Господи, ну почему удача отвернулась от него? Вернее — почему неудачи неотвязно преследуют его на этот раз? Девчонка, за которой так старательно следили, смылась, Жан-Поля тоже упустили. Удалось поймать Рене — так Ассар все погубил своей жестокостью и тупостью. Ну почему все так вышло? Может, фортуна просто недолюбливает контрразведку, не понимает, какую важную роль играет эта организация? Самое обидное: когда что-то начинало получаться, они своими руками все портили. И нет им никаких оправданий. Они — да что там они?! — он, он сам все проворонил! А теперь сидит и скулит, требуя от судьбы милосердия, помощи и удачи, которых он не заслужил.
«Ну-ка, соберись Альфред, — приказал он себе, когда официант принес вторую чашку кофе и горячий круасан. — Хватит ныть, думать пора. Работы полно. Например, что предстоит сделать сегодня?»
Он вытащил из одного кармана лист бумаги, из другого шариковую ручку и набросал план по пунктам: 1, 2, 3… Потом подозвал официанта, расплатился и зашагал обратно на улицу Соссэ. Теперь он полностью пришел в себя и был готов к бою.
В восемь кабинеты ожили. Баум вызвал инспектора Алламбо, и вдвоем они, подъехав на машине к мосту Мирабо, присоединились к технику, который дежурил в радиофургоне. Тот умирал со скуки и все время что-нибудь жевал — новостей не поступало, а болтать по радио ему строго-настрого запретили.
— Поговорим с оперативниками, — предложил Баум, — вызови-ка инспектора Шарко.
Инспектор как раз совершал утренний обход, ничего интересного он не заметил.
— Пожалуй, надо и с остальными побеседовать, — решил Баум. — Присылай их ко мне по одному с интервалом в двадцать минут. Поднимем им настроение.
Все утро ушло на короткие и безрезультатные интервью. В одиннадцать Баум закончил беседу с сержантом — одним из тех, что изображали прохожих, и повернулся к Алламбо:
— Пусто, а?
Алламбо только вздохнул — он никогда не видел старика настроенным столь пессимистически, неуверенным в себе. Все это бесполезная трата времени и сил…
Пока они обменивались впечатлениями, по вызову дежурного явились Люк и Шанталь. Парочка скромно жалась в дверях, уважительно внимая беседе старших. Баум, казалось, их не замечал.
— Может, мы вообще на ложном пути — Мария Луиза вовсе не хозяйка явки, а эта блондинка, она где-то здесь живет, встречается же группа вообще в другом конце Парижа…
— Если это так, то блондинка — наша единственная зацепка.
— Хотел бы я знать, кто тогда Ингрид, — сказал Баум. Тут он заметил наконец Люка и Шанталь. — Ага, еще двое. Ну, что скажете?
— Ничего, шеф, все спокойно.
— Может, у вас идеи какие-нибудь появились?
— Да нет…
— А у вас, барышня? Как насчет женской интуиции?
Шанталь улыбнулась, продемонстрировав свои знаменитые ямочки.
— Извините, шеф, вы сказали, что интересуетесь женщиной по имени Мария Луиза. Насчет женщины не знаю, но тут неподалеку стоит лодка, которая так и называется — «Мария Луиза»…
Она взглянула на Баума робко, будто ожидая, что ей велят замолчать и не лезть со всякой чепухой. А вместо этого Баум минуту смотрел на нее молча, потом вдруг лицо его просияло, и он с силой ударил пухлым кулаком по ладони.
— Алламбо! — заорал он. — Слыхал? Слыхал, что эта милая барышня нам преподнесла? Лодка, лодка! Вот какая это Мария Луиза! Алламбо, дружище, мы их накрыли!
Он вскочил, заключил тоненькую Шанталь в объятия и запечатлел на ее лбу поцелуй.
— Вы не только красавица, — объявил он. — Вы еще и умница! Ну а ты-то? — обернулся он к Люку. — Ты эту лодку видел?
— Видел.
