— В таком случае, — ответил президент, — начните хоть с чего-нибудь.

— Некоторые методы, гарантирующие, с моей точки зрения, полный успех, потребуют слишком большой затраты материальных средств.

— Отбросьте их к чертовой матери.

Хоммель долго не отвечал. — А ведь верно, — вымолвил он наконец. — В этом что-то есть.

Оставшись в кабинете один, Бэннер долго сидел в глубокой задумчивости.

— Если это называется стимуляцией умственной деятельности, — произнес он наконец, — будем надеяться, что ее не надолго хватит.

Прошло еще какое-то время.

Работа над антивозбудителем шла с переменным успехом: открытия чередовались с полными провалами, словно в деятельность людей вмешивались злые духи.

Президент то и дело возвращался к разговору о том, что необходимо приготовиться к осложнениям, которые, весьма возможно, возникнут в недалеком будущем. Ни один из руководителей фирмы и слышать об этом не хотел; слишком велик был энтузиазм по поводу продажи все новых партий церебростимулина,

А меду тем колледжи и университеты страны выпускали все большее количество «образованных» людей. Сотни и тысячи студентов последнего курса неумолимо приближались к торжественному моменту получения диплома. Газеты без устали повторяли, что наступил «золотой век», век всеобщей интеллигентности, век просвещения.

Однажды у президента компании сломался личный автомобиль. Вернувшись из дедовой поездки, он убедился в том, что проделанный в его отсутствие ремонт не дал никаких результатов. Договорившись с мастерской о повторном осмотре, он пригласил с собой директора.

— Единственно, что от них требуется, — сказал он, садясь в машину, — это отрегулировать карбюратор. Много времени на это не уйдет: пока мы будем обедать, машину приведут в порядок. Я бы занялся ею сам, но они успели ее настолько «усовершенствовать», что когда я заглядываю под капот, мне делается плохо.

Он сел за руль и открыл дверцу для Хоммеля: тот с некоторых пор стал больше походить на самого себя. Директор сел и захлопнул дверцу, президент включил зажигание. Машина зафыркала, закашляла, потом двинулась вперед рывками и толчками, изрыгая клубы густого, черного дыма. Так, являя собой нечто похожее на огромную масляную коптилку, она и катилась по шоссе.

Поездка в город мало была похожа на увеселительную прогулку: машина чихала, дергалась из стороны в сторону. Наконец, дорогу ей преградил автомобиль дорожной инспекции.

— Сознаете ли вы, — спросил, нагибаясь к окошку, полицейский, — что ваша колесница представляет собой серьезный источник загрязнения окружающей среды?

— Сознаю, сержант, — ответил Бэннер виновато, — но мне уже назначено время в ремонтной мастерской, я как раз туда и спешу.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, — продолжал полицейский, — что машину важно не только купить, но и содержать в полном порядке?

— Да, сержант, — ответил Бэннер покорно.

Распрямившись во весь рост, полицейский продолжал:

— Когда я смотрю на нескончаемый поток транспорта, несущегося по шоссе, мне кажется, что у машин нет ни корпуса, ни колес, ни сидений, что каждая состоит только из двигателя и выхлопной трубы. Я понимаю, что это не так, но факт остается фактом: самой характерной, неотъемлемой частью автомобиля остается его способность отравлять атмосферу. Одна «легковая» сменяется другой, и у каждой источник осквернения воздуха скрыт под внешней, очень эффектной, я бы сказал, оболочкой. К сожалению, именно этот способ индивидуальной транспортировки людей вот уже десятки лет оказывает вредное влияние на окружающую нас природу, — и знаете ли вы, что в этом явлении самое пагубное? То, что с ним никто не борется! Невольно призадумываешься над тем, сколько еще разных феноменов, спрятанных под яркой оболочкой, служит первопричиной разных неприятностей!

Бэннер открыл рот, но сказать ничего не успел.

— Несколько дней назад, — продолжал инспектор, — в связи с необходимостью овладения некоторыми дополнениями к Уставу и, так сказать, в целях обеспечения соответствующего уровня психической восприимчивости, я принял весьма значительную порцию популярных сейчас таблеток. И — можете себе представить? Начал задумываться над различными вещами, о которых раньше читал или слышал, но не догадывался о связи их между собой. Знаете ли вы, джентльмены, что цивилизация Древнего Рима могла погибнуть всего лишь от того, что водопроводные трубы там изготовлялись из свинца? А ведь свинец оказывает очень вредное влияние на питьевую воду. Далее. Задумывались ли вы над тем, что в наши дни горючее сплошь и рядом содержит свинцовые соединения? И что, возможно, наш воздух будет так же заражен вредоносными частицами, как была заражена вода древних римлян?

Тяжело вздохнув, инспектор перевел взгляд на «колесницу».

— Немедленно устраните все неполадки. Если я еще раз увижу вашу машину в таком же состоянии, я буду вынужден наложить штраф.

— Слушаюсь, сержант.

Инспектор взял под козырек и отошел; Бэннер включил зажигание.

— Чувствуешь, Морт? Наши пилюли действуют вовсю.

— Еще как! Интересно, есть ли хоть доля истины в том, что он тут излагал?

— Не знаю. Зато мимо пронесся «Форд», явно превышая скорость, а он и ухом не повел.

Президент и директор въехали в город и уже издали заметили, что все подъездные пути к фирме, продающей и ремонтирующей автомобили, забиты транспортом. Кое-как удалось пристроиться на участке комиссионной торговли. Настроение сразу испортилось.

