— Конечно, с использованием «шаттлов» НАСА, — добавила Иза заговорщическим тоном.

Кажется, Помфрит не заметил ее сарказма.

— Возможно даже сотрудничество в проектировании атомных электростанций и строительстве предприятий по переработке отработанного топлива. Как видите, миссис Дин, на этого пони взвалили очень тяжелый груз, а вожжи в руках у мистера Деверье.

— Кажется, я попала в высшие сферы…

— О да! Но позвольте заверить, что мы поспешили бы к вам на помощь в любом случае. Вы так много пережили, и посольство радо помочь.

Усы топорщились, то поднимаясь, то опускаясь, как будто жили собственной жизнью, Иза поняла, что он пытается улыбнуться.

— Итак, миссис Дин, расскажите мне о катастрофе.

Она могла рассказать совсем немного. Несколько деталей из вторых рук, провалы в повествовании… Иза даже не была уверена, когда и где точно это случилось.

— Никаких документов у вас не осталось?

— Остались, но в Париже.

— Не может ли помочь ваш муж?

— Может. Но не станет. Мы разводимся.

— А кто-нибудь в Париже? Друзья, знакомые? Кто-то же убирает вашу квартиру и может выслать документы.

Некоторое время Иза напряженно вспоминала.

— Уверена, что у меня была уборщица, мистер Помфрит. Беда в том, что память отказывается помочь мне.

— А номер вашего паспорта?

— Я помню дату своего рождения.

Усы Помфрита уныло повисли. Да, помощи от Изидоры Дин было маловато.

— Понимаю. Возможно, мне понадобится пара дней, чтобы разобраться с этим. Нужны будут ваши фотографии. Я должен получить информацию от местной полиции о деталях происшествия, послать в Вашингтон запрос о ваших данных и все проверить. Только после этого мы сможем выдать вам дубликат паспорта. А пока я принес вам это. — Он извлек из своей папки конверт с американским гербом в углу. — Это рекомендательное письмо, то есть временное удостоверение личности, в нем засвидетельствована ваша личность. Каждому, кто хочет что-то проверить, предложено обращаться ко мне, в посольство. Можете его использовать, если потребуется.

— Забавно, — заметила Иза, — без официальной бумаги я как будто и не существую.

— Вы существуете, миссис Дин, уверяю вас. — Улыбка Гарри стала более оживленной. — Только беда в том, что вы пока не можете этого доказать.

— Есть кое-что еще, в чем мне очень пригодилась бы ваша помощь, мистер Помфрит.

— Я весь внимание.

— Моя девочка. Мне сказали, что моя дочь погибла в катастрофе. Я им не верю.

Усы Помфрита замерли.

— Боже мой! Что вы хотите этим сказать?

Иза аккуратно подбирала слова.

— Я… я просто не уверена. Понимаете, кто-то мог допустить ошибку.

— Но кто?

— В этом я тоже не уверена. Но я не верю, что ребенок, умерший в больнице, моя дочь Бэлла.

— О, понимаю. — Помфрит замолчал, ожидая неизбежных слез. Холостяк, он полагался только на себя, был скрытым гомосексуалистом и не мог позволить, чтобы женские заботы внезапно затопили эмоциональную пустыню его души.

— Почему вы так думаете, миссис Дин?

— У ребенка, который умер в больнице, был другой цвет волос, чем у Бэллы.

— Вы просили их перепроверить?

— Это невозможно. Они кремировали тело сразу после вскрытия.

— Это… как-то необычно, — согласился дипломат, покачав головой. Они вступили на тонкий лед бюрократических процедур. — Вы должны понять, миссис Дин, мы практически бессильны. Вы знаете, я бывал во многих странах мира, так вот, в Англии самая надежная система регистрации в здравоохранении, даже лучше, чем в Штатах.

— Мистер Помфрит, я тоже объехала почти весь мир и знаю, что ошибка может произойти где угодно.

— Но что произошло в вашем случае?

— Этого я не знаю. Именно поэтому и прошу вас о помощи.

Помфрит попытался прихватить ус нижней губой. Он явно нервничал.

— Миссис Дин, кроме путаницы с цветом волос, что у вас есть еще?

Иза помолчала. Придется сказать правду.

— Мой сын сказал мне, что Бэллу унесла женщина. Блондинка.

— Ваш сын. Бенджамен. — Помфрит кивнул на спящего мальчика.

Иза кивнула.

— И это все, миссис Дин?

Она собралась с духом. В конце концов, рано или поздно придется произнести эти слова вслух.

— Материнский инстинкт. — Неубедительно. — И я все время вижу сны, — добавила она поспешно.

— Инстинкт. И сны. — Дипломат как будто выносил ей смертный приговор.

«Вот оно, начинается», — сказала себе Изидора.

— Пожалуйста, миссис Дин, выслушайте меня очень внимательно. Я хочу вам помочь, поверьте, действительно хочу. Но самая главная помощь, которую я должен вам оказать, это быть честным: не могло ли так случиться, что авария, тяжелые травмы, кома, в сочетании с глубочайшей душевной травмой каким-то образом… — он запнулся, — ввели вас в заблуждение? Лишили способности рассуждать здраво? Заставили поверить в то, во что вы хотели бы верить, и пренебречь фактами?

— Это возможно. Хотя… — Иза оборонялась, понимая, что ее рассуждения несостоятельны, как, впрочем, и доказательства.

— На минуту отрешитесь от своих проблем, станьте опять журналисткой. Если бы кто-нибудь пришел к вам с подобной историей, что бы вы ему ответили?

Иза опустила голову. Она знала ответ. Утешения. Совет обратиться к психиатру. Успокоительные средства. Скептицизм. Все то, что они обрушили на нее сегодня. Ее молчание было красноречивее любых слов.

— Послушайте, почему бы вам не обдумать все еще раз в течение пары дней? Попробуйте разобраться, не искажаете ли вы факты. Позже мы вернемся к разговору. Обещаю.

Что могла Иза возразить на столь разумный совет? У нее нет доказательств. Ничего, кроме грызущего душу сомнения, что что-то не стыкуется. Надежда, мистическая и безосновательная, что Бэлла жива. Где-то. С кем-то.

Не было никакого смысла настаивать. Она поблагодарила Помфрита, и он быстро уехал — похлопал крылышками и улетел, не дожидаясь второй чашки чая.



Изидоре потребовалось немного времени на обустройство. Распаковывать, кроме дорожной сумки, было нечего. Туалетные принадлежности, смена белья для нее и Бенджи, пластмассовая гоночная машинка и мягкий кролик с оторванным ухом.

Салли провела ее в спальню, расположенную в старой части дома, фермерском коттедже семнадцатого века с маленькими комнатками и низкими потолками. Снаружи дом выглядел как традиционное сельское жилище, внутри Деверье все переделал и расширил, так что комнаты были светлыми и просторными, сохраняя старинное очарование, с балками на потолке и чудными каминами. Главным помещением был кабинет Деверье, широкая комната-ротонда в южной части дома, откуда открывался вид на долину. Казалось, что стоишь на капитанском мостике и смотришь на приближающийся берег.

Дом был полон неожиданностей и ловушек. За крепкими дубовыми дверями и традиционно увитыми розами окнами Иза ожидала увидеть предметы старинного английского быта — несколько металлических грелок, блестящую начищенную медную посуду и гравюры с видами охоты, возможно, пару охотничьих собак, но никак не подлинники восточного искусства, к которому Деверье явно имел вкус. Особенно ей понравилась статуя бирманской танцовщицы, выполненная в натуральную величину. Ей было не меньше двух столетий, хотя сохранилась первоначальная позолота. Иза в восхищении остановилась перед резной деревянной панелью, в мельчайших деталях демонстрирующей, как молодая женщина занимается любовью с четырьмя партнерами. Это был фриз из древнего храма, очевидно, индийского, Бог есть Любовь.

И Бог есть Смерть. Бог есть. Но в душе Изы не было ничего. Она чувствовала себя выпотрошенной рыбой.

Она спросила, где находится телефон. Салли ответила, что Деверье просил ее пользоваться его кабинетом, уже убранным и подготовленным для нее, он выглядел просторным и очень удобным, вот только нигде не было ни одного документа, видимо, все тщательно сложили и заперли на ключ в высоком металлическом шкафу.

Иза посмотрела в окно на долину. Поля напоминали лоскутное одеяло; только что вспаханные, низко расположенные участки земли были пропитаны влагой, окружающие их холмы зеленели и выглядели так по-английски.

Ей отчаянно хотелось вернуться в свой собственный мир, который она покинула так давно, что, кажется, прошла целая жизнь. Этот мир за окнами был полон тишины и спокойствия. Место, где можно восстановить силы, забыть обо всем. Но это не ее мир. И она ничего не хочет забывать, какую бы боль ни приносили воспоминания. Иза подошла к телефону.

Прежде всего она позвонила Кэтти, чтобы сообщить, где она и как с ней можно связаться. Кэтти уже начала проверять факты, собирая информацию о Бэлле, и пообещала скоро связаться с ней. Дня через два, пообещала она.

Следующим стал звонок Граббу.

— Бог мой, Иза, как ты, черт возьми? Мы все так о тебе беспокоились, — возбужденно закричал он.

— Конечно, Эл. Вы почти похоронили меня под своими заботами.

— Послушай, Иза, — продолжил ее шеф, понизив голос, — он не мог не почувствовать ее сарказма. — Я сожалею о письме. Черт, ты знаешь, я всегда открыто говорю то, что думаю, если мне нужно кого-то обругать, я не интригую… Но… ты понимаешь, как это бывает. Новое руководство. Новые времена. Новые распоряжения.

— И ты только исполнял приказ.

— Конечно, — быстро ответил Грабб, не замечая издевки. — Как прекрасно, что ты скоро вернешься! Нам тебя действительно не хватает. Ты у нас лучше всех, сама знаешь. Мы не сможем обойтись без малышки Изы. — Грабба явно понесло.

— Значит, вы можете дать мне еще пару недель?..

Последовало молчание.

— Две недели, Эл. Я прошу всего две недели!

— Но мы уже дали их тебе. Ты просишь еще две? Я правильно понял?

— Да, четыре. Я вернусь через месяц.

— Две, Иза.

— Грабб, отпусти меня! До Нового года. Разве я прошу так много? Мне нужно еще немного времени.

— Зачем? Ты больна? Ведь ты сказала К.С., что вернешься к Рождеству.

— Нет, я хорошо себя чувствую, с каждым днем лучше. Но есть кое-что, чем я должна заняться, Эл, после смерти Бэллы. И Бенджи нужно прийти в себя…

— Твой шеф тоже нуждается в тебе, Иза. — Он засопел от отвращения. — «Большой плохой» мир не станет ждать, пока ты изображаешь няньку. Черт, если бы дело было только во мне! У руководства АКН свои проблемы, и они назначили крайний срок. Возвращайся через две недели или… не возвращайся вообще.

— Великодушные люди, наши боссы.

— Вот именно. Ты подставилась, когда исчезла из Парижа. Они могли предъявить тебе ультиматум гораздо раньше. Послушай, я понимаю, на тебя навалилось все сразу. К.С. сказала мне о разводе. Я сожалею. — Слова были слишком казенными, но других Грабб не нашел; всем было хорошо известно, что он не умеет говорить на личные темы. — Твое поведение было чертовски непрофессиональным, Иза, и ты это знаешь.

Ей было больно. Грабб прав, но ей больно. Разве могла она объяснить, как отчаянно необходим ей был этот отъезд, как хотела она расставить все по своим местам, скрыться от Грабба, от телефонов, от бешеной гонки и постоянного давления, выяснить, что же для нее самое главное в жизни… В хорошем расположении духа шеф сумел бы понять ее, но он никогда не простит. Давление входит в правила игры, оно стимул, и никто не станет за него извиняться.

Изидора всегда считала себя профессионалом, была страстно предана своему делу, старалась делать новости как можно лучше. Ей говорили, что это не женское дело, но она отказывалась признавать, что пол играет хоть какую-то роль в работе. Конечно, за исключением периода беременности.

Оператор-мусульманин отказался работать с Изой, когда узнал, что она на пятом месяце, и, несмотря на негодующие и оскорбительные замечания в свой адрес, упорно стоял на своем.

Изидора знала, что он прав. Живот осложнял жизнь. Не мог не осложнять.

Потом была Болгария. Безумная поездка на атомную электростанцию, которая, казалось, была построена из мешков с песком и старых дренажных труб. Взрыв там оказался почти таким же страшным, как в Чернобыле. За двадцать миль от станции, в детском саду, ее счетчик Гейгера зашкалило в одну секунду. Но они остались, чтобы все снять, это заняло двадцать минут, и через неделю детишек перевели в незараженную зону. А Иза «схватила» дозу в пять раз большую, допустимой.

Ничего страшного, нормы специально устанавливаются с запасом, заверял ее доктор, пока не выяснилось, что она беременна.

— Конечно, это осложняет дело, но я уверен, что беспокоиться не о чем, — сказал он с застывшей улыбкой, которую все врачи оттренировывают на сестрах, прежде чем обернуться к пациенту. Гинеколог Изы вздохнул с облегчением, когда через несколько недель у нее случился выкидыш и она потеряла своего первого ребенка.

— Знаете, это к лучшему. Я не хотел вас огорчать, но тревожился из-за всех этих единиц, которые вы хватанули. Никогда не знаешь, что будет с ребенком в такой ситуации. Забудьте. Отдохните пару месяцев и принимайтесь за дело.

Она так и поступила, но отказалась от услуг врача, который, в своем мужском шовинизме, не захотел довериться женщине и сказать ей правду о ее собственном теле.

Значительно труднее было справиться с болью, которую причинил выкидыш. Не только с кровотечением и дикой болью, которая раздирала ее изнутри, но и с душевной раной, которая никогда не заживет. Вина, которую нельзя искупить. Дитя, которое никогда не родится.

Иза пыталась смириться, думать о достигнутых профессиональных успехах. Убеждала себя, что ее работа спасла жизнь множеству детей.

Но она стоила жизни ее первому ребенку. Иза была виновата в выкидыше. Наверное.

Теперь она отвечает за смерть Бэллы. Может быть. В ее жизни что-то стало слишком много этих «может быть». Но с Граббом все ясно. Он высказался более чем определенно. Вернись в течение двух недель или не появляйся вообще. Киев или дети. Звезда экрана или мать. Балансировать больше не придется. Она должна сделать выбор.



Сложный узор на обоях ручной работы тюдоровской эпохи придавал небольшому кабинету мрачный вид. В палате общин было немного действительно удобных кабинетов для членов парламента. И этот, безусловно, не принадлежал к их числу. Письменный стол, пара кресел, шкаф, который служил одновременно баром, и кожаный диван-недомерок. Даже такие резвые и быстро набирающие силу лошадки, как Деверье, вынуждены были ждать своей очереди «в стойле».

Стариков-парламентариев следовало бы пристрелить, прекратить их жалкое существование, Деверье давно пришел к такому заключению. Не хотел бы он вот так медленно умирать, ожидая, не зазвонит ли телефон, не вспомнит ли о нем кто-нибудь. Он пойдет напролом, до конца. Или уйдет совсем. Наверх, если не изменит удача. В конце концов, ему нетрудно будет найти другое «пастбище» с богатой травой…

Он кое-что предусмотрел. Его дневники. Материал для мемуаров, за которые ему дорого заплатят. Аванс сто тысяч плюс покровительственные рецензии в книжных обзорах воскресных газет, двести, если он назовет имена, даты и факты — предательства, измены, подкуп…

Видит Бог, он нуждается в средствах, отец нанес их семейному состоянию сильный урон. К сожалению, мемуары нельзя использовать дважды. Есть и другие, более изощренные способы добиться финансовых поступлений, особенно в связи со вновь открывшимися возможностями в области оборонной промышленности. Дать консультацию. Получить скромный процент за оказанную помощь — прямо на банковский счет, анонимный вклад. Использовать то, что он уже узнал и еще узнает, находясь на этом посту. Еще одна причина прижать как следует американцев, а потом дать им то, чего они так жаждут.

«Дастер».

Они запомнят и оценят его услугу, а если понадобится, он напомнит.

Интересно, а что запомнила она? Как ее звали? Розалинда. Высокая, элегантная, с крепкой грудью — жена министра транспорта. Или, вернее, бывшего министра транспорта. Она была типичной «вестминстерской» женой, более честолюбивой, чем муж, и такой развратной… Никак не хотела смириться, что стала женой «политического трупа». «Как будто бродишь в римских катакомбах и никак не можешь найти выхода» — так она выразилась.

Деверье столкнулся с Розалиндой в коридоре библиотеки. Она пахла духами Живанши и джином и перемещалась с одного приема на другой, наслаждаясь тем, что предоставляет власть. В более тесный контакт они вступили на парламентском диване, когда она шептала ему на ухо ядовитые предательские замечания о несовершенствах, умственных и физических, своего супруга.

Ее манера заниматься сексом была сродни вакханалии, царящей в ночь парламентских выборов. Невероятно властная женщина, постоянно болтавшая о его «численном перевесе». Это было выше его сил.

И только после того как с сексом было покончено, Розалинда приступила к делу. Она клялась, что избавится от супруга, уверяла, что давно восхищается Деверье и будет счастлива проводить с ним все свое свободное время.

Он сказал, что, судя по всему, грудь у нее такая же фальшивая, как и язык, и вышвырнул ее вон. Пол унижал каждую женщину, с которой имел дело, и все же они возвращались, по крайней мере, женщины определенного типа. Те, кого привлекала власть, кто испытывал оргазм, только видя свои фотографии в колонке светской хроники.

Деверье знал цену чувствам подобных женщин, их поклонению и своим легким победам. Они были не победой, но поражением. Неудачей. Его неудачей, но не его виной. «Как отец», горько бормотал он про себя. Избавление от горечи приносил только глоток виски.

Деверье оглядел комнату, и взгляд его остановился на старом портрете отца, висевшем над письменным столом, — он таскал его за собой из одного своего парламентского кабинета в другой. Портрет лгал, как лгут все портреты в мире. Лицо было значительным: художник смягчил разрушительные последствия времени и алкоголя. Глаза на портрете были ясными, честными, они смотрели на Деверье прямо, так, как отец никогда не смотрел на сына. Отец никогда не мог выдержать взгляд Пола, отозваться на чувство ребенка. Очень долго Деверье считал, что отец его просто не любит. Много позже он понял, что отцу было невыносимо стыдно смотреть сыну в глаза.

Возможно, из-за собаки. Это был маленький щеночек, подарок — как выяснилось, последний, — умирающей матери. Он написал на ковер. Отцу был необходим только предлог, и в тот день им оказалась собака: охотничий сапог Деверье-старшего несколько раз опустился на малыша. Пол, попытавшийся защитить дрожащего щенка, испытал на своей спине всю жестокость главы семьи.

У собаки оказалась вывихнутой задняя нога, и мальчику приказали оставить скулящее животное на конюшне. Нарушив жестокий запрет отца, юный Деверье пробрался холодной ночью в стойло, чтобы утешить нового — и единственного — друга. Последствия были просто чудовищны: когда он, спрятавшись в грязной соломе, прижал к груди любимца, отец вырвал щенка из дрожащих рук сына, поднял за шкирку и в два счета свернул ему шею. Мальчик так никогда и не простил отцу его жестокости и ощущения собственной беспомощности.

Случай со щенком был не единственным проявлением жестокости, но и его оказалось достаточно.

Старший Деверье осознавал, как ужасны его все более частые иррациональные вспышки гнева, заставлявшие сына в ужасе удирать при звуке его шагов, но справиться с яростью не мог. Особенно после смерти жены.

Жизнь с отцом-алкоголиком, даже достигшим высот политической власти, наносила неизлечимые раны. Отец пал слишком низко, он обрек сына до конца жизни упрекать его, ненавидеть с такой силой, как если бы что-то можно было поправить и после смерти. Сын ненавидел отца за то, что тот не стал тем, кем каждый отец обязан быть для детей, его было не за что ни уважать, ни любить. В семье Деверье не осталось места для любви, после того как мать покинула его, предпочтя смерть жизни. Пол Деверье слишком рано оказался в престижной школе, где единственными представительницами женского пола были экономка и уборщицы. Слуги. Никто не научил его уважать женщину, он ценил теперь только власть.

Деверье, конечно, осознавал, что его эмоциональная сфера изуродована, дефектна. Он жил с постоянной оглядкой на покойного отца. Он пил, иногда очень сильно, но не стал алкоголиком: всякий раз, отказываясь от последнего — рокового — глотка, он ощущал это как еще одну небольшую победу над пороками отца. Сын стал членом парламента, и каждая его новая политическая победа становилась издевкой над отцом. Он стал министром, заняв пост, который когда-то занимал его отец. А теперь он обязан обойти его, и это станет окончательной победой.

У него была своя семья. Деверье поклялся, что станет всегда защищать ее так же настойчиво, как отец уничтожал его и мать. Детство, наполненное страхом, ужасом предательства… Нет, его ребенок такого не переживет. Возможно, его любовь несовершенна, но он хотя бы не ставит никаких условий, не боится презрения дочери.

Увы, слепая отцовская любовь может таить в себе опасность. И бесчестье.

Когда Деверье поднял глаза, ему показалось, что губы отца насмешливо искривились.



От бас-гитариста воняло. По правде говоря, воняло от всего оркестра, принадлежащего к столь модному сегодня направлению фанк-рок, в котором отсутствие таланта прикрывается количеством децибелов. Хуже всех играл бас-гитарист. Он совершенно запутался в сложной теме и весьма неумело пытался скрыть недостаток мастерства дикой экстравагантностью, подкидывая гитару над головой.

Возможно, слишком ярко светили софиты, или пот заливал глаза, или в усмерть накачался наркотиками. Во всяком случае, с координацией движений у него было плоховато. Подкинув в очередной раз гитару над головой, он не сумел поймать ее и получил удар прямо по переносице. Зрители истерически завизжали, когда операторы, для полного эффекта, показали эпизод крупным планом.

Мишлини засмеялся — впервые за этот день, — хотя в его смехе было маловато веселья. Лениво переключая каналы своего телевизора, он доедал свинину из китайского ресторана, безуспешно пытаясь заполнить пустоту своей жизни. Такой уж выдался день. На холме отменили совещание, женщина, с которой он собирался пообедать, отказалась прийти, оставалось только размышлять и вспоминать. Это был один из тех пустых вечеров, когда трудно спрятаться за фасадом сильного мужчины. Мишлини чувствовал себя очень одиноким.

Конечно, это была ее вина, и, когда зазвонил телефон, он почувствовал, что звонит жена.

— Джо, как ты?

Мишлини лишь неразборчиво буркнул что-то в ответ.

— Нам нужно поговорить, Джо.

— Только покороче, я занят, — рявкнул он, положив в рот очередной кусочек мяса. — В чем дело?

— О Бэлле. Возможно, произошла ошибка. Я думаю, она жива.

Молчание, убийственное молчание, полное недоверия и гнева. Иза чувствовала, как тает ее уверенность.

— Бенджи говорит, что она не умерла, Джо, что ее унесла какая-то женщина. Я знаю, это звучит не слишком убедительно, но… Вскрытие. Что-то не так. Цвет волос. Ничего нельзя проверить, они не дают мне папку и… О, Джо, я так запуталась. — Иза теряла самообладание. Это было не похоже на нее. — Мне нужна твоя помощь, — продолжила она. А это уж и вовсе не она.

— Как я могу помочь?

Изидора хотела сказать, что ей нужны его любовь и утешение, потому что она страдает, одинока, и Джо ждал от нее этих слов, но оба знали, что все лишено смысла.

— Деньги. Пришли мне денег, Джо. Немедленно. Мне нужно купить одежду, заботиться о Бенджи, пока я не получу свою кредитную карточку и не утрясу все. Мне нужно время, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит!

В первое мгновение голос вызвал в душе Мишлини отзвук прежних чувств, но требование денег заставило его взорваться. Он подавил в себе жалость и рявкнул:

— Единственное, что ты от меня получишь, это деньги на обратный билет в Штаты! Наш несчастный сын должен вернуться домой, а не дышать испарениями английских болот.

— Но, Джо, что-то не так. Я знаю, я чувствую и не могу уехать, пока не доведу расследование до конца.

— Тогда отправь Бенджи.

— К тебе? А ты отдашь его мне, когда я вернусь?

— Ты с ума сошла!

— Джо, давай попробуем быть разумными. Отложи развод на какое-то время. Возможно, Бэлла не умерла.

Слова Изы вызывали боль. Мишлини смог бы смириться с утратой — с помощью гнева, но не вынес бы неопределенности. Жива. Мертва. Отчаяние. Сомнение. Надежда. Иза играла с ним.

— Что ты, черт тебя подери, пытаешься устроить? — жалобно спросил он, на какой-то момент замешательство притупило гнев.

Изидора рассказала все, что знала. То немногое, что знала. И чувствовала. Рассказывая, она понимала, насколько все это кажется зыбким, ей не удастся убедить Джо, как не смогла она ничего доказать Помфриту. Да, она поставила этот вопрос перед докторами.

— И что они предложили?

— Транквилизаторы.

Этому Мишлини поверил. Он вздохнул.

— Почему ты не возвращаешься домой, Иза?

— Я не могу, пока не выясню. Я остаюсь здесь. Опять она противится его воле. Упряма, как всегда.

— Где это — здесь?

Она сказала ему, и то, что он услышал, оглушило, почти добило его. У Пола Деверье. У того самого Пола Деверье.

В сознании Мишлини возник образ. Самолет. Горящий. Терпящий аварию. Хвост дыма и обломки. Пыль.

Изидора разрушила его семью, теперь своим вмешательством и истерическим поведением она может уничтожить и его карьеру.

— Мы обязаны найти истину, — говорила она.

— Истина перед тобой, Иза. Просто ты не хочешь взглянуть ей в лицо. Бэлла умерла. Ты убила ее и теперь пытаешься изобрести какую-то чушь, чтобы оправдаться.

— Но могла произойти ошибка…

— Ради Бога! Власти не совершают ошибок.

— Бенджи говорит…

— Бенджи нет еще и трех лет. Бедный ребенок может наболтать что угодно после того испытания, которому ты его подвергла. А насчет путаницы в морге — невротическая чушь! — Он презрительно фыркнул. — Подумай сама и перестань себя дурачить. Признай факты. Это твоя чертова вина!

— Не будь кретином, Джо!

— Нет, это ты перестань изображать из себя идиотку! Отправь Бенджи самолетом домой.

— Нет.

— Отошли его.

— Никогда!

— Увидимся в суде.

И телефон замолк. Ночь, она сидит одна, весь ее мир погружен в темноту, чувство вины подавляет, ей необходимо оправдаться найти объяснение, любое, кроме очевидного. Во тьме ее измученного сознания словно демоны роились сомнения: могут ли все они ошибаться? Психолог… Работник морга… Уэзерап… Чиновник из консульства… Грабб… Джо… Скорее всего, все они правы, это она воспринимает события чересчур эмоционально, она запуталась, обманывает себя? Горе и чувство вины свели ее с ума?

Впрочем, есть кое-что вполне реальное, чего никто не смог опровергнуть. Утром, когда первые лучи солнца прогонят демонов ночи, Иза окажется в комнате одна. Без Бэллы. Ее одиночество против их сомнений.

Иза заставила себя уйти из кабинета и начала медленно бродить по дому, дотрагиваясь до мебели, ей хотелось реально ощутить физический контакт с чем-нибудь материальным. В углу большого холла стоял рояль, она села на табуретку, положила пальцы на клавиши. Ей всегда нравился этот инструмент, захотелось поиграть, но внезапно она почувствовала неуверенность: умеет ли она? Странно. Она ничего не может вспомнить. Та часть мозга, где хранились эти воспоминания, все еще сбоила, выдавала лишь обрывки информации, создавала путаницу. Может быть, она и не вспомнит, умеет ли она играть, но разучиться ведь не могла.

Иза постаралась прогнать все мысли и отдаться во власть инстинктов. Высоко подняв руки над клавиатурой, сосредоточилась и позволила пальцам опуститься на клавиши.

Какофония беспорядочных нот и дикие, грубые звуки… Впервые после катастрофы Иза смогла посмеяться. Конечно, она не умеет играть, у нее просто никогда не было времени, чтобы научиться. Чертовски забавно. Она обманывала себя по поводу фортепьяно. А вдруг она ошибается и Бэлла действительно мертва?..

И смех обернулся слезами. Потеря дочери. Вина. Боль мучительной утраты. Слезы перешли в рыдания, она наконец дала волю горю и стыду, отказавшись от отчаянных попыток уцепиться за ложные надежды и придуманные объяснения, осознавая свое безумие.

Она потерпела поражение. Прошло много времени, прежде чем Иза пришла в себя, вытерла слезы, утешая себя тем, что наконец-то избавилась от злых духов, сомнения, которые преследовали ее все это время. Когда туман перед глазами рассеялся, она увидела реальный мир: дрожащие пальцы, клавиши рояля, на крышке — серебряные рамки с семейными фотографиями.

Свадебная фотография молодого Деверье со статной невестой, она выглядит какой-то незащищенной.

Дитя в крестильной рубашечке. Человек, похожий на Деверье, пожимает руку Гарольду Макмиллану[7] у входа в дом номер 10 на Даунинг-стрит.

Деверье в мантии, склонившийся перед королевой.

Мужчина и девушка-подросток на тропическом пляже, позируют в купальных костюмах и соломенных шляпах, как это делают многие… Вид у них загорелый и такой типично английский!

Заторможенному сознанию Изы потребовалась, казалось, вечность, чтобы вынырнуть из пучины воспоминаний, понять и связать факты воедино. Мужчина — Деверье, только лет на десять моложе. Стройная фигура, самоуверенное лицо… Рядом с любящим отцом — дочь-подросток, скоро она покинет родительское гнездо. На смену юношеской угловатости идет стройность истинной женщины.

Но под соломенным канотье с розовой лентой, под каскадом светлых, доходящих до плеч, блестящих на солнце волос, лицо, еще не измученное, не высохшее, но то самое лицо. Лицо из ее кошмарных снов.

Кожа молодая и нежная, она пока не похожа на пергамент. Глаза смущенно глядят в объектив, в них нет страха. Губы высохли от солнца, но скоро они станут тонкими, потрескавшимися и будут насмехаться над Изой, лежащей на больничной койке. Длинные тонкие пальцы хватают Бэллу.

Кошмар вернулся, только теперь Иза могла дотронуться до него рукой.



Глава 4



Пятница. Деверье в этот вечер вернулся домой поздно, на министерской машине с шофером и охраной. Иза ушла к себе, но она не спала — как она могла уснуть? Из биографического справочника, найденного на полке в кабинете хозяина, она узнала кое-какие новые детали, ведь в жизни каждого политика немало интересного.

Отец Деверье перед домом на Даунинг-стрит: «Досточтимый сэр Фрэнсис Найджент Деверье, кавалер ордена Чертополоха, член Тайного Совета, член парламента, церемониймейстер, родился в 1914 году, умер в 1966-м, сын Патрика Найджента Деверье (см. там-то); образование: Итон, колледж иезуитов, Оксфорд… Министр образования (1955–1957), социального страхования (1957–1960); председатель Совета по торговле (1960–1962); министр обороны (апрель—июль 1962)».

Больше, кроме даты смерти, не было ничего. Блестящее начало и внезапный, темный конец. Может быть, болезнь?

О матери, жене Фрэнсиса Найджента, говорилось, что она умерла молодой, когда Полу было не больше десяти.

А о жене самого Деверье говорилось: «Женился в 1970-м на Арлен Фитч-Литтл (умерла в 1980-м)…»

Кажется, трагедия и ранняя смерть сопровождают эту семью, по крайней мере, женщин. Пол Деверье так больше и не женился. Один ребенок, девочка: «Полетт, родилась в 1974 году». В справочнике ничего не было ни о светлых волосах, ни о больших испуганных глазах, ни о том, что в последний раз ее видели с ребенком на руках. Но это не важно. Возраст соответствует — двадцать с небольшим. Дочь, названная в честь отца, похожая на него, его продолжение. Иза задавалась вопросом, как далеко простирается их сходство.

Изидора говорила себе, что поддается самообману, дочь Деверье — всего лишь образ из ее снов. Но сон был кошмаром, и в этом кошмаре она теряла Бэллу. Ее дочь исчезала. Где-то там, в темных уголках сознания Изы начала вырисовываться связь, которую она еще не понимала до конца. Но в чьем существовании уже не сомневалась. Она должна найти его дочь, а через нее найти свою собственную.

Однако, если Деверье как-то связан с похищением Бэллы, почему, Боже мой, почему, он пригласил ее в свой дом? Возможно, он пытается скрыть какие-то факты, но какие именно? Позор? Вину? Дочь? Эта семья скрывает правду о Бэлле.

Но что же ей делать? Спросить его напрямую? Убежать? Но что она может сказать ему, если он что-то и скрывает, у нее гораздо больше шансов выяснить это, оставаясь рядом. Она не покинет этот дом. Деверье ведь ничего не знает о ее подозрениях. Да и куда ей бежать?

Может быть, министр тоже жертва обстоятельств, или он участник игры? Пока еще рано делать выводы.

Иза спала неспокойно, не зная, пользуется ли она гостеприимством Деверье или попала в западню, протянул ли он ей руку из милосердия или заранее все спланировал. Только на следующий вечер у нее появилась возможность поговорить с хозяином. Политический деятель и в субботу не отдыхает; он рано уехал из дома и, когда вернулся, выглядел уставшим.

Деверье ушел к себе в кабинет со стаканом виски и оставался там минут двадцать. Когда он наконец появился, то уже успел расслабиться, как будто над ним кто-то поработал. Он заметил любопытство на лице Изидоры.

— Мой дневник. Я веду политический дневник. Удивительно, но это придает мне силы. Как война. Заряжаешь оружие, берешь на мушку человека, который даже не знает, что находится на линии огня, и ждешь, когда наступит подходящий момент. — Лицо Пола стало театрально серьезным. — Конечно, политический дневник — просто жалкая попытка автора обеспечить себе бессмертие, рассказать о своем вранье, приписать себе чужой триумф и «поделиться» неудачами с коллегами. — Его голубые глаза весело блестели. — Дневник помогает мне сохранить рассудок.

Деверье смотрел на нее несколько дольше, чем было необходимо, чтобы определить, как она оценила его шутку, в глазах был веселый вызов.

— А что, если я приглашу вас пообедать? Если, конечно, у вас нет других планов? — Он знал, что их нет. — Салли присмотрит за малышом, — предложил он.

Иза была измучена, есть ей совершенно не хотелось, но Бенджи спокойно спал, и она не стала колебаться.

«Пти канар» был небольшим франко-канадским ресторанчиком, удивительным в таком отдаленном районе Англии, он находился в помещении старинного постоялого двора, на перекрестке старых дорог, деливших надвое деревню Мейден Ньютон. Иза подумала: а кем была эта самая Мейден[8] Ньютон, что в ее честь назвали деревню?

Штукатурка потрескалась, балки низко нависали над залом, а сосновые дрова в камине, потрескивая, источали мускусный аромат. Кухня здесь была исключительной, причем меню отражало бурную молодость шеф-повара, которую он провел ощипывая птицу и ухлестывая за официантками в дюжине портов.

Жена шеф-повара предложила им карту вин, но Иза отказалась. Прекрасное вино творит чудеса, но вряд ли полезно поврежденному, рассыпавшемуся на мелкие кусочки сознанию. Деверье решил выпить и несколько минут оживленно обсуждал с хозяйкой «Сюшо» урожая 1985 года — «великолепно пьется, богатый букет, даже один бокал прекрасно действует», — а потом и «Каберне Совиньон» из Калифорнийской долины урожая 86-го года. Он выбрал американское вино.

— В вашу честь, — кивнул он Изе. — Да, и еще бутылку дорсетской газированной воды, — добавил он. — Это наша местная — детище премьер-министра. Кстати, если поразмыслить, это его единственная серьезная страсть.

Тон Деверье показался Изе презрительным, как будто он не воспринимал всерьез своего шефа. Он оказывал ей доверие, делился секретами, втягивал в свои дела. К тому времени, когда сосновые дрова прогорели, Деверье помягчел и, возможно, даже стал более уязвимым.

В другом углу ресторана сидела пара, явно не муж и жена. Они пожирали друг друга глазами. На какое-то мгновение Изе стало грустно, она подумала: как много времени прошло с тех пор, как она участвовала в любовных играх, когда пытаешься произвести впечатление, завлечь, быть неотразимой! Очень много. Она приказала себе отбросить эту мысль.

— Должно быть, ваша новая работа очень изматывает? — спросила она, чтобы что-то сказать.

— Взбадривает. Меня она скорее возбуждает, чем изматывает. — Деверье подлил в бокал вина, он чувствовал себя с Изой очень раскованно. — И у меня много личных соображений, чтобы дорожить этой должностью. Когда-то мой отец занимал тот же самый пост, больше тридцати лет назад, и я чувствую, что должен… — Он чуть было не сказал — «избавиться от некоторых воспоминаний», но справился с собой и закончил словами о необходимости завершить работу отца.

— А что с «Дастером»?

— О, вы, как будто, вспомнили о своей профессии? — На лице министра отразилось явное неодобрение. На него начинало действовать вино, вытаскивая на свет Божий не лучшие черты характера.

— О нет, что вы! Но это больше чем простое любопытство. Мой муж очень тесно связан с проектом.

— Ммммм… — Деверье переваривал информацию. — Скажите, какие у вас отношения с мужем? — спросил он. — Или это слишком прямой вопрос?

— Не очень хорошие… хотя… Пожалуй, так я могу определить их.

— Мир тесен, — задумчиво сказал Пол. — Ваша семья и моя так пересеклись… Очень тесный мир. — Он поболтал темно-красное вино в стакане, помедлил, вдыхая аромат, потом сделал большой глоток. — Итак, «Дастер». Вам, как профессионалу, миссис Дин, я дам совершенно откровенный и прямой ответ: «Без комментариев». Но лично вам признаюсь: мы продвигаемся. Не очень быстро, но, безусловно, и не слишком медленно. Сейчас дело зависит, скорее, от политиков, чем от финансистов, а поскольку политические убеждения стоят недорого, я убежден, что сделка будет заключена. Ваш муж может быть спокоен.

Деверье польстил Изе своей откровенностью, но его поразило, как мало это ее заинтересовало. Казалось, мысли этой женщины витают где-то далеко.

— Кстати, о семье, — начала она, — это ваш отец? На той фотографии на рояле?

Деверье кивнул.

— И, я полагаю, ваша жена?..

— Она умерла. Много лет назад.

— Простите меня.

Деверье помрачнел. Иза чувствовала, что ведет себя бестактно, но остановиться не могла.

— А ваша дочь?

Он оживился, ему явно хотелось рассказать ей о девочке, но, кажется, был не в состояний найти подходящие слова.

— Моя дочь… не живет дома. — Он помолчал, потом добавил: — Семья, Иза, может быть скалой, на которой вы строите свою жизнь. Но иногда о нее разбивается вся ваша жизнь. — Грустный тон делал невозможным дальнейшие расспросы, как будто что-то навалилось на Деверье, готовое придавить его. Она чувствовала, что боль Деверье была искренней.

— Временами мы должны чувствовать себя одиноко. — Она не собиралась вызывать его на откровенность, но и сочувствовать не собиралась.

— Ну… кое-что помогает… Например, моя работа. — Он сделал над собой усилие, пытаясь встряхнуться. — Светские развлечения. У меня много знакомых. Я вдовец. У меня свой дом. Машина. — Он подшучивал над собой. — Некоторые женщины, кажется, находят это…

— …интригующим? — договорила за него Иза. Голубые глаза Деверье глядели на нее прямо, взгляд был внимательным, вызывающим, и он был в восторге, когда Иза ответила на его взгляд. Значит, она не собирается уклоняться. Он обозначил желание и тут же сменил тему.

— Скажите, почему вы выбрали журналистику? Это тяжелая профессия для женщины.

Вот это вопрос! Как на него ответить? Иза и сама толком не знала почему. Безрассудство, любовь к риску? Мужчины? Людей манят недостижимые высоты, а гордость и высокомерие сбрасывают их оттуда. Иза была убеждена, что мир всегда должен знать все, хочет он того или нет. Кстати, как правило, никто ничего не хочет знать о себе.

Но было и кое-что еще. Иза ясно помнила это. Один день, незадолго до Рождества. 1968 год.

Америка готовилась тогда к полету на Луну и, кажется, дошла до крайней точки во вьетнамской войне. Только что президентом избран Ричард Никсон, человек, которому суждено было достичь беспрецедентных высот, совершить прорыв в отношении с коммунистическим лагерем, но чье безрассудство и ложная гордость приведут его к унизительному падению. Эпоха надежд и иллюзий, время потрясений, которые свернули политические горы по всей планете.

Но Изидора вспомнила о другом. Изе было немногим больше десяти, она училась в школе, жила очень обеспеченно, в обычном американском пригороде Центральной Америки.

Это был тихий день. Слишком тихий. Иза чувствовала неладное. Ее обычно спокойная мать была странно возбуждена, но, когда девочка осторожно попыталась расспросить ее, то получила нагоняй. После ленча Иза, словно подхваченная ураганным ветром, незаметно проскользнула за матерью в зубоврачебный кабинет, пристроенный отцом к их деревянному дому. Мать пронеслась мимо письменного стола, где обычно сидела недавно уволенная секретарша и где теперь лежали ненужные папки и рентгеновские снимки, и влетела в святая святых — хирургический кабинет. Мать была в такой ярости, что не заметила дочь; Иза не могла толком разглядеть, что происходило за высокой спинкой зубоврачебного кресла, она видела только раскрасневшуюся лысую голову отца и его ноги. Она удивилась: почему это папа в носках и подтяжках, а пара чьих-то голых ног как будто повисла на его плечах.

Все Рождество они не разговаривали. Засыхала елка, погибал брак. К Новому году родители уже спали в разных комнатах.

Иза обожала своего отца, его улыбку, смеющиеся глаза, восхитительные и удивительные истории, которые он ей рассказывал, сидя на краешке кровати, открывая перед ней картины мира, прятавшегося за повседневной респектабельностью. С тех пор она никогда больше не доверяла мужчинам, обладающим властью и авторитетом.

— Жюль Верн, — пояснила Иза Деверье. — Этот чертов Жюль Берн заставил меня сделаться журналисткой. Я обожала его книги. Прочла все до единой. Ненавидела его за то, что женщинам он отводил единственную роль: махать платочками и терпеливо дожидаться дома, пока мужчины объезжают мир в поисках приключений.

— Он был французом, — ответил Деверье, как будто это все объясняло.

— А что, англичане другие?

— Некоторые, — задумчиво произнес он. — А вы знакомы со многими англичанами?

— Мой дедушка был англичанином. Из этих мест. Поэтому я сюда и приехала. Что-то вроде возвращения к истокам, попытка понять, кто же я на самом деле и что для меня важнее всего.

— Очень умно с вашей стороны. Мы не можем уйти от своих истоков. Мы все — звенья одной длинной, бесконечной цепи, знаете, когда одно поколение сменяет другое… Мы изворачиваемся, меняем форму, но в конце концов оказывается, что главное в нас именно то, с чем мы родились. Потому и обвиняем родителей, несем такую ответственность перед своими детьми. Они то, чем мы их сделали.

Голос Деверье понизился, глаза стали еще более водянистыми, а взгляд далеким. Иза почувствовала, что он приоткрыл перед ней дверь в свою внутреннюю жизнь. Деверье нес семейные обязательства, как тяжкий груз, он сгибался под ним, едва не падал на землю. Иза сочувствовала ему, ей было легко поставить себя на его место.

— Вы так говорите… как будто потеряли ваших детей.

— У меня всего один ребенок. Моя дочь.

Иза почувствовала, как внутри нее стремительно распрямляется пружина.

— Наши отношения не удовлетворяют меня. — Деверье крепко сжал челюсти, взяв себя в руки. Типично английский подход. — Возможно, я сам в этом виноват. Был слишком занят, чтобы вникать в ее проблемы. Девочке нужна была мать, может быть, мне следовало жениться снова, но… — Он пожал плечами. — Я долго жил вне дома… Странная вещь семья…

Во влажных голубых глазах была боль, он хотел получить поддержку Изы, почерпнуть у нее сил. Она позволила ему положить ладонь на свою руку, он что-то в ней затронул. Оба они одиноки, оба испытывают боль, страдают из-за семейных проблем.

Иза чувствовала, что Деверье тянет к ней. И не имела ни малейшего представления, чем ответить ему.

— Расскажите мне о вашей дочери.

Вопрос повис в воздухе. Деверье внимательно смотрел на женщину, что-то вспоминая, с чем-то борясь. Потом дверь захлопнулась. Он выпрямился и отнял руку.

— Нет, не сейчас, простите меня. — Он покачал головой, как бы отгоняя печальные мысли. — Может быть, позже.

Этот человек совершенно овладел собой, и Иза понимала, что настаивать было бы глупо, во всяком случае, теперь. Он ведь сказал: позже.

Минута откровенности наступила, когда Деверье открыл перед ней скрипящую дубовую дверь своего дома. Длинный холл освещался лишь огнем горящего камина. Когда они вошли, он взял Изу за запястье, повернул к себе и обнял, и она не сопротивлялась, даже когда его губы начали искать ее рот. Она хотела его, хотя знала, что доверять ему не может.

Пол прижался к ней всем телом, она чувствовала, как растет его желание, руки скользнули по спине, начали искать груди. Она не сопротивлялась — сколько времени прошло с тех пор, как кто-то хотел ее, она почти забыла, что такое огонь, исходящий от мужчины. Деверье был нужен ей. По многим причинам.

Но больше всего из-за Бэллы. А вдруг его внимание — всего лишь прикрытие?

Или это совпадение? Подозрения боролись в ней с желанием.

— Пол… — Иза откинула голову, но его язык преследовал ее. Я должна испытать его, не знаю как, но должна, думала она, сбитая с толку собственными ощущениями. Он по-прежнему крепко прижимался к ней.

— Я не уверена, что готова к этому. Слишком быстро.

— Ты готова. Я чувствую, я знаю.

— Возможно, нам следует получше узнать друг друга, — прошептала она, но ее тело не соглашалось, возбуждаясь все сильнее. Он был прав, она готова. Деверье горел, полный юношеского нетерпения, готовый овладеть Изой на ближайшем кресле.

— Мне нужно еще немного времени, — выдохнула Иза, но его пальцы уже жадно шарили по ее телу. Она позволит ему зайти достаточно далеко, но всегда успеет остановить, если он будет слишком настойчив. — Я хочу помочь тебе, Пол, во всем! — Пуговица отскочила и покатилась по полу. Наступил решающий момент. — Даже с твоей дочерью Полетт.

И она почувствовала, как мгновенно исчезло его возбуждение. Момент прошел.

— Иза, мы оба взрослые люди, будем реалистами. Ради Бога, отправляйся домой. Сейчас самое подходящее время, единственно возможное.

Он попытался улыбнуться, пока она поправляла одежду.

— Не беспокойся, — добавил он. — Я все понимаю. Надеюсь, что не слишком смутил тебя. — Перед ней опять был настоящий английский джентльмен.

— Может быть, Пол. Но я не уверена, что следует торопить события и спешить домой.

— Что?!

— Я могу остаться.

В темноте невозможно было разглядеть выражение беспокойства, отразившееся на его лице, но Иза почувствовала, как напрягся Деверье. Потом он отодвинулся, и связь между ними разорвалась.

— Мне говорили, что ты прекрасно поправляешься. Любому человеку лучше всего укрыться дома, когда ему плохо.