— Ночью она навестила меня в камере и молча слушала, как я воплю и буйствую. Как могла моя собственная мать запереть меня? Я орал. Из-за нескольких фунтов, которые я обязательно вернул бы ей! Это была, конечно, привычная ложь. И тогда она сказала мне, что умирает от рака, ей осталось жить несколько месяцев, и она не желает, чтобы я умер раньше нее. Что, если я еще раз приму наркотик, она никогда больше не скажет мне ни единого слова, потому что слишком любит меня, чтобы участвовать в моем самоубийстве. Впервые в жизни я чувствовал себя уничтоженным.
— Уж мне ли не знать.
Дэниел заглянул в глаза Изидоре. Казалось, он сражается с прежними демонами, лицо его горело, голос превратился в хриплый шепот. И внезапно Иза увидела на этом измученном лице гордость.
Выступление прошло гладко. Дэнис почти не слушала, она стояла у восточного входа рядом с молодым гвардейцем-охранником и оглядывала толпу.
— Впервые за несколько месяцев что-то, кроме героина, проникло в мой мозг. К тому времени, когда мама умерла — это случилось три месяца спустя, — я стоял рядом с братом и остальными членами семьи у ее могилы и мог достойно с ней попрощаться. Мама хотела, чтобы именно я прочел молитву на ее похоронах. Это была черт знает что за женщина!
В точке, находящейся у нее между глазами и на сантиметр в глубь черепа, пульсировала дикая боль, будто туда загнали раскаленную добела иглу.
— Мне бы хотелось с ней познакомиться.
Не обращая внимания на боль, она следила за разливающимся над людской массой свечением, образованным совокупностью индивидуальных аур. Оно начиналось от кончиков пальцев, как будто упакованных в коконы яркого голубого пламени. Светящиеся, как неоновый лазерный луч, прожилки змейками извивались по сети нервной системы каждого человека, на которого она смотрела. Голубое сияние усиливалось по направлению к черепу, где разворачивалось в нечто напоминающее нимб.
— Пожалуй, ты ее знаешь. Вы очень похожи. Не довольствуешься половиной, не оглядываешься назад. Ты очень напоминаешь мне мою мать, Иза.
Она не слышала конца речи, не заметила, как Риппер прошел мимо нее, выходя из зала. Ощутила только неподдельный гнев в его голосе, когда он рявкнул:
Она прикусила губу, не зная, что ответить.
— Проснись!
— Хотя, конечно, у меня никогда не было желания сорвать с нее платье и уложить в постель.
Дэнис бросилась за ним, но он был уже на пятнадцать шагов впереди, в восточном коридоре.
Ожидай его там какой-нибудь злоумышленник, у Риппера не осталось бы ни единого шанса.
— Полагаю, это весьма существенная разница между нами.
Они провели остаток ночи, разговаривая, пытаясь справиться с растущим напряжением. Но это была попытка с негодными средствами. Когда рассвет осветил зимнее небо, они поняли, что не в силах больше оставаться на месте. Воздух в кафе стал удушливым, кофеин перестал действовать, и они вышли на улицу, где зимний воздух обжег их ледяным дыханием.
В номере отеля он взорвался:
Они нашли общественный туалет и освежились. Иза наконец смыла размазанную косметику и долго всматривалась в свое отражение в зеркале над раковиной, видя Бэллу, ее лицо, глаза, облик… Она протянула руку, чтобы дотронуться, удержать дочь, но образ растаял. У Изидоры чуть не остановилось сердце. Неужели это все, что осталось от ее ребенка? Она начала яростно умываться холодной водой, чтобы никто не подумал, будто она плакала.
— Черт побери, Даймара, ты не должна так все выпускать из рук! Я знаю, что ты не такая. Но последние два месяца я не могу положиться на тебя, не могу положиться на Ичабода, а я не в состоянии обойтись без вас обоих! А если перестану ездить, меня не изберут. Если же буду ездить, не доверяя вам полностью — а сейчас как раз такая ситуация, — не смогу стоять перед толпой, думая все время о том, что, если какой-нибудь придурочный подпольщик отстрелит мою трахнутую башку, то я не договорю до конца. В результате все это лишает мою речь какой-либо эффективности.
Дэнис удрученно кивнула:
К десяти они были на Эндевер-роуд, не в состоянии сдержать свое нетерпение. Ночь унесла с собой сырость и дождь, оставив легкий мороз и ясное небо с небольшими облаками, сквозь которые пробивалось солнце. Даже зимой жизнь на Эндевер-роуд вершилась на тротуаре и в темных подворотнях: кто-то кого-то оскорблял, машины и фургоны перегораживали движение, дети не спеша тащились из школы домой, хулиганя по мелочи, матери выгуливали детей, черные, белые, желтые иммигранты наполняли воздух разноязыким гомоном.
— Я знаю. Просто... — Она беспомощно развела руками. — Не знаю. Что-то не так, а я не уверена... Риппер посмотрел ей прямо в глаза:
Вонь выхлопных газов смешивалась с запахами рыбных прилавков, ароматом восточной кухни и свежего хлеба.
Лондонские задворки.
— Это насчет нас?
— Нет. — Ее голос смягчился. — Нет. Я люблю тебя, Дуглас. И ты это знаешь.
Мужчина средних лет в костюме-тройке и старых ботинках поскользнулся и с сильным шотландским акцентом попытался выяснить, почему какие-то «они» не могут должным образом выговаривать эти чертовы согласные. Восстание гордого шотландца против засилья англичан в устье Темзы. Не плавильный котел, а чайник, шипящий и плюющийся кипятком. В конце улицы, как архитектурный восклицательный знак, торчало высотное здание — «Башня Победы», этакое инородное тело из чужого мира. Коричневая бетонная крепость, взметнувшая в небо свои двадцать восемь этажей, закрыв при этом свет всей округе. Вещь в себе, дом, где жили сотни лондонцев, памятник дерзким планам архитекторов 60-х, который их дети наверняка скоро снесут.
— Я не об этом спрашиваю. Твое отношение ко мне делает твою работу невозможной? Дэнис покачала головой:
— Нет.
В двенадцать Дэнни и Иза были в «Трафальгаре».
— Тогда что?
Парень опоздал, он выглядел обеспокоенным. Он тяжело дышал, а Иза внезапно почувствовала, что ей не хватает воздуха.
— Я не знаю. Возможно, я просто волнуюсь из-за своего друга Джимми.
— Мне двойное виски, — потребовал он.
Риппер изумленно воззрился на нее:
Изидора кивнула бармену.
— Что-о?!
— И две сотни фунтов.
— Мой друг Джимми Рамирес, — неуверенно проговорила Дэнис. — Кажется, он связался с «Обществом Джонни Реба». Я не представляю, что можно сделать.
Она была готова к шантажу.
Риппер хотел было присесть на кровать, но передумал и опустился на диван у окна. Потер виски.
— И не надейся. — Иза сделала вид, что уходит.
— За адрес, где ты можешь найти ее прямо сейчас.
— Ладно. Давай договоримся. Ты мне нужна в Японии. Ича-бод тоже мне необходим, и я поговорю с ним отдельно. — Он перестал тереть виски, взглянул на Дэнис. — А для тебя мы сделаем вот что. Когда вернемся в Нью-Йорк, пересмотрим все доклады Зарубежного комитета, всю базу данных. Перетрясем все, что связано с подпольем, если за что-то ухватимся, пошлем запрос. Выясним, насколько твой друг завяз. Если он действительно с ними связан, мы создадим файл «Исследовательские заметки» под его именем, куда закроем доступ. Когда миротворцы все-таки его взломают — а этим всегда заканчивается, — твой друг будет защищен от последствий своей глупости, как якобы наш агент. Справедливо?
Иза остановилась и, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть там хоть тень искренности. Напрасно.
— Хорошо.
— Хорошо. Справедливо.
— Деньги на бочку.
Риппер смотрел на нее безо всякого выражения.
Иза извлекла из сумки разорванную бумажку, потом еще три пятидесятифунтовых банкноты, медленно положила их на стойку и демонстративно разорвала банкноты пополам.
— Ты будешь следить за всем до конца поездки?
— Что за?..
— Я сделаю все, что смогу, Дуглас. Он устало кивнул.
— Моя страховка — на случай если ты просто презренный вымогатель, — ответила она.
— Ты мне чертовски не нравишься, — выдохнул он.
— Зато деньги тебе нравятся. — Она подтолкнула к нему три половинки. — И ты захочешь получить вторую половину.
Он схватил деньги, посмотрел на нее и понял, что блеф не удался, игра проиграна. Взяв со стойки стакан с виски, он выпил его одним глотком и утопил в нем свою агрессивность. Потом вдруг захохотал.
— Адрес, — потребовала Иза, внезапно почувствовав смертельный страх.
В ответ раздался грубый смех.
— Ладно. Иди переоденься, мы ужинаем с Рэндолом Гетти Кристофером и Президентом Гринвудом через час. Кристофер хочет за ужином провести переговоры. Кроме того, что Президент с потрохами принадлежит Кристоферу, больше я о Гринвуде ничего не знаю. Но и сам Кристофер — порядочная акула, и я должен сконцентрироваться на нем, и ни на чем больше.
Она хотела быть стойкой, должна была выстоять, но чувствовала, что тает, как восковая кукла в адском пламени. Ее уверенность испарилась, она уже дрожала, и он не мог этого не замечать.
Дэнис вспомнила материалы по Австралии, которые ей дали прочитать.
Губы в мерзких болячках продолжали издеваться.
— Рэндол Гетти Кристофер — один из первостепенных источников финансирования твоей избирательной кампании в Австралии, верно?
— Где она? — Иза помахала банкнотами.
Риппер фыркнул:
— Он и есть вся моя австралийская организация, черт побери. Мне больше не с кем поговорить на этом паршивом контитенте. Однажды я вышел на одного местного политика с предложением работать со мной, просто так, чтобы подстраховаться. Так Кристофер узнал об этом, связался с ним и предупредил, что если тот пойдет мне навстречу, то закончит как Гарольд Холт.
— На ебесах, — насмешливо выплюнул он.
— Где?
— То есть?
— Ебеса. На ебесах. С буквы «н».
— В пасти акулы. Довольно известный случай в политической истории Австралии: один из их премьер-министров, еще когда они входили в Британское Содружество, однажды пошел поплавать, и его съели акулы.
— Небеса. Ты имеешь в виду на небесах? Она умерла? — Колени у Изы подогнулись.
Дэнис неуверенно улыбнулась:
Он хихикнул, губы его кривились в ухмылке.
— Нет, не умерла, глупая ты корова. По крайней мере, пока. Она на ебесах. Там, куда люди отправляются поцеловать ангельскую задницу. Наверху, в облаках. Посмотри в это чертово окно. Туда, — указал он пальцем с обломанным ногтем. — В «Башне Победы». Иначе большинству из нас к чертову «небу» не подобраться.
— Понятно.
— Она там? Но где именно?
— Кристофер не шутил. Мы закончили?
Он скривился, пристально глядя на половинки в руке Изы. Она бросила две из них на стойку.
— Да. Спасибо.
— В здании, должно быть, сотни три квартир. Которая?
— Не за что. Вызови Ичабода. С ним мне тоже надо поговорить, и лучше всего сделать это прямо сейчас.
Он разгладил смятые половинки купюр.
— Двадцать пятый этаж. Еще одна половинка.
На борту шатла Дэнис работала со справочными материалами по Японии. Эта страна колебалась в выборе: Риппер и Сэнфорд Мтумка, его единственный настоящий оппонент, в японских рейтинг-листах шли, что называется, ноздря в ноздрю. Как в Мексике и Пан-Африке, в отличие от других стран, входящих в Объединение, в Японии существовал закон: перевес даже в один процент голосов означал полную, стопроцентную победу кандидата.
— Какая квартира?
Дэнис на миг задумалась: кто составлял эту докладную записку?
Улыбка исчезла с его лица.
— Послушай, я не знаю. Клянусь, она правда там, но квартиры я не знаю. Ты сказала, чтобы я не слишком напирал. На каждом чертовом этаже всего десять дверей, ты уж сама разберешься! — Он нервно щелкнул себя по зубам. — Если не получу третью половинку, подниму такой крик, что ты не успеешь даже начать расспросы.
Они во многом шизофреники. Имеют давние традиции милитаризма, со времен конфликта между императорским двором в Киото и провинциальными военными правителями, имевшего место почти тысячу лет назад. Военные властители-сегуны победили тогда и установили образец правления, продержавшийся до конца Второй мировой войны, до 1945 года, когда США сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки.
Кинув ему банкноту, Иза уже бежала к двери.
Во время войны за Объединение Япония, наряду с большей частью Азии, исключая Китай, решила сражаться. В некотором смысле они пострадали меньше, чем Соединенные Штаты — у них не было битв между городами, что явилось отличительным признаком завоевания Америки, но, с другой стороны, они потеряли больше. Летом 2018 года Миротворческие силы взорвали над территорией Японии 14 термоядерных бомб.
Сегодня, спустя шесть десятилетий, это все еще остается травмой, которую Япония так и не залечила до конца. Многие американцы считают, что войска Объединения бомбили и Нью-Йорк, но это не так. Тактическое термоядерное оружие использовалось и во время войны за Объединение, и во времена Большой Беды, но ущерб при этом был причинен сравнительно небольшой. Для нанесения удара по Японии использовались бомбы эквивалентом в несколько мегатонн, и то обстоятельство, что она оказалась единственной страной в истории, дважды пострадавшей от ядерного оружия, пробудило в ее гражданах чувство глубокого отвращения к насилию.
В наше время японцы по-прежнему расистски настроены. Это играет нам на руку. Риппер, как американец, то есть гражданин страны, когда-то победившей в войне с Японией, внушает гораздо большее уважение, чем, к примеру, Сэнфорд Мтумка, чернокожий африканец.
Чжао Пен может рассчитывать на очень незначительный процент японских голосов, и рост его рейтинга не ожидается ни при каком повороте событий.
В Австралии было плохо, в Японии еще хуже.
Глава 9
Слава богу, хоть без покушений на убийство обошлось. Миротворцы арестовали пару идеологов из «Красной Армии» по подозрению в подрывной деятельности за неделю до визита Риппера, но без всяких последствий. Тем не менее в системе безопасности имелись просчеты, а в подготовке — провалы, и Риппер замечал все это. Его отношения с Дэнис и Ичабодом окончательно испортились и свелись к чисто деловым.
В Австралии они провели два дня; в Японии Риппер за четыре дня выступал четырнадцать раз. Его рабочий день был перегружен; даже при самых удачных обстоятельствах такой распорядок показался бы выматывающе тяжелым. Они прилетели в Японию во вторник, 5 мая. Это был самый легкий день в графике Риппера: на день прибытия планировалось всего две речи. В среду предполагалось четыре выступления, в четверг пять и еще три в пятницу. К среде Дэнис дошла до такого состояния, что перестала разговаривать с Дугласом, только отвечала на его вопросы или принимала участие в обсуждении каких-то дел. Ночью она спала вполглаза, сидя на диване в их номере отеля с оружием, лежащим рядом, а Риппер храпел в кровати один. В четверг его настроение стало настолько отвратительным, как будто он встал не с той ноги, да и дальше улучшений не предвиделось. Только перед толпой он держался бодро и всем своим существом излучал оптимизм.
Они бежали, прокладывая себе дорогу среди отбросов, старых полиэтиленовых пакетов и обломков разного хлама. Солнце скрылось за облаками, зима своими холодными пальцами сжимала город и сердце Изы. Холодный ветер выжимал слезы из ее глаз, они стали похожи на глаза Деверье. Что-то подсказывало ей, что она летит прямиком в его западню.
В четверг он дважды выступал в Токио: на митинге и перед группой спонсоров, и по разу в городах Иокогама, Киото и Кобе.
Это опять повторилось в Киото.
Ворота на «небеса» была приоткрыты, домофон и замки сломаны, двери скрипели под ветром. За обшарпанным столом сидел консьерж с лицом Святого Петра, усталый старик с серым лицом и растрепанной бородой, и лениво отбрехивался от нескольких женщин в шалях, которые говорили все одновременно, а их дети лениво колотили в дверь лифта. В клетушке позади стола звонил телефон, но никто даже не собирался брать трубку. Когда Иза и Дэниел прошли мимо консьержа, он попытался остановить их.
Она стояла сразу за Риппером, держа пистолет под пиджаком и оглядывая толпу. Внезапно снова вернулась головная боль, и все люди оказались голыми, без кожи; превратившись в коллекцию нервных систем, похожих на мерцающие синие сети. А в самой глубине толпы, там, где слушатели стояли совсем вплотную, вздыбилось танцующее золотое пламя с холодным черным центром — столб света, фонтаном вздымающийся из гущи людей в небо.
— Полетт. Двадцать пятый этаж, — прокричала Иза через плечо, не оборачиваясь.
Она несколько раз моргнула, после чего видение исчезло и не возвращалось больше.
К тому времени, как закончилась последняя речь Риппера, в Кобе было уже почти десять часов вечера, и все они, включая Дэнис, валились с ног. Риппер заснул в лимузине по дороге в Токио, в их отель. Брюс и Джон сидели впереди, Дэнис, примостившись на заднем сиденье вместе с Риппером и Ичабодом, обнаружила, что не в состоянии расслабиться.
Зазвонил второй телефон, ребенок, получивший подзатыльник от матери, вопил. Вокруг консьержа звучала иностранная речь, а он молчал, думая, что лучше бы кто-нибудь спер все это здание, вместо того чтобы воровать телевизоры и другую технику из квартир жильцов.
Она касалась кожи Риппера и смутно ощущала его сны, беспокойные и невеселые, краешком задевавшие ее мысли. Обычно его сны — нежные, четкие и добрые — были ей приятны. Но в этот раз они оказались совсем не такими.
Дэнис слегка отодвинулась от Риппера, чтобы не касаться его, и поняв, что Ичабод заметил это, закрыла глаза и попыталась заснуть.
Возле лифтов стоял бетонный вазон, в котором, вероятно, когда-то рос какой-нибудь цветок, давно изничтоженный детьми. Теперь его превратили в урну. Лифт был стальной, грязный, тащился ужасно медленно. Казалось, они никогда не доберутся до двадцать пятого этажа.
Они вернулись в Капитолий рано утром в субботу, за два часа до рассвета. Дэнис проводила Риппера до въезда в город, остановила машину, сухо попрощалась игфошла пешком четыре километра до квартиры Роберта Дазай Йо.
Выскочив из лифта Иза и Дэнни бросились бежать по правой стороне коридора, вдоль которого до самого дальнего конца тянулись двери. Под ними простирался Лондон, сложная мозаика городских кварталов, крыш и авеню, прямых линий, кругов и полукружий, парков и аллей. Все это окутывал зимний туман.
Патрули миротворцев дважды останавливали ее, проверяли комп-идентификатор и сетчатку глаза. Она терпеливо и вежливо переносила это — ведь они проверяли не только личность, но и отношение к властям — и по окончании проверки продолжала путь.
Уже рассветало, когда она добралась до дома, поднялась по лестнице и вошла в комнату наставника.
В коридоре стояла дикая вонь.
Как она и ожидала, Роберт сидел в центре тренировочного татами, встречая восход солнца. Она знала, что всю ночь он занимался: растяжки, поднятие тяжестей, упражнения на ускорение, а может быть, даже танцы, хотя за последние десять лет его жизни это сделалось чрезвычайно редким явлением.
Оставшийся до рассвета час он сидел и медитировал.
— Какая дверь? — прошептал Дэниел.
Дэнис сняла туфли и присоединилась к нему.
Роберт не проронил ни слова, пока не поднялось солнце и его свет не полился сквозь высокие восточные окна, по-настоящему осветив зал. Он дышал медленно, и Дэнис стала дышать в такт, чувствуя, как напряжение поездки оставляет ее. Она смотрела на Роберта, а тот — на солнце; свет падал ей на плечи и спину, согревал, расслабляя тугие сгустки мышц.
Они шли мимо жалких перегородок, отделявших обитателей комнат от внешнего мира. Из-за первой двери слышались крики несчастной матери, оравшей на своих детей; из-за другой доносились обрывки дневных новостей. Дэниел покачал головой. Наркоманам плевать на войны и сводки погоды. Третья дверь была стальной, дети расписали ее ругательствами, а пауки сплели в углу паутину. Четвертую дверь явно недавно поджигали, за ней женский голос пел что-то по-португальски. За пятой дверью было тихо. Прижавшись к косяку, они не услышали ни малейшего признака человеческого присутствия. Иза пожала плечами. Пусть остается на потом.
Немного позже Роберт заметил:
Оказавшись у следующей двери, они явственно различили, как кто-то кашляет. Резкие приступы, сухие, болезненные. Женщине было плохо. Молодой женщине. Она даже хныкала.
— Ты выглядишь так, словно тебя подобрали на задворках Фринджа.
Дэниел поднял руку, жестом приказывая Изе оставаться на месте, быстро осмотрел оставшиеся двери, но через секунду вернулся назад, покачал головой.
— Ужасно себя чувствую.
— Это здесь, да? — сказала она. Что-то у нее внутри перевернулось, заставляя сердце бешено стучать, а голову кружиться.
— Вижу.
Дэниел отступил от двери, набрал в грудь воздуху и приготовился к броску.
— Я люблю Дугласа.
— Почему это я все время натыкаюсь на деревья? — жалобно спросил он.
— Знаю.
— Потому что ты чертовски нетерпелив, — прошептала Иза. Она тихонько толкнула дверь, и та поддалась.
— И ненавижу свою работу.
— Я знаю.
Передняя. Заставленная. Темная. Свет сюда проникал из открытой двери в дальнем конце квартиры, откуда доносились новые приступы сухого кашля. Они крались, стараясь производить как можно меньше шума.
По полу медленно ползли тени.
Комната была маленькая, не больше двенадцати метров. На полу — линолеум в пятнах, обои в цветочек, почти совсем выцветшие, местами разорванные и кое-где закрашенные белой краской. Стена у двери была в омерзительных пятнах рвоты. Хотя дверь на балкон была приоткрыта, кислый запах стоял в воздухе, смешиваясь с запахом еды. На полу, в углу, стояла гора грязной посуды.
— Что ты делаешь сегодня вечером?
На голых стенах никаких украшений, не было даже телевизора, с потолка свисала голая лампочка, радиатор проржавел. Все вещи исчезли. Их вынесли. Продали.
— Пока никаких планов. — Дэнис задумалась. — Моя подружка Тарин Шуйлер сегодня танцует в мюзикле, но не на Бродвее. Она меня приглашала прийти посмотреть. Но это можно сделать в другое время, пьесу будут играть еще пару недель как минимум.
Низкий кофейный столик и два изувеченных стула составляли всю обстановку, на куске поролона, покрытом старым одеялом, сидела на корточках молодая женщина.
Роберт наконец открыл глаза. Его лицо показалось Дэнис мрачным.
Она была босая, истощенная, одетая в черные легинсы и свитер, которые еще больше подчеркивали неестественную бледность ее кожи. Волосы, когда-то светлые, были сейчас настолько грязны, что потеряли всякий цвет. Один из рукавов свитера был закатан на несколько дюймов выше локтя и обвязан хлопчатобумажным поясом банного халата. Один конец пояса был во рту у женщины, и она тянула пояс, чтобы усилить давление. Вена на руке была покрыта запекшимися воспаленными следами от уколов, женщина щелкала по ней пальцами, пытаясь найти место для нового укола.
— Ты лучшая ученица из всех, которые у меня когда-либо были, единственная, кого я думал научить шиабре. Я никогда не видел, чтобы люди двигались так, как ты, и до недавнего времени не сомневался в том, что ты способна постичь все, чему я в состоянии научить.
На столе лежал маленький кусочек фольги и погнутая ложка. Рядом валялась зажигалка, очевидно, хозяйка квартиры растворяла героин в ложке. Бритва. Изжеванный сигаретный фильтр. И шприц.
— Но... я полагала, что как раз в этом сомнений быть не может. Все, что ты мне показывал, я схватывала...
— Полетт? — выдохнула Изидора.
— На лету, — кивнул Роберт. — Никогда не видел, чтобы учились так быстро. Но движение, перемещение — это еще не суть шиабры, так же как форма Тай Чи не является смыслом Тай Чи. Ты никогда не задумывалась, что я имею в виду под шиаброй?
Женщина подняла на нее глаза: те самые стеклянные загнанные глаза, которые так хорошо запомнила Иза, но сейчас они сверкали, как у спортсмена, напрягшегося перед решающим броском. То самое лицо из кошмаров Изы, пустое, безжизненное, мертвое. Это была Полетт.
— Ты же знаешь, что задумывалась. И не раз.
Дочь Деверье не обратила на них внимания, продолжая искать место для укола.
— И что ты себе представляла?
— Полетт! — гневно воскликнула Иза. Какое-то непонятное выражение промелькнуло во взгляде девушки, искра, вспышка гнева, но она ничего не сказала: пояс, по-прежнему крепко зажатый между зубами, не давал ей ответить.
— Я считала, что это учение, придуманное тобой самим, — ответила Дэнис. — И что оно похоже на другие боевые искусства, -известные мне.
Ее явно раздражало неожиданное вмешательство.
Роберт кивнул:
Иза атаковала первой. Она вихрем пронеслась через комнату и, прежде чем девушка успела среагировать, схватила со стола шприц.
— Движение — это не учение, но движение можно изобразить, и его изображали. Шиабра была первой. До карате, до дзюдо, до айки-дзюцу, до того, как в Японии открылись первые школы кендзюцу — до всего этого уже существовала шиабра. Это более чем искусство, более чем система защиты и нападения;. это непосредственное общение с Божественным.
— Где мой ребенок?
— Ты говоришь как приверженец Викки.
— Отдай!
— Не исключено, что в своих самых темных аспектах Викка имеет какое-то отношение к шиабре. Я не слишком знаком с Виккой, разве что в общих чертах. Просто чтобы понять, что оно, как и многие другие религии и учения, несет в себе отголоски шиабры. Это очень древнее учение, Дэнис, и очень реальное. Когда я говорю о связи с Божеством, это отнюдь не преувеличение. Шиабра переводится на английский как «путь в ночи». И в ней есть самое главное. — Роберт замолчал, не сводя с нее глаз. — Убийство.
— Мой ребенок! Что ты сделала с моим ребенком?
— Понятно.
С животным криком ярости Полетт бросилась за шприцем, но ее и Изу разделял низкий столик; она поскользнулась и упала на обнаженную руку. Какое-то время она лежала на боку, воя от боли.
— Не уверен, что тебе понятно. Ты когда-нибудь кого-нибудь убивала?
— Отдай его мне, — жалобно просила она.
Где-то в глубине ее памяти мелькнуло смутное воспоминание, но она тут же отогнала его, даже не сознавая, что делает это.
— Не отдам, пока не скажешь, что ты сделала с моим ребенком, — ответила Иза, отойдя на безопасное расстояние.
— Кажется, нет. Тот парень в Португалии выжил.
— Да кто ты такая? Почему не оставишь меня в покое?
— Знаю. Когда ты стреляла в него, что ты ощущала? Восторг? Ликование? Всепоглощающую радость?
Глаза Полетт были прикованы к шприцу. Иза держала руку за спиной, спрятав от девушки предмет ее вожделений.
— Посмотри на меня. Помнишь больницу? Глаза Полетт моргнули, в них возникла боль.
— Нет! Ничего подобного! Я просто испугалась. — Сама не зная почему, Дэнис вдруг призналась: — Я однажды стреляла в каких-то миротворцев. И еще один человек погиб, когда гнался за мной. Но мне это вовсе не доставило радости.
Драгоценный шприц исчез, и из тумана выплыло чье-то лицо. Какая больница? И вдруг она вспомнила.
Роберт согласился. Он не выглядел удивленным.
— Ты? — в ужасе воскликнула она.
— Думаю, случайная смерть — это далеко не то. Если с тобой когда-нибудь такое случится, я имею в виду, выпадет возможность своими руками забрать чью-то жизнь, мне будет интересно узнать твою реакцию.
— Да. Мой ребенок. Ты его украла, отвечай? Где она?
— Убивать — это плохо! — с жаром воскликнула Дэнис. Роберт Дазай Йо снисходительно улыбнулся:
— Многие люди так считают. И для большинства так оно и есть. Просто они не умеют делать это правильно. Если ты будешь убивать, я не сомневаюсь, что ты будешь делать это самым изысканным способом. Настоящее Убийство, девочка, — это искусство высочайшего класса. Когда-нибудь ты оценишь это. — Он медленно поднялся и посмотрел на солнце, вытянувшись во весь рост в своем белом спортивном костюме. — Я иду спать. Приходи в гости вечером.
— Отдай мне героин. Я больше не могу. — Слабая рука Полетт протянулась к Изе. — Я потом расскажу.
— Ты не против, если я останусь сегодня здесь? Роберт сошел с татами:
— Пожалуйста. Гостевая комната свободна.
— Ты скажешь немедленно!
— Просто у Риппера остались ключи от моей квартиры. Роберт пожал плечами и бросил, не оглядываясь:
— Он заплатил за нее.
Иза помахала шприцем перед глазами Полетт и нажала на поршень. Капля появилась на кончике иглы и упала на стол перед Полетт. Девушка издала дикий, душераздирающий вопль. Иза не услышала болезненного стона, вырвавшегося у Дэниела, стоявшего за ее спиной.
— Да. Думаю, заплатил, — согласилась Дэнис.
— Пожалуйста, — рыдала девушка.
По субботам у Роберта не было занятий: один день в неделю он оставил для себя.
Дэнис провела весь день, танцуя и при этом постоянно меняя жанр и темп музыки. Классический джаз и рок, медленные произведения, написанные для балета, музыка «фьюжн» начала века, следом синкопы пятидесятых годов, а затем бразильский джаз шестидесятых. Она двигалась сквозь звуки, как призрак, теряя себя в ритме танца, погружалась в музыку до тех пор, пока тело не отказалось ей больше подчиняться.
— Сначала мой ребенок. Потом получишь это. Если в нем еще что-нибудь останется.
В обед она сделала перерыв, поднялась в ванную Роберта и набрала такой горячей воды, какую только могла выдержать.
— Я ничего не знаю, — соврала Полетт.
Десять месяцев работы на Риппера сказались даже на ее железном организме. Может, кто другой и не заметил бы этого. Даже Роберт не замечал. Но десять месяцев назад она легко протанцевала бы весь день, не чувствуя ни малейших признаков усталости. Сегодня же ее мышцы быстро онемели, и в организме явственно ощущался переизбыток токсинов. К тому же она не спала всю ночь.
Новая струйка героина взлетела в воздух. Девушка смотрела на Изу с искаженным от ярости лицом, но в глазах этой женщины был гнев, настолько превосходящий ее собственный, и такая сила, что Полетт поняла: обмануть ее не удастся. Сопротивление дочери Деверье слабело.
Дэнис провела в ванне почти час. Когда вода остывала, она добавляла горячей. Потом приняла ледяной душ для контраста, насухо вытерлась мохнатым полотенцем и завалилась спать. Бессовестно продрыхнув до четырех часов дня, она проснулась бодрой и освеженной.
Роберт уже встал и шебуршил на кухне. Должно быть, в поисках чего-нибудь съедобного.
— Хорошо, хорошо, — молила она. — Только не делай этого.
— Ты голодна? — послышался оттуда его голос.
— Что случилось с моим ребенком?
— Не то слово! Что бы мне такое слопать? Роберт выглянул в открытую дверь:
Полетт хотела соврать, собралась отрицать все, но боль лишала ее способности соображать. Полетт понадобилось всего несколько секунд, чтобы расколоться, и она начала путанно излагать свою историю. Она решила продать правду, как продавала все остальное.
— А ты доверься своему телу. Чего тебе хочется?
— У меня… был ребенок, — запинаясь, начала она. — Не мой. Чей-то… Маленькая девочка, которую должны были усыновить. Ее приемная мать заболела, она не могла ее больше держать у себя, и я забрала ее, чтобы найти других приемных родителей… — Полетт вся дрожала. — Но я ее уронила. Наверное, потеряла сознание, не знаю… Споткнулась. А потом вижу, она лежит у лестницы, и глаза закрыты. Она ударилась, была такая бледная. Я не могла ее разбудить. Я не хотела причинять ей вреда. — Она зарыдала. — И я пошла в больницу. Чтобы ей помочь! Разве вы не понимаете?
— Чего-нибудь живого. Он кивнул:
— Продолжай, — потребовала Иза. Она тоже дрожала.
— Яблоки на крыше.
— Я приехала туда с ребенком на руках. Все вокруг бегали, никто не обращал на меня внимания.
Дэнис поднялась по лестнице на крышу, сорвала и съела два яблока. Покончив с ними, включая сердцевину и семечки, и подождав десять минут, она решила, что хочет еще, и сгрызла третье.
Девушка кивнула.
Когда она спустилась, Роберт уже поел, и на кухне все было убрано. Дэнис прошла в гостевую комнату, достала один из черных гимнастических костюмов, которые Роберт держал для нее, и надела его. Босиком спустилась вниз и обнаружила, что мужчина уже сидит на краю ковра. Он уложил длинную плоскую дощечку на пару кирпичей, чтобы приподнять ее немного над полом. На дощечке разложил в определенном порядке несколько предметов. Занимаясь этим, он не смотрел на Дэнис. Выкладывал медленно, один за другим, словно выполняя какой-то ритуал. Закончив, Роберт Дазай Йо поднял голову и тихо спросил:
— Я бродила там, искала сестру. Кажется, тогда ребенок уже перестал дышать. Я так испугалась! Потом заглянула за занавеску, там лежали вы. Все лицо в крови. Без сознания. И ваша девочка почти такая же. Улыбающаяся.
— Узнаешь эти предметы?
— Она… жива. — Иза с трудом выдохнула эти слова.
— Они похожи на те, что раскладывают на алтаре Викки.
Полетт кивнула.
— Похожи. Но это другое. — Жестом он пригласил девушку сесть с другой стороны доски. — Присоединяйся.
— Бэлла жива, — прошептала Иза. — Жива… — Шепот перешел в слабый крик, почувствовав облегчение, поднимающееся из самой глубины ее существа. Несколько секунд она не могла справиться с чувствами, ей хотелось смеяться, рыдать, кричать, петля, душившая ее все это время, наконец лопнула. Она почувствовала необыкновенную легкость, одновременно понимая, что предстоит еще очень многое сделать. — Ты, сука! — с холодной яростью прошипела она Полетт. — Ты подменила их, да? Взяла мою девочку вместо своей, мертвой.
— А что еще мне оставалось делать? Вокруг никого не было. Я не могла признаться, что убила ребенка. Тогда бы все раскрылось.
Дэнис приняла позу лотоса, встретилась глазами с Робертом и начала дышать в унисон с ним. Ее дыхание и сердцебиение подчинились одному ритму: она точно уловила момент, когда они совпали с дыханием и сердцебиением Роберта. Он потянулся, одной рукой взял с дощечки маленький, с пуговицу, гриб и съел его.
— О наркотиках. О том, как вы с Фолдом продавали детей через Миссию. Тем, кто больше заплатит.
Девушка опустила голову, почти мертвая от бессилия и стыда.
Дэнис, не задавая вопросов, сделала то же самое. Гриб оказался сухим, как мел, и столь же безвкусным.
— И как твой отец покрывал тебя.
— Дай мне твои руки.
Голова Полетт дернулась.
Она вложила свои ладошки в ладони Роберта. Он не сводил с нее глаз.
— Мой отец? Помогал мне? — Она выплюнула эти слова с ненавистью. — Будь он проклят! Разве вы не понимаете, что это он во всем виноват? Такая важная персона, столп общества, государственный деятель, которого все уважают. Где он был, когда я так нуждалась в нем? Когда он был нужен моей матери? Разыгрывал Господа Бога, спасал страну и мир? — Полетт в бессильной муке схватилась за живот.
— Повторяй за мной. Ро! Этра шиват...
— Он боролся, чтобы покрыть тебя.
— Ро! Этра шиват...
— Чувство вины. Ничего, кроме чувства вины. Ублюдок. — Девушка зарыдала от отчаяния, которое было сильнее физической боли. — Пожалуйста, отдайте мне иглу.
— Элор ко обэй киша...
— Элор ко обэй киша...
— Нет, пока не скажешь, что ты сделала с моей девочкой. — Иза надвигалась на Полетт, почти забыв о шприце в своей руке.
— Вата элор ко обэй шиебран.
— Вата, — повторила Дэнис Кастанаверас, — элор ко обэй шиебран.
Руки Роберта сжали ее ладони.
— Эншиа, энситра... — Он внезапно прервался и быстро проговорил: — Нет, подожди, этих слов не повторяй. Дэнис замерла с открытым ртом:
Глаза Полетт затянулись мутной пеленой.
— Почему?
— Пожалуйста, — простонала она. Еще несколько капель упало на пол.
— Позже. Как ты себя чувствуешь?
— Что ты сделала с Бэллой?
— Легко. Куда-то плыву. Думаю, это от танцев. А больше ничего. — Она замолчала и неизвестно почему вдруг решила добавить: — Пока.
Девушка глубоко вздохнула, казалось, ее истощенное тело вот-вот сломается.
— Закрой глаза и продолжай держать меня за руки. Мы будем вместе ждать темноты.
— Я унесла ее из больницы. Никто не заметил. Пришла с ребенком, ушла с ребенком. И отдала девочку новым приемным родителям, как и собиралась.
Я тот, кого называют Рассказчиком.
— Так где же она? — в отчаянии закричала Иза, поднимая шприц над головой, как будто собираясь бросить его на пол.
Я нахожусь на краю реальности и наблюдаю прошлое: слежу за Дэнис Кастанаверас, своей прародительницей и бабушкой человека, которому предстоит основать Ноябрьский дом.
— Нет! — завизжала Полетт, закрыв руками лицо и съежившись. Она сидела на четвереньках и по-собачьи выла.
Земля медленно отворачивается от Солнца, и тень планеты падает на город Нью-Йорк, на маленькую комнату в Гринвич-Вилледж.
Ее молчание не вызвало у Изы ничего, кроме гнева. Эта женщина вырвала у нее из рук Бэллу, украла ее ребенка и навлекла на нее несчастья, которые трудно даже вообразить. А теперь умоляла о сочувствии.