— Сдается мне, — пробормотал Бэннер, — что работы у них скопилось месяца на три вперед.

Идя меж рядами выставленных на продажу машин, Бэннер и Хоммель невольно подслушали разговор продавца с одним из покупателей.

— Есть еще одна вещь, о которой вы, возможно, не знаете, да и я не знал бы, не займись я этим вопросом специально, а именно: специфика работы тормоза.

— Послушайте, но мне нужно всего лишь…

— Дело тут вот в чем. Чаще всего считают, что электротормоза приводятся в действие электричеством. В самом же деле…

Покупатель, видимо, не просто нервничал. Он, что называется, закипал.

Бэннер распахнул дверь зала «Выставка-продажа» и мимо группы продавцов, стоявших у одной из новеньких машин, прошел в небольшой холл, ведущий в гараж. Вслед ему и Хоммелю неслось:

— И когда она это сделала, он лишился всяких прав.

— Еще бы! То же самое было на судебном процессе между Шлюмбергергом и Мэлройдом.

— Нет, не то же самое. Там решение суда было просто несправедливым.

— Ах, вот оно что. А как ты считаешь, Фил?

— Я воздержусь от высказываний, поскольку недостаточно знаком с обстоятельствами дела. В свое время я считал приговор несправедливым, но потом обнаружил много сопутствующих обстоятельств. Все дело в том, как верховный суд…

Открыв еще одну дверь, коллеги попали в отдел, где продавали запчасти. На ходу они успели заметить нераспечатанную почту, сваленную на стуле, и наконец оказались в гараже.

При виде представшей пред ними картины оба лишились дара речи. Помещение было забито машинами с поднятыми кверху капотами. Механики, удобно устроившись за верстаком, с которого предварительно были сброшены на пол инструменты, писали что-то с лихорадочной поспешностью. Пройдясь за спинами парней, вытянув шею, Бэннер увидел, что все они решают какие-то примеры из одинаковых задачников. Заполнив страницу столбцами цифр, каждый парень бросал ее на ворох таких же исписанных страниц и брал чистую. В конце верстака ждали своей очереди кипы нераспечатанной писчей бумаги, по пятьсот листов в каждой. Из-за перегородки, где помещался кабинетик заведующего ремонтной мастерской, донесся телефонный звонок. Вежливый мужской голос ответил:

— Конечно! Доставьте машину к нам. Мы займемся ею при первой возможности.

Войдя в кабинетик, Бэннер увидел, что самое почетное место в нем занимает человеческий скелет. Положив трубку, «зав» уткнулся в учебник и забормотал:

— Ключица, лопатка, грудная кость… Ребро. Теменная, затылочная, височная. Грудина. Верхняя челюсть, нижняя челюсть.

Круто повернувшись, Бэннер поманил ошарашенного Хоммеля и пошел назад. Пробравшись сквозь ряды машин в гараже, они миновали холл и вернулись в выставочный зал, где были встречены словами: «Не знаю, был ли это этиловый спирт или эфир», — открыли дверь и вышли снова на участок комиссионной торговли, где увидели все тех же продавца и покупателя. С красным от гнева лицом покупатель кричал:

— Да мне всего лишь нужна машина, чтобы ездить на работу и обратно!

Продавец согласно кивнул.

— Но ведь зная, как она устроена, вам гораздо легче будет выбрать именно ту, которая нужна! А изучение машин — увлекательнейшее занятие. Вас ждет столько интересных открытий. Вот сейчас вам вряд ли придет в голову, что современная система передач, существующая в таком бесконечном разнообразии вариантов, является потомком трансмиссии, изобретенной еще в двадцатые годы…

Разыскав свою машину, Бэннер сел в нее, открыл дверцу для Хоммеля и с большим трудом вывел мотор из состояния клинической смерти.

— Будем надеяться, Морт, что эта картина не типичная.

— Вот именно.

— Если бы всюду было так, страна давно полетела бы в тартарары.

После долгих поисков друзья нашли гараж, где машину обещали починить. Однако единственный механик был перегружен и выполнить заказ срочно не обещал.

События того памятного дня не предвещали ничего хорошего.

Наконец, группа сотрудников, занятых поисками антивозбудителя, начала понимать, насколько он необходим, и проявлять усердие, которым раньше отличался только Пебоди. Однако опять прошло немало времени, прежде чем их усилия увенчались успехом.

— Мне не хотелось бы в этом признаваться, — сказал однажды Хоммель, — но я начинаю думать, что церебростимулин очень помогает в учебе, зато как-то исподволь мешает работе.

— Ты помнишь наш первый разговор, Морт? Ты утверждал тогда, что он «развивает творческие способности». По-моему, он развивает их гораздо сильнее, чем нужно.

— Да, но где же выход?

— Я давно тебе говорю: нужно получить антивозбудитель.

День проходил за днем, и события тоже не стояли на месте. Однажды ясным утром, когда Бэннер и Хоммель мчались в машине по шоссе, их чуть не сшиб грузовик, водитель которого изучал какой-то текст, не снижая скорости. Через несколько минут коллеги увидели трактор на пахотном поле: фермер читал книгу, укрепленную на руле. Трактор налетел на столб электропередачи, фермер вылетел из кабины. Даже не отряхнувшись, он разыскал книгу и снова принялся читать.

Увидев автомобиль, у которого, видимо, продырявилась шина, Бэннер затормозил. Хоммель показал на обочину шоссе, где трое мужчин, стоя у раскрытого багажника, вяло и неторопливо спорили.

— Да нет же, — говорил один. — Я уверен, что совершенно необходимо сначала поднять машину домкратом.

— Ты хочешь сказать, подвести под нее домкрат и изменить уровень корпуса.

— Может быть, я и допустил некоторую неточность в терминологии, но…

— Оба вы говорите ерунду, — перебил его третий, — существенной предпосылкой ремонта в данном случае является удаление зажимающих шину винтов. Но ведь все дело в том, что давление, оказываемое весом автомобиля, этому препятствует. Кроме того, вращение колеса…

— Да, да, этого мы совсем не учли! Колеса размещены по разные стороны оси, они как бы вращаются независимо друг от друга, поэтому для предотвращения инерционного расшатывания скрепляющих деталей направление винтовой нарезки на колесах, противостоящих друг другу, совершенно не случайно — в противоположном направлении. Следовательно, чтобы успешно удалить колпак и снять шину, следует вращать отвертку в правильном направлении. Но ведь винтовая нарезка расположена за пределами зрительного восприятия! Другими словами, она невидима для человеческого глаза!

— Именно в этом дело! Как же определить ее направление? В окне машины показалось лицо женщины, покрытое бисеринками пота. — Скорее же, ради бога. У меня схватки. Один из споривших медленно, словно нехотя, достал из багажника домкрат и стоял, задумчиво глядя на него.

— Жаль, мы не захватили инструкцию, в ней был бы ответ на этот вопрос.

Женщина снова высунулась из окна.

— Скорее, скорее!

— Не мешай. Мы решаем сложную проблему.

Мужчина, державший домкрат, прислонил его к бамперу, и все трое, присев на корточки, стали чертить диаграммы на песке.

Ни президенту компании, ни директору уже много лет не приходилось менять автомобильные шины. Но вынести подобного зрелища они не могли.

Не спрашивая разрешения, Бэннер схватил домкрат и укрепил его под задним бампером. Разыскав в багажнике комбинированный ключ, Хоммель снял колпак и расслабил колеса. Бэннер приподнял машину домкратом, Хоммель снял колесо и с него покрышку, взял из рук Бэннера новую. Бэннер швырнул в багажник вышедшую из строя, Хоммель вколотил покрышку на место, Бэннер опустил домкрат, Бэннер положил его в багажник, Хоммель бросил туда же ключ, и оба стряхнули пыль с рук.

Трое родственников смотрели, широко раскрыв глаза. Достав флакончик с желтоватыми таблетками, один из них отправил в рот сразу несколько штук.

— А что, если вам придется проделать это еще раз? — спросил он. — Я не уверен, что точно запомнил все необходимые манипуляции.

Женщина опять показалась в окне. Она уже не говорила ничего, только стонала.

Машина скрылась за поворотом, а Бэннер и Хоммель все еще смотрели ей вслед.

— Слушай, Морт, как продвигается работа над антивозбудителем? — спросил президент.

Вид у директора был подавленный.

— Трудно что-нибудь сказать. Пебоди, кажется, ближе всех подошел к решению задачи. Однако он изобретает не совсем то, что нужно.

— Неважно. Главное, изобрести хоть что-нибудь. И как можно быстрее: иначе изобретение будет бесполезным.

Прошло еще несколько недель. Медленно, но верно общая расхлябанность в сфере производства достигла катастрофических размеров. Не было самого необходимого. Однако печать, радио и телевидение не уделяли этому никакого внимания: средства воздействия на общественное мнение были заняты другими, более сложными теоретическими изысканиями. В частности, дебатировался вопрос о том, каким образом следует проводить так называемое «дифференцированное голосование», сколько бюллетеней имеет право опускать каждый избиратель в соответствии с его интеллектуальным уровнем? Дело в том, что чем большее количество очков засчитывалось ему за «уровень», тем большим количеством голосов он располагал. Все телепрограммы передавали «дискуссию века», посвященную голосованию. Самую оживленную полемику вызвал вопрос о том, сколько очков присуждать за публикации в официальной прессе. Ни один человек не посмел возразить против основных принципов дискуссии, дабы не прослыть «недоучкой». Это значило навлечь на себя серьезные неприятности: на «недоучку» смотрели как на человека, по крайней мере дважды отсидевшего в тюрьме за ограбление бензоколонки или бакалейной лавки.

В то время как кривая потребления церебростимулина упрямо ползла вверх, на территории страны возникали здания все новых университетов и колледжей, а трансляционная сеть посвящала слушателей во все новые споры и дебаты, в это же самое время производство средств потребления приближалось к нулю. Наконец, в один прекрасный момент в кабинет Бэннера вошли Хоммель и Пебоди.

— Антивозбудитель готов. В некотором роде это средство отупления, но во всяком случае эффективное.

Бэннер добился того, что новое лекарство стало известно покупателям почти сразу после выпуска первой партии. Разрекламированное как «активин — средство для повышения работоспособности, способствующее полезной практической деятельности», оно продавалось оптом и в розницу, по весьма скромной цене и в оригинальной упаковке: баллончик, имитирующий игрушечный пистолет, позволял впрыскивать лекарство прямо в носоглотку.

— Объясни мне ради бога, — спросил однажды Хоммель, — почему мы не можем продавать препарат в виде обычных таблеток?