— Так учись вот у нее. Я и сам получил урок. Все стало на свои места: мы же в порту, тут стоят разные суда, многие названы женскими именами. Только намек — и все ясно. Мы-то строили схему просто, — обратился он к Алламбо, — но чуть дальше заглянуть не сообразили. Ты же был прав, ты заметил, что Марию Луизу Хаан назвал, когда его спрашивали насчет явки. А я-то, дурак, не придал этому значения! Ну, спасибо, дети мои. Теперь ступайте, мы еще поговорим, когда дело сделаем…
Парочка удалилась.
— Теперь нет времени расставлять силки, — сказал Баум. — Мы и так уж столько времени убили на всякую чепуху. Подготовим как следует облаву — и вперед! Поймаем кого — отлично, а не поймаем — нам и лодки хватит, постараемся добыть с ее помощью побольше данных. Рисковать больше нельзя.
Целый час они потратили на разработку детального плана операции. Алламбо позвонил приятелю, работавшему в таможне, и договорился, что тот предоставит в их распоряжение таможенный баркас. Инспектор Шарко был вызван снова и получил новые инструкции, как расставить людей поблизости от «Марии Луизы». Алламбо лично прогулялся по набережной, где она была пришвартована, и прикинул, как штурмовать судно и сколько для этого понадобится народу.
Одного из оперативников послали в ратушу пятнадцатого округа, а оттуда к начальнику отдела регистрации домой. Тот с великим неудовольствием согласился пойти в субботний день на службу, открыть свой кабинет и порыться в картотеках, чтобы установить, кто числится владельцем «Марии Луизы». Около часа дня посланец вернулся и выложил Бауму добытые сведения — он ожидал похвалы, однако Баум, всегда внимательный к такого рода тонкостям, на сей раз даже «спасибо» не указал. Прочитав имя владельца «Марии Луизы», записанное инспектором в блокноте, он только протяжно свистнул и обратился к Алламбо:
— Лодка-то наша, а?! Знаешь, кто ее хозяин? Бернар Пеллерен. Слыхал это имя?
— Пеллерен — фамилия известная. А Бернар — это кто?
— Сын этого известного. Сынок Амбруаза Пеллерена, уважаемого нашего министра обороны. Сие означает, дорогой мой Алламбо, что все наши планы насчет лодки напрасны и ничего мы не добьемся. Этот Бернар недурно выбрал себе папашу. Пожалуй, Ассар на сегодня остался без работы.
Около одиннадцати двое рабочих не спеша прошли через распахнутые ворота на строительную площадку возле перекрестка Рон Пуан на Елисейских полях. Работа тут кипела, и никто пришедшими не заинтересовался. Они тащили вдвоем что-то вроде связки пластиковых труб. Проницательный человек мог бы полюбопытствовать, зачем понадобились трубы на данной стадии строительства — когда кран только что установили. Но кругом все были заняты и с нетерпением ожидали полуденного сигнала, который возвестит свободу до понедельника. Так что эти двое незамеченными прошли сквозь целый лес опор, на которых держался недавно уложенный пол нижнего этажа, и, спрятав свою ношу за грудой щебня, накрыли ее куском брезента да еще присыпали сверху песком.
Ингрид снова изменила внешность: свободный пиджак и широкие брюки скрадывали ее грудь и бедра, ни одна прядь не выбивалась из-под берета, и она вполне могла сойти в таком виде за парнишку.
Они спрятались в подвале, где со временем должен был быть оборудован подземный гараж, и приготовились ждать — в полдень стройплощадку закроют.
— Помимо всего прочего, нам понадобятся рыболовные снасти, два набора, — заявил Баум. Было уже около часа пополудни, он все еще сидел в фургоне с Алламбо и Шарко, уточняя планы. Шарко усмехнулся:
— У меня дома есть, только я живу далеко.
— Ну так найди кого-нибудь, кто живет поблизости и согласится нам одолжить две удочки, а нет у него — пусть у соседей попросит. Господи, да в нашем отделе все рыболовы, кроме меня: неужели трудно пару удочек раздобыть?
Это дело поручили сержанту, охранявшему фургон, и наказали без означенных предметов не возвращаться.
