и боль, и почувствовала стыд. Ему так же тяжело, как и ей. Просто он не может заплакать, только и всего.

– Простите, – жалко пролепетала она, размазывая по щекам слезы.

– Ничего. – Вадим чуть наклонил голову и погладил ее руку. – Ничего. Вы тоже меня простите. Я был слишком резок. Сожалею.

– Да, да. – Валя кивнула и встала. – Я пойду?

– Идите.

Она медленно двинулась к двери, преодолевая непонятное и неодолимое желание обернуться. Вадим ничего больше не говорил, не окликал ее. Так и не взглянув на него, она вышла в коридор. Вынула из кармана платок, привела в порядок лицо и поднялась в детскую.

Антошка только-только проснулся и возился в кроватке, тихонько лопоча что-то на своем инопланетном языке. Валя взяла его на руки, прижала к груди, тихонько покачивая. Малыш коснулся ее бархатистой, сладко пахнущей молоком щечкой.

– А ведь он не злой, твой папа, – задумчиво улыбаясь, проговорила Валя. – Совсем не злой. И он любит тебя. Наверняка любит, только сам этого не понимает. Но мы ему объясним, да, Антошка?

– Агу, – внятно ответил малыш.

Весь день после этого Валя ждала прихода Вадима. Ей отчего-то казалось, что теперь все изменится, он больше не будет таким холодным и равнодушным, проявит по отношению к ребенку человеческие чувства. Однако в половине восьмого Вадим не явился. Не пришел он ни в восемь, ни в четверть девятого. Валя уложила Антошку и, не выдержав, спросила Киру:

– А где Вадим Степанович?

– Уехал, – спокойно ответила та. – По делам. Вернется через три дня.

«Уехал и даже не взглянул на сына! – с горечью подумала Валя. – А я-то расчувствовалась, дура!»

Она строго-настрого приказала себе забыть обо всем, что случилось в спальне, и больше не переживать о Вадиме.

Через день утром Антошка самостоятельно потянулся ручками к погремушке. Киры в этот момент не было, и Валя одна переживала радостное событие. Ее восторгу не было предела. Она стояла перед столиком, на котором лежал малыш, осыпала его смешными и ласковыми прозвищами, трясла игрушкой перед его личиком и звонко смеялась. Потом ей вспомнилось, что сестра советовала начать понемногу выкладывать малыша на живот, чтобы тот учился держать головку.

Недолго думая, Валя перевернула Антошку, поставила перед ним на стол резинового зайца и с интересом принялась наблюдать. Малыш пару секунд внимательно разглядывал игрушку, затем попытался подтянуться на ручках. Мордашка его смешно сморщилась, из ротика закапала слюна. Антошка с минуту покряхтел, потом ткнулся носом в мокрое пятно и зашелся горьким и безутешным ревом.

– Бедный ты мой, маленький! – смеясь, пропела Валя, подхватила его на руки и принялась целовать в заплаканное личико.

Малыш все не унимался. Тогда она, покачивая, поднесла его к окну и тихонько, вполголоса принялась напевать:

Баю, баю, баиньку,Усыплю я заиньку.Дам ему морковочку,Пусть идет на горочку.Там на горке, на горе,Во дремучем лесеСтоит пень трухлявенький,В нем дед живет кудрявенький.Даст морковку зайка деду,Отведет он всяку беду…

За ее спиной раздалось негромкое покашливание. Валя отвернулась от окна и увидела Вадима. Тот стоял на пороге детской и с удивлением глядел на нее.

– Здравствуйте, – растерянно пробормотала Валя, продолжая машинально баюкать давно успокоившегося младенца.

– Добрый день. Какая странная песня. Я никогда не слышал.

– Это мама пела моим сестрам, – пояснила Валя и добавила с робостью: – Вам… не понравилось?

– Почему? – Вадим удивленно вскинул брови. – Понравилось. Даже очень. – Он потоптался на месте и нерешительно подошел к Вале. Взгляд его уперся в малыша. – Он плакал? – спросил Вадим, указывая на Антошку.

– Немножко. Учился держать головку.

– А… не рано? – поинтересовался Вадим с неловкостью.

Он явно не знал, как себя вести с ребенком, и напоминал Вале большого неуклюжего медведя, случайно забредшего в танцевальный зал. Это выглядело смешно и забавно, и она невольно улыбнулась. Вадим тоже улыбнулся в ответ. Валя впервые видела его улыбку и не могла не признать, что она придает ему обаяния. Они стояли друг напротив друга, теплая головка малыша удобно лежала у Вали на локте.

«Сейчас или никогда», – неожиданно решилась она и, прежде, чем Вадим успел что-то сказать, сунула ему Антошку.

– Возьмите его. Держите.

Он судорожно сжал руками крошечное тельце, неуклюже наклонился к нему. Плечи напряглись, подбородок выдвинулся вперед.

– Я… уроню.

– Не уроните, – уже совсем успокоившись, твердо проговорила Валя. – Давайте я вам помогу. Эту руку нужно держать так, а эту вот так. Поняли? И расслабьтесь, он же не тяжелый, легче пушинки.

– В том-то и петрушка, что не тяжелый, – смущенно произнес Вадим. – Весил бы он килограммов двадцать– тридцать, не было бы проблем. А с такими муравьями я чувствую себя полным кретином – вот-вот сомну в лепешку.

– Не сомнете, – утешила его Валя. – У вас уже неплохо получается.

Она внимательно вглядывалась в лицо Вадима и видела, как оно светлеет на глазах. От этого на сердце у нее стало легко и солнечно.

– Он просто чудо, – тихо сказала она, поглаживая ребенка по редкому шелковистому пушку на голове, – я его очень люблю. Честное слово.

– Я вам верю, – очень серьезно проговорил Вадим.

Он уже справился с неловкостью и страхом навредить малышу, держался более уверенно и непринужденно. В его облике даже появилась своеобразная, хотя и несколько громоздкая, грация.

– Может быть, присядете? – предложила ему Валя.

– Нет, я вполне доверяю собственным ногам.

– А… а хотите, мы покажем, как Антошка берет игрушки? – выпалила она.

– Ну… пожалуй. – Вадим отдал малыша с явной неохотой.

Валя положила Антошку на столик, приблизила к нему погремушку. Тот засиял и потянулся к ней ручонками.

– Вот так! Вот какие мы! – с гордостью приговаривала Валя, косясь на Вадима – какое впечатление на него производят успехи сына.

– Здорово, – произнес тот. – А если я ему дам, он тоже возьмет?

– Почему нет? – Валя протянула ему погремушку. – Нате, пробуйте.

Вадим помахал игрушкой перед носом у младенца.

– Не так близко, подальше, – назидательным тоном заметила Валя.

– Понял. – Он слегка отвел руку. – Вот так?

– Да, теперь в самый раз.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Кира. При виде Вадима, сжимающего в огромных пальцах разноцветную погремушку, ее лицо вытянулось от изумления.

– Вадик! Разве ты уже вернулся?

– Да, – проговорил Вадим, продолжая трясти игрушкой. – Встречу отменили.

– Но… ты не позвонил. – Кира медленно подошла к столику.

В голосе ее слышалась плохо скрытая обида.

– Я звонил. Ты не брала трубку. – Вадим наконец перестал играть с ребенком и отдал Вале погремушку.

Антошка разочарованно захныкал.

– Давно он у тебя бодрствует? – спросила Кира у Вали, беря малыша на руки.

– Минут сорок.

– Ему давно пора спать. – Кира окинула Вадима критическим взглядом. – Ты что, держал его на руках?

– Да, – с гордостью ответил тот.

– Он мог тебя выпачкать.

– Ну и что? Я же не в смокинге. – Вадим, усмехнувшись, кивнул на свои спортивные штаны.

Кира, однако, не обратила на его слова ни малейшего внимания и понесла Антошку в кровать, всем своим видом выражая глубокое недовольство. Валя и Вадим невольно переглянулись и опустили глаза.

– Ладно, я пошел, – сказал Вадим, – вечером заскочу. Вы его не балуйте слишком, пацан же, не девчонка.

– В этом возрасте все равны, – возразила Валя.

– И все-таки, – настойчиво повторил Вадим и скрылся за дверью.

– С каких это пор он так интересуется ребенком? – ворчливо спросила Кира, хлопоча у детской кроватки.

– С сегодняшнего дня, – с улыбкой проговорила Валя.

Она решила не посвящать подругу в подробности того, что случилось позавчера.

– Терпеть не могу, когда мужики суют нос в бабские дела. – Кира наконец распрямилась и уставилась на Валю птичьими глазами.

– Но это же и его дело, – возразила та, – Антошка его сын. Он имеет полное право заниматься им так же, как и мы с тобой.

– Вот уж нет, дорогая. – Кира сердито и, как ей показалось, нервно усмехнулась. – Поверь мне, я по опыту знаю, что бывает, когда мужчина играет роль няньки.

– Вовсе он не играет никаких ролей, – начала было Валя, но, взглянув на ее сумрачное, напряженное лицо, осеклась и замолчала.

Зачем она спорит? Разве вопрос настолько принципиален? Кире хочется чувствовать себя хозяйкой в доме после смерти Лики, а она препятствует этому, вступая в ненужные дискуссии. Расстраивает лучшую подругу, лишает ее маленьких крупинок женского счастья – ведь у Киры нет своей семьи, только старенькая мать, живущая далеко, на другом конце Москвы.

– Хорошо, – мягко проговорила Валя, – ты права. Но не могла же я выгнать Вадима Степаныча.

– Никто и не велит тебе выгонять. Путь себе приходит. Главное, ограничивать время его визитов.

– Ладно, – согласилась Валя и незаметно вздохнула. – Будем ограничивать.

День прошел как обычно. Поздно вечером, уже в полудреме, Валя привычно вспомнила Тенгиза. Он всегда вспоминался ей в это время, когда Кира и малыш уже спали и она наконец могла остаться наедине с собой. Вспоминались их жаркие ночи, его страстные, жадные поцелуи, руки, нежно ласкающие ее тело. Все это было как бы из другой жизни, из волшебной, чудесной сказки, которая внезапно и грубо оборвалась и о ней нельзя было больше и мечтать.

Сегодня, однако, воспоминания лишились яркости и красочности и не пробудили в ней никаких эмоций – ни тоски, ни сожаления. «Я его совсем разлюбила», – подумала она и, блаженно вытянувшись в мягкой постели, заснула крепко и сладко, без сновидений.

17

Теперь Вадим стал наведываться в детскую не только вечером, но и в любое время, когда был свободен. Кире пришлось с этим смириться, хоть и скрепя сердце.

Он доставал Антошку из кроватки, держал на руках, иногда тихонько подбрасывал, и тогда малыш заходился счастливым смехом. В эти мгновения лицо Вадима озаряла улыбка, однако в его темных, глубоко посаженных глазах Валя отчетливо видела все те же грусть и тоску.

Однажды он пришел, когда они с Антошкой собирались на прогулку. Валя пыталась надеть на малыша чепчик, который тот люто ненавидел. Антошка мотал головой и громко, пронзительно верещал.

– Вам помочь? – спросил Вадим, понаблюдав за их отчаянной борьбой.

– Помогите, – разрешила Валя, взмокшая от бесплодных усилий справиться с упрямым младенцем.

– Что я должен делать?