— Потому что никто не собирается расхватывать его, как горячие пирожки, — ответил Бэннер. — Подумай сам, на кой черт интеллектуалу заниматься «полезной практической деятельностью»?

А наш церебростимулин превратил всех нормальных людей в стопроцентных интеллектуалов.

— Да, ты прав. Нужна другая форма подачи. Однако… Бэннер не стал слушать.

— Продать его удастся не так уж много. Значит, нужно добиться максимального результата.

Он взял в руки лежавший на столе пистолетик сиреневого цвета, с этикеткой на рукоятке, направил его на противоположную стену и нажал курок. Жидкость с шипением вырвалась из дула, на стене образовалось овальное влажное пятно.

— Когда в чем-то сомневаешься, — продолжал Бэннер, видя что Хоммель настроен довольно скептически, — положись на особенности человеческой натуры. Натуры среднего, обычного человека, со всеми его достоинствами и недостатками. Помни, что всегда найдутся такие, с которыми не смогла ничего сделать ни школа, ни церебростимулин.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Во дворе раздался треск выхлопной трубы и визг тормозов. Выглянув в окно, Бэннер увидел грузовик с надписью «Ремонт водопровода и канализации». Трое мужчин в комбинезонах спрыгнули на землю, выгрузили оборудование для электросварки, помпу, бухту проволоки, чемодан с инструментом и направились к парадному подъезду.

— Наконец-то. Труба засорилась уже месяца три назад.

— Но я все еще не вижу, какая связь… — пробормотал Хоммель.

Через раскрытое окно в вестибюле первого этажа донесся грубый, хриплый бас:

— Где ваша чертова труба? Мы что, весь день здесь валандаться будем? Нет, ты погляди на этих…

Раздалось знакомое шипение жидкости, вырывающейся из пистолета. Хоммель посмотрел на Бэннера, на такой же «ингалятор» у него на столе.

— Ну что ж, — заметил Бэннер, — практики занимаются «полезной практической деятельностью».

На лестнице раздался топот. Президент и директор, спустившись в вестибюль, увидели научного сотрудника по фамилии Смит, который забрасывал в рот желтоватые таблетки и, судя по выражению полной отрешенности на лице, обдумывал некую сложную теоретическую проблему.

Вверх по лестнице взлетели два человека в белых халатах и вслед за ними — те трое, в рабочих комбинезонах. Смит посмотрел на них с отвращением, как на лабораторных крыс, непонятным образом вырвавшихся из своей клетки,

Остановившись, один из рабочих переложил паяльную лампу из правой руки в левую и направил на Смита сиреневый пистолетик.

Пошатываясь, Смит отошел к стене и прислонился к ней. Он сделал глубокий вдох, и вдруг мечтательно-сосредоточенное выражение на его лице сменилось бескрайним изумлением. Он всплеснул руками.

— Да что же я раздумываю? Надо дей-ство-вать!

Решительным шагом Смит удалился по коридору, в то же время водопроводчики скрылись в противоположном его конце.

Через несколько минут из отдаленной части здания раздалось хлюпанье помпы, отсасывающей воду, потом журчанье, снова хлюпанье, поток отборных ругательств и, наконец, — торжествующее:

— Прочистилась, стерва! Бэннер удовлетворенно кивнул.

— Вот это нам и нужно.

Взгляд Хоммеля был устремлен в том направлении, где скрылся Смит. — Подожди минуту. Интересно, что этот задумал.

На лестнице раздался шум и грохот, затем — звуки, напоминающие выстрелы.

Смит торопливо вошел в вестибюль, неся в одной руке колбу с серебристой поверхностью и круглым дном, в другой — бутылочку с желтой маслянистой жидкостью. Над горлышком колбы поднималась струя странных беловатых испарений. Хоммель смотрел на все это, не отрываясь.

— Видишь ли, Морт, — начал Бэннер, глядя в том же направлении, — оставшихся в наличии на сегодняшний день практиков мы снабдили средством для превращения интеллектуалов в таких же практиков. Последних, в свою очередь, тоже будут раздражать оставшиеся в наличии интеллектуалы. В этом-то и должно заключаться решение нашей задачи.

Хоммель не ответил: он пристально наблюдал за Смитом. Тот юркнул в свою лабораторию.

— У церебростимулина, — продолжал Бэннер, — был один недостаток: он мешал людям создавать материальную базу. Это нельзя было считать продвижением вперед. Прогресс является результатом достижения полной гармонии между открытиями новыми и уже имеющимися в наличии.

Смит вошел в вестибюль, держа в одной руке, затянутой в резиновую перчатку, сверкающий металлический стержень с зажимом на конце. Зажим охватывал открытое горлышко бутылочки с желтой маслянистой жидкостью. Стоя в коридоре, Смит ввел стержень с бутылочкой внутрь комнаты, потом, прикрыв дверь, изо всех сил метнул стержень в комнату, как копье.

Раздался взрыв. Здание сотряслось от воздушной волны. Из-за двери вырвались языки пламени, потом повалил густой, черный дым. Сбросив дымящуюся перчатку, Смит понюхал воздух, задумчиво приложил палец к губам.

— Нет, не сработало. Глубоко вздохнув, он снова скрылся за дверью лаборатории. Раздался шум вентилятора, всасывающего дым и копоть.

Бэннер и Хоммель продолжали наблюдать за Смитом, не сходя с места. Вот он снова появился в коридоре, разматывая на ходу моток провода. Свернув петлей один конец, он прибил его к дверному косяку, потом, снова разматывая провод, скрылся в лаборатории. Струйки дыма все еще вились над дверью, но это его не остановило. Вернувшись, он разрубил петлю, зачистил изоляцию на обоих концах провода и, прибив второй конец рядом с первым, отогнул их в разные стороны — видимо, чтобы они не соединялись. Хоммель откашлялся.

— Доктор Смит, — произнес он нерешительно, — может быть, стоит уделить еще какое-то внимание теоретическим основам термодинамики данной реакции?

— К дьяволу теоретические основы. Единственный способ что-нибудь узнать — это испытать на практике.

Подняв левую руку над головой, он закрыл левое ухо плечом, а правое — ладонью. Потом правой рукой сблизил обнаженные концы провода.

Новый взрыв. Здание зашаталось. По стене в разных направлениях разбежались трещины.

С верхнего этажа с грохотом и треском свалилось что-то тяжелое и разлетелось на куски. После того, как шум утих, еще несколько минут по всему зданию катился эхом звон разбитого стекла.

Смит осторожно приоткрыл дверь лаборатории, из щели выползло серое облако. Помахав руками так, чтобы дым шел прямо на него, Смит принюхался к угару. Лицо его озарила радостная, торжествующая улыбка.

— Вот это способ! Экономит уйму времени. Захлопнув дверь, он торопливо направился к складу.

— Ну, что ты на это скажешь, Сэм? — спросил Хоммель. — Кажется, с теоретиками было гораздо спокойнее, чем с практиками.

— Опять перегнули палку. Препарат получился слишком интенсивным.

— Да, но будь он слабее, мы не увидели бы результатов.

Тем временем в вестибюль стекались сотрудники фирмы, желавшие узнать, что происходит. Бэннер поманил к себе Пебоди.

— Дорогой друг, поздравляю. Благодаря вашему антивозбудителю мы почти совершенно избавились от своих затруднений. Однако есть еще одна небольшая деталь, требующая вашего внимания.

— Какая деталь, сэр? — на лице Пебоди отразилась готовность исполнить любые указания.

Бэннер скорбно покачал головой:

— Теперь к вашему антивозбудителю нужен свой антивозбудитель.

Перевела с английского

Э. Башилова

Роберт Силверберг

ТОРГОВЦЫ БОЛЬЮ

Заблеял телефон. Нортроп легонько двинул локтем вмонтированный заподлицо переключатель и услышал голос Маурильо:

— Получили гангрену, шеф. Необходима ампутация сегодня же.

Нортроп почувствовал, как застучало в висках при мысли о действии.

— На сколько чек? — спросил он.

— Пять тысяч за все права.

— Без анестезии?

— Нет, — ответил Маурильо, — я старался любыми уговорами.

— Что ты предложил?

— Десять. Они не согласились.

Нортроп вздохнул

— Видимо, мне придется взять это в свои руки. Где пациент?

— Больница Клинтон Джинерэл. В общей палате.

Нортроп поднял нависшие брови и зарычал, зло глядя в экран.

— В общей палате? И ты не смог их уломать?

Маурильо словно сжался:

— Родственники упорствовали, шеф. Старику уже ни черта не нужно, но родственники.

— О’кэй. Сиди на месте. Я выезжаю, чтобы завершить сделку, — огрызнулся Нортроп.

Он выключил видеотелефон и достал из стола пару чистых бланков: вдруг родственники отступятся. Гангрена гангреной, а десять тысяч — это десять тысяч. И бизнес — это бизнес. Фирмы теребят его. Нужно поставлять товар или убираться отсюда ко всем чертям. Он ткнул большим пальцем автомат-секретарь:

— Машину через тридцать секунд к выходу на Саус-стрит.

— Слушаюсь, мистер Нортроп.

— Фиксировать все звонки в течение получаса. Я еду в Клинтон Джинерэл. Не хочу, чтобы звонили туда.

— Слушаюсь, мистер Нортроп.

— Если позвонит Рэйфилд из Главного управления, сказать, что я готовлю для него нечто первоклассное и… — о, черт, — я позвоню ему через час.

— Слушаюсь, мистер Нортроп.

Нортроп бросил сердитый взгляд на механизм и покинул кабинет. Гравитационная шахта камнем пролетела сорок этажей за время, какое трудно было зафиксировать. Машина ждала там, где было приказано. Длинный, обтекаемый Фронтенак 08 со стеклянным, пуленепробиваемым верхом. На работников компании сплошь да рядом нападали всякие психи.

Он откинулся назад, уютно погрузившись в плюшевую обивку. Машина спросила, куда ехать. Нортроп указал путь и добавил:

— Подбодриться бы чем-нибудь.

Из аптечного ящика прямо к Нортропу выкатилась таблетка. Он с усилием протолкнул ее в себя. «Маурильо, меня тошнит от твоей работы, — думал Нортроп. — Не можешь самостоятельно завершить сделку. Хотя бы разочек. — И он мысленно заметил себе: — Маурильо отстранить. Компания не может терпеть неэффективность».

Старая больница размещалась в примитивном архитектурном нагромождении из зеленого стекла, столь популярном шестьдесят лет тому назад. Плитообразное здание без признаков изящества или индивидуальности.

Дверь главного входа раздвинулась и пропустила Нортропа внутрь Ударил в нос привычный запах больницы Большинство людей находит его неприятным. Однако не Нортроп. Для него это запах долларов.

Больница была настолько старой, что до сей поры там работали санитары и сестры. Конечно, механизмы сновали по коридорам туда и обратно, однако здесь и там сестры среднего возраста все еще не сдавали своих позиций — ловко тащили поднос с кашей, а трясущийся санитар помахивал щеткой.

На заре своей деятельности в телевизионной компании Нортроп делал документальные фильмы об этих живых ископаемых больничных коридоров. За один ему присудили премию. Он помнил этот фильм — морщинистые с отеками под глазами лица сестер и сменившие их сверкающие механизмы, живое олицетворение нечеловеческого в больницах нового типа. Прошло много времени с той поры, как Нортроп делал подобный фильм. Нынешняя жизнь диктовала хронику другого рода, особенно с того дня, как появились интенсификаторы и телепередачи о медицине стали искусством.

Механизм проводил Нортропа к палате № 7. Маурильо ждал. Маленький, хвастливый человечек с подпрыгивающей походкой. Сейчас он не очень-то прыгал: понимал, что на сей раз смямлил. Глядя на Нортропа снизу вверх, Маурильо осклабился пустой ухмылкой и сказал:

— Шеф, вы бесспорно сделаете это быстро!

Через сколько времени можно ожидать первых конкурентов? — послышался встречный вопрос. — Где пациент?

— Вон там, в углу, за занавеской. Я приказал ее повесить, чтобы завязать отношения с наследниками. Родственниками, я подразумеваю.

— Заполните анкету, — сказал Нортроп. — Кто распоряжается?

— Старший сын, Гарри. Будьте с ним начеку. Жадный.

— Кто не жадный? — вздохнул Нортроп.

Они остановились у занавески. Маурильо раздвинул ее. Палата была длинной, и больные все разом зашевелились. Потенциальные экспонаты для фильмов, все без исключения, подумал Нортроп. Мир переполнен различными болезнями, и одна тянет за собой другую.

Он шагнул за занавеску. На кровати лежал человек. Лицо, искаженное болью, исхудавшее, с ввалившимися глазами казалось зеленоватым под слоем давно небритой щетины. У кровати стоял механизм с трубками для внутривенных вливаний. Трубки лежали поверх одеяла и убегали под него.

Пациент выглядел по крайней мере на девяносто. «Если даже сбросить десять лет за счет болезни, все равно он стар», — подумал Нортроп.

Вот они, родственники, столкнулись с ним лицом к лицу.

Из восьми человек пятеро были женщины от подростков до среднего возраста. Из троих мужчин старший выглядел под пятьдесят, двое других — лет на сорок. Сыновья, племенницы, внучки, сообразил Нортроп.

И он произнес могильным голосом:

— Понимаю, это должно быть ужасная трагедия для вас. Цветущий человек, глава счастливой семьи, — Нортроп уставился глазами в больного, — но я знаю, он выкарабкается, я вижу в нем внутренние силы.

Старший родственник сказал:

— Я Гарри Гарднер, сын. Вы из телекомпании?

— Я директор, — ответил Нортроп. — Как правило, не посещаю лично, но ассистент рассказал мне, какая человеческая драма произошла здесь и какой мужественный человек ваш отец…

Человек в постели не открывал глаза. Он плохо выглядел.

— Договорились, — сказал Гарри Гарднер. — Пять тысяч монет. Мы бы ни за что не пошли на это, если бы не больничные счета. Они могут стать для нас настоящим крушением.

— Отлично понимаю, — ответил Нортроп самым елейным тоном. — Мы готовы увеличить сумму. Нам хорошо известно, какое бедствие терпит от больницы маленькая семья, особенно сегодня, во времена широкого использования средств предосторожности. Поэтому мы можем предложить…

— Нет, наркоз должен быть! — сказала одна из дочерей, оплывшая жиром, неряшливо одетая женщина с бесцветными тонкими губами. — Мы не разрешим вам заставить его страдать!

— Это был бы для него лишь момент боли. Поверьте мне. Анестезию начнут немедленно после ампутации. Разрешите нам захватить только единственное мгновение.

— Это неправильно. Он стар и нуждается в самом лучшем лечении. Боль может убить его!

— Напротив, — успокаивал Нортроп. — Научные исследования показали, что в случаях ампутации боль оправдана. Создается защитная реакция, понимаете, в некотором роде местная собственная анестезия. Больному не грозит страдание от пагубных побочных явлений химиотерапии. Показатели опасности постоянно под контролем, и процедуру анестезирования введут немедленно, — Нортроп сделал глубокий вдох и, бойко выруливая, двинулся к последнему препятствию. — Мы обеспечим повышенный гонорар, и вы сможете предоставить своему дорогому отцу лучшее медицинское обслуживание. Скупиться бессмысленно.

Последовал обмен осторожными взглядами, и Гарри Гарднер сказал:

— Сколько вы предлагаете за самое великолепное медицинское обслуживание?

— Могу я посмотреть ногу? — спросил Нортроп.

Откинули одеяло. Глаза Нортропа впились в старика.

Случай тяжелый Нортроп не был врачом, но за пять лет работы на этом поприще он приобрел достаточно дилетантских знаний, чтобы определить заболевание. Понятно, что старику плохо. Нога вдоль голени — словно после тяжелого ожога. Вероятно, они ограничились первой помощью, затем в счастливом невежестве семья разрешила старику гнить, и началась гангрена. Потемневшая, словно покрытая глянцем нога распухла от средней части икры до концов пальцев. Она выглядела мягкой и разложившейся. И у Нортропа появилось такое чувство, что можно протянуть руку и разом отломить все пальцы. Вряд ли пациент выживет. Ампутация или нет, он уже прогнил, до самой сердцевины. Если его не отправит на тот свет шок ампутации, это произойдет от общей ослабленности. Хороший материал для хроники. Тот тип страданий, от которого кишки выворачивает наизнанку, однако миллионы зрителей жаждут это видеть.

Нортроп поднял глаза и сказал:

— Пятнадцать тысяч, если ампутацию сделает одобренный телекомпанией хирург при указанных мною условиях. Хирург получит гонорар от нас.

— Ну!

— Компания оплатит также полностью счет послеоперационного лечения вашего отца, — и с мягкостью в голосе Нортроп добавил: — даже, если он будет лежать в больнице шесть месяцев, мы оплатим каждый цент, помимо телевизионного гонорара.

Он победил. В их глазах появился алчный блеск. Они были перед лицом банкротства. Он пришел, чтобы спасти их, и велика важность, если старику отнимут ногу без анестезии! Ведь и сейчас он едва в сознании. Он не почувствует боли. Не очень почувствует.

Нортроп достал отказы от претензий, контракты на латиноамериканские передачи, платежно-гарантийные и прочие документы. Маурильо позвал секретаря, и несколькими минутами позже сверкающий механизм записывал все необходимое.

— Подпишитесь здесь, пожалуйста, мистер Горднер, — и Нортроп протянул ручку старшему сыну. — Прооперируем сегодня. Я немедленно пришлю сюда нашего хирурга. Одного из лучших. Ваш отец получит лечение, какое он заслуживает.

Документы положены в карман. Дело сделано.

«Возможно, это варварство — оперировать таким путем», — думал Нортроп. Но в конечном счете он не нес ответственности. Он только доставлял публике желаемое. Публика хотела струи крови и нервное возбуждение.

И в самом деле, что старику до всего этого! Любой опытный медик скажет, что он не жилец. Операция не станет спасением. Анестезия тоже. Если его не доконает гангрена, он отправится на тот свет от послеоперационного шока. В худшем случае будет несколько минут страданий под ножом. Зато семью не будет давить страх финансового разорения.

Выходя из больницы, Маурильо заметил:

— Шеф, вам не кажется все это немного рискованным? Я имею в виду предложение заплатить больничные расходы?

— Иногда нужно немного играть ва-банк, чтобы получить желаемое, — ответил Нортроп.

— Да, но это может стоить пятьдесят-шестьдесят тысяч Что станет с бюджетом?

Нортроп осклабился:

— Вероятнее всего, выживем мы, а не старик. Он не протянет до утра. Риска нет ни на доллар, Маурильо, даже ни на один вонючий цент.

Возвратившись в кабинет, Нортроп передал бумаги об ампутации своим ассистентам и включил машину для передачи Он был готов назвать этот день большим днем для себя.

Оставалась кое-какая грязная работа — убрать Маурильо Это нельзя было назвать увольнением. Маурильо занимал должность на уровне больничного санитара или любого другого, кто ниже администратора. Однако увольнение нужно было представить как повышение по служебной лестнице. Вот уж несколько месяцев у Нортропа нарастало чувство неудовлетворенности работой маленького человечка. Сегодня предстоял последний удар. У Маурильо отсутствовало воображение Он не знал, как закончить сделку Он не подумал об оплате больничных расходов. «Если я не могу уполномочить его быть ответственным, — сказал себе Нортроп, — я не могу использовать его вообще. В отделе есть много других помощников, каждый будет счастлив занять это место».

Нортроп поговорил с двумя. Сделал выбор: молодой парень по имени Бартон, он целый год снимал документальные фильмы. Это его работа — съемки лондонской воздушной катастрофы весной. Искусно изображает все отвратительное. В прошлом году он вовремя оказался на пожаре всемирной ярмарки. Да, Бартон именно тот человек.

Следующий шаг был довольно неприятным. Дело могло пойти не так, как хотелось бы.

Нортроп позвонил Маурильо, к тому нужно было пройти через две комнаты, однако такие дела не стоит делать с глазу на глаз.

— Хорошие новости для тебя, Тэд. Переводим тебя на другую программу.

— Переводите?

— Именно так. Был разговор после обеда, и мы решили, что передачи «Кровь и внутренности» — пустая трата времени для тебя. Твой талант нуждается в большем размахе. На «Детском времени» ты действительно расцветешь. Ты, Сэм Клайн, Эд Брэган — потрясающая бригада.

Нортроп видел, как расплывшееся лицо Маурильо сморщилось Арифметика была простой, и все дошло быстро: здесь Маурильо был номер два, а в новой передаче, гораздо менее важной, он будет номером три. Оплата ничего не значила, так или иначе все съедалось внутренним подоходным налогом. Это явный пинок ботинком, и Маурильо ощутил его.

Нормы поведения требовали от Маурильо вести себя так, словно ему оказана редкая честь, однако он отказался от этой игры и, глядя в сторону, сказал:

— Лишь за то, что я не подписал ампутации тому старику?

— Почему ты так думаешь?

— Три года я работал на вас. Три года! И вот я выброшен таким способом!

— Я сказал тебе, Тэд, мы думаем, что это даст тебе большие возможности. Ты шагнул вверх по лестнице Ты…

Мясистое лицо Маурильо запылало от ярости.

— Это абсурд, — сказал он с горечью. — Ладно, не имеет значения. — Ха-ха! Я получил другое предложение и ухожу прежде, чем вы меня вышвырнете. Берите эту вашу должность и…

Нортроп торопливо погасил экран.

«Идиот, — подумал он, — маленький жирный идиот. Ладно, к дьяволу». Он очистил свой стол и одновременно мозги от Тэда Маурильо и проблем, связанных с ним. Жизнь — реальность, и с ней не шутят. Маурильо не может шагать в ногу. Вот и все.

Нортроп решил идти домой. Этот день был слишком длинным.

В восемь вечера сообщили, что старика Гарднера приготовили к операции.

В десять звонок главного хирурга объединения доктора Стила известил Нортропа о провале операции.

— Мы потеряли его, — сказал Стил вяло и равнодушно — Мы сделали все, что было в наших силах, но общее состояние старика… началась фибрилляция и сердце отказало. Ни черта не помогло!

— Нога ампутирована?

— О-о, конечно. Все случилось после операции.

— Материал отсняли?

— Сейчас печатают.

— О’кэй! — сказал Нортроп. — Благодарю за звонок.

— Сожалею о пациенте.

— Не корите себя, — возразил Нортроп, — это случается с лучшими из нас.

На следующее утро Нортропу захотелось увидеть отснятые кадры. Просмотр устроили на двадцать третьем этаже студии, и присутствовали только избранные: Нортроп, его новый ассистент-распорядитель Бартон, группа директоров телеобъединения, двое из монтажной.

Проворные пышногрудые девушки выдали усиливающие шлемы. Здесь механизмы не выполняли никакой работы!

Нортроп надел на голову шлем. Он ощутил знакомое волнение, когда включили электроды. Закрыл глаза В комнате разнеслось мощное гудение включенного усилителя. Засветился экран.

Вот старик. Вот гангренозная нога. А вот и доктор Стил со знакомой ямочкой на подбородке, суровый, энергичный хирург, звезда объединения, с годовым доходом за свой талант 250 000 долларов. В руках Стила заблестел скальпель.

Испарина обволокла тело Нортропа. Через усилитель до него четко дошли мозговые волны старика, он почувствовал сильное биение пульса в ноге больного и словно сам ощутил тупую боль в висках того человека и немощь и полумертвое состояние восьмидесяти лет.

Стил налаживал электронный скальпель, сестры суетились, подготавливая больного к ампутации. В окончательном варианте должна была быть музыка, пояснительный текст — все приправы. Однако теперь мелькали безмолвные кадры и, конечно, доносились усиленные волны мозга больного человека.

Нога обнажена.

Скальпель опущен.

Нортроп вздрогнул, когда сильнейшая боль, испытываемая другим человеком, пронзила и его. Он почувствовал огненную боль, мгновенную, пугающую адскую боль в тот момент, когда скальпель проходил сквозь изболевшее мясо и прогнившую кость. Его тело сотрясалось, он с силой закусил губы и сжал кулаки, а затем все было кончено.

Передышка от боли. Полное освобождение. Нога не подавала больше пульсирующих посланий утомленному мозгу. Наступил шок, анестезия невыносимой для человека боли. И с шоком наступил покой. Стил завершил операцию — очистил культю и зашил ее.

Кривые резко упали. Позднее выпускающие введут в программу интервью с семьей, возможно, короткие кадры похорон и небольшой обзор проблемы гангренозных заболеваний в старческом возрасте. Это давали сверх программы. Главное, что хотели зрители, — это откровенные страдания другого человека, и это они получат сполна. Гладиаторское состязание без гладиаторов, мазохизм, скрытый под маской медицины. Это годилось. Это привлекало миллионы зрителей.

Нортроп отер пот со лба.

— Кажется, мы получили хороший фильм, ребята, — сказал он с чувством удовлетворения.

И это чувство не покидало его в тот день, когда он уходил с работы. Пришлось тяжело потрудиться на протяжении всего дня, чтобы довести фильм до окончательной формы, кое-что вырезать, кое-что отполировать. Он наслаждался элементом мастерства. Это помогало ему немного сдвинуть на задний план темные стороны программы.

Он освободился лишь к ночи. Когда он выходил через главный подъезд, какая-то фигура появилась впереди — громоздкий человек среднего роста с усталым лицом. Он протянул руку и грубо затолкнул Нортропа назад в вестибюль.

Поначалу Нортроп не узнал его. Ничего не выражающее, пустое лицо человека среднего возраста. Затем он опознал Гарри Гарднер. Сын умершего.

— Убийца, — прохрипел Гарднер. — Ты убийца. Он жил бы, если бы ты дал анестезию. Ты лжец, ты зарезал его, чтобы люди могли насладиться зрелищем.

Нортроп оглядел вестибюль. Кто-то приближался издалека. Нортроп ощутил спокойствие. Своим взглядом он заставит это ничтожество в страхе бежать.

— Послушайте, — произнес Нортроп, — мы сделали для вашего отца все, что медицина в состоянии сделать сегодня. Мы использовали все самое новейшее, чем располагает наука. Мы…

— Вы зарезали его!

— Нет, — возразил Нортроп и умолк. В руке безликого человека блеснул лучевой пистолет.

Нортроп попятился назад, однако поздно Гарднер нажал нэ спуск, и раскаленный луч полоснул по животу с таким же эффектом, как скальпель хирурга впился в гангренозную ногу