— Фото Бернара Пеллерена готово? — Баум уже распорядился, чтобы размножили полицейский снимок молодого человека, который, как он точно знал, имелся в досье его папаши. Будучи еще студентом в Безансоне, молодой человек состоял некоторое время в одной троцкистской группировке, чем и привлек внимание полиции. Правда, никаких сведений о том, как с тех пор изменились его политические взгляды, папашино досье не содержало.
— Наверно, уже везут сюда.
— Надеюсь. Проверим все еще раз.
Алламбо набросал от руки план набережной и причалов и разложил его на хлипком столике.
— Таможенный баркас с четырьмя нашими сотрудниками ровно в три подойдет к борту «Марии Луизы». К этому времени еще двое пусть подойдут туда с разных сторон по набережной. И еще двое пусть сидят поблизости, будто рыбу удят, вот зачем удочки нужны, ясно? Вопросы есть?
— Как насчет подкрепления? — осведомился Шарко. — На случай, если встретим сопротивление.
— Расставьте людей на соседних улицах так, чтобы в случае надобности их сразу вызвать. На набережной не должно быть много народу — по субботам тут всегда пусто, так мне сказали.
— Насчет оружия — применять его можно?
— Пусть у всех оружие будет, но применять только в случае особой надобности. Повторяю: особой. Разрешаю также взять с собой один автомат. Кого бы ни задержали — они нужны живыми. Но, с другой стороны, и терять своих людей больше не хочу, ясно?
Всем это было ясно, и обсуждение продолжалось. Фото Бернара Пеллерена, он же Бруно, раздали всем участникам предстоящей операции. Сразу после обеда принесли две удочки — сержант, которому поручили их раздобыть, на все вопросы только загадочно улыбался и отвечал, что сотворил их из воздуха. Через полчаса на берегу уже сидели двое рыбаков — «сотворить» наживку сержант не догадался, так что никакого спортивного интереса у них не было. Вскоре показался таможенный баркас, он медленно приближался, люди на баркасе держали связь по радио с теми, кто находился в автофургоне.
В 14.55 инспектор Шарко, одетый будто для послеобеденной прогулки, спустился с моста Мирабо и небрежной походкой направился туда, где стояла «Мария Луиза». Минуту спустя другой сотрудник сошел на набережную с моста Гренель и остановился у парапета, глядя на воду. У него с собой была брезентовая сумка. Заметив баркас, медленно идущий слева против течения, он взглянул на часы и, перехватив сумку в другую руку, торопливо зашагал к лодочным причалам. Навстречу ему двигался Шарко. Их разделяло всего метров двадцать, когда баркас начал разворачиваться к берегу. Двое рыболовов на набережной, забыв об удочках, тоже наблюдали за ним. Оба одновременно взглянули на часы — без одной минуты три!
Шарко и тот, что шел ему навстречу, сошлись как раз напротив «Марии Луизы». Один из рыбаков вытащил из кармана передатчик и коротко что-то сказал. Потом оба быстро поднялись — баркас к тому времени описал длинную дугу и находился метрах в десяти от «Марии Луизы».
Мгновенно все четверо оказались у трапа. Тот, что был с сумкой, выхватил из нее автомат — сумка так и осталась лежать на асфальте. Все четверо бросились на судно, впереди человек с автоматом, замыкающим Шарко. На борту их встретила наглухо запертая дверь, ведущая в нижнее помещение. У «рыбаков» среди их снаряжения оказалось по ломику.
— Тут никого, — сказал Шарко в свой передатчик. — Взламываем дверь. Следите, чтобы наша частота была свободна.
— Слышим вас. Желаем удачи.
Оба ломика вместе подсунули как рычаг под замок, он подался с громким треском, а когда стали выбивать тяжелыми ударами дверь, замок сам вылетел из петель. Через полторы минуты оперативники были уже в салоне.
— Мы внутри. Дверь взломана, ловушку тут уже не поставишь. На тот случай, если хозяин или гости вздумают вернуться, кто там снаружи, будьте начеку, не прозевайте их.
— Вас слышу. Приступайте к обыску. Хоть всю лодку на части разберите, но данные добудьте.
Обыск длился минут сорок, но уже через пять минут салон выглядел как после стихийного бедствия. Ни одной книги не осталось на полке — их перелистывали и швыряли на пол. Каждый ящик выдвинули и опустошили, взрезали обивку мебели, подняли ковры, вытряхнули на пол пакеты с едой. Разломали обшивку палубы и шарили под ней, в трюмной стоялой воде. Пооткрывали все цистерны и баки и на скорую руку проверили с помощью катетеров их содержимое.
Прибыли Баум и Алламбо и приняли личное участие в обыске.
— Искать надо всякие мелочи, — напомнил Баум, — записки, пометки, карты, удостоверения, словом, бумажки. Если попадется что-то посерьезнее, будем считать это премией за наше рвение. Но насчет ружей и бомб пока забудьте — мне важнее информация.
— Да вот же карта Парижа, — сказал один из «рыболовов». — На столе лежит, никто ее не трогал.
Через минуту Шарко протянул Бауму два листка из блокнота:
— Гляньте-ка, я их из рубашки вытряхнул, которая в шкафу висела. Может, что важное?
Выглянув в иллюминатор, Баум заметил, что с баркаса подают сигналы.
— Из двух соседних иллюминаторов протянуты вниз какие-то веревки, — прокричали оттуда. — Уходят под ватерлинию…
Веревки подтянули — они, оказалось, поддерживают на небольшой глубине металлические контейнеры. Вскрыв крышки, обнаружили в контейнерах автоматы, снаряжение к ним и шесть ручных гранат.
Баум не проявил к находке особого интереса.
— Я уже сказал — это вроде премии. Находка для газетчиков, только и всего. — Он разглядывал листки, поднося их близко к глазам, — какие-то названия, написанные подряд, мелко, сокращенно, больше ничего. Но против некоторых значились галочки, поставленные явно другими чернилами. — Убей меня Бог, это же перечень мишеней! — ахнул он. — Смотри-ка, Алламбо, вот телецентр — галочка. Вот отделение банка «Америкен Экспресс» — тоже помечено. Отделение Французского банка — пометки нет пока, это удовольствие — бомба — им только еще предстоит!
Он разложил карту на столе и склонился над ней, не обращая внимания на грохот и падение разных предметов за спиной, — обыск был в разгаре. Потом встал, поднес карту к свету, наклоняя ее так и этак, попытался разглядеть что-то в неверном свете.
— По-моему, тут были карандашные пометы, только их стерли. Надо в лаборатории проверить, у них есть новое оборудование. Дежурит там сегодня кто-нибудь?
— Сейчас узнаю.
В лаборатории, как выяснилось, дежурства не было, но за техником послали: придется ему прервать свой отдых и прибыть на улицу Соссэ как можно скорей, ничего не поделаешь, служба такая.
Минут через сорок после того, как Баум и Алламбо ушли с «Марии Луизы», на набережной появился Бруно. Только ступив на сходни своей лодки, он заметил незнакомца, ожидающего его на борту, а за его спиной выбитую дверь. Бруно был невооружен, он бросился назад, но с обеих сторон по набережной к нему побежали какие-то люди. Заколебавшись на миг, он прыгнул в грязную, взбаламученную воду и поплыл, огибая лодку и держась по течению. Баркас преградил ему путь: его втащили на палубу, с него текла противно пахнувшая тухлая вода.
В пятницу отчет парижского резидента ЦРУ поступил в штаб-квартиру ЦРУ в Ленгли и лег на стол адмиралу Брубеку. Выдержки из отчета, соответствующим образом обработанные, чтобы усилить общее впечатление, были направлены советнику по безопасности в Белом доме, во французский отдел госдепартамента и в казначейство Соединенных Штатов. Тон отчета и так-то был весьма мрачен. Обработанным — когда его подготовили специально для чтения высокопоставленными лицами — он стал еще мрачнее. Автор убежден, что приближающиеся выборы ввергнут Францию в катастрофу, предвидит усиление кампании террора и даже берет на себя смелость предсказать эксцессы на предстоящем параде в память генерала де Голля. В департаментах американского правительства все негодовали по поводу вялости и инертности французских властей. Что касается казначейства, то фондовая биржа реагировала чутко: франк по отношению к доллару упал еще на двадцать сантимов. Стало быть, за три недели он потерял 18 процентов стоимости. Государственный секретарь, ссылаясь на самые свежие данные ЦРУ, высказал предположение, что было бы уместно приостановить переговоры о закупках французских военных самолетов, строящихся на заводе Дассо. Президент пригласил к себе адмирала, они долго разговаривали за коктейлем и вконец запугали друг друга. Пытались посоветоваться с доктором Киссинджером, но он отдыхал где-то в Новой Англии, и отыскать его не удалось.
Глава 16
Ночной сторож, охранявший стройплощадку возле Елисейских полей, не раз жаловался, что объект охраны слишком велик для него одного, но все требования насчет напарника начальство решительно отвергало. На стройке воровали вовсю, как всегда бывает, но происходило это в дневные часы, когда деревянные конструкции, цемент и даже целые упаковки кирпичей можно было вывезти по подложным документам. Часто грузы поступали уже некомплектными или не соответствовали по весу накладным. По ночам же и по выходным стройматериалы надежно защищены тяжелыми деревянными воротами, на которых наклеены целых шестьдесят четыре плаката; всю ночь на столбах над площадкой ярко горят лампы дневного света.
Сторож — ему под семьдесят, к тому же он ковылял на протезе — обязан был трижды за ночь обойти всю территорию стройки. Но поскольку ходить ему было трудно, а контроля за ним никакого, он сократил число обходов до двух: один раз около десяти вечера, когда наступает темнота, и второй раз сразу после полуночи. Потом он спокойно спал в сторожке до семи — ему это было необходимо, он ухитрялся совмещать ночную работу с дневной, продавал билеты национальной лотереи в одной лавчонке.
В субботу, когда все разошлись, сторож обошел свои владения, повторил обход около десяти вечера и включил фонари. Серж и Ингрид слышали, как он тяжело топает у них над головами — в подвалы старик не заглядывал, туда пришлось бы спускаться по крутой лестнице, ему, с его протезом, это было не под силу.
— Надо его убрать, — предложила Ингрид. — А то придется сидеть здесь до завтра, и он может нас заметить, когда придет время действовать…
— Пустить в расход? Предоставь это мне, — согласился Серж. Он поднялся наверх. Старик еще не закончил свой обход. Серж увидел его в дальнем конце площадки.
— Эй, — окликнул он сторожа. Тот обернулся и остановился, поджидая, пока Серж подойдет.
— Какого черта ты тут болтаешься?
— Да все в порядке, дед, меня тут заперли, пока я спал. Выпустишь меня, а?
Старик заподозрил неладное:
— Почем я знаю, кто ты такой?
— Пошли к конторе, там светлее, я тебе удостоверение покажу.
Старик проворчал что-то, и они направились к конторе. Когда проходили мимо груды кирпичей, Серж нагнулся и незаметно подобрал один, тут же спрятав его за спину. Им предстояло пройти по будущему первому этажу — сюда почти не достигал наружный свет фонарей. Со всей силой Серж обрушил кирпич на голову старика и, когда тот повалился со стоном, еще раз ударил его по черепу. Сторож упал возле шахты, куда заливали цемент для фундамента. Яма была метров двенадцать глубиной, Серж подтащил свою жертву к самому краю и спихнул вниз — тело глухо ударилось о цементный пол.
— Все в порядке! — доложил он, вернувшись к Ингрид. — Ну и мягкий же у него череп оказался. Господи прости!
Они поужинали сандвичами, запив их кока-колой, и провели остаток ночи в сторожке.
— Я себя чувствую прямо как ребенок, которому отвалили здоровенную порцию мороженого, — пожаловался Баум. — Мороженое на солнце тает, по пальцам течет. Если его в рот сразу запихнуть, то подавишься, а если еще немного подержать — весь лакомый кусок на земле окажется. Вот что я испытываю по отношению к нашему драгоценному пленнику.
Он снова сидел в сумрачном кабинете Вавра и докладывал ему о том, что произошло, — был уже вечер субботы. Вавр с несчастным видом почесал затылок.
— Это мне подсовывают одну порцию мороженого за другой, и все слишком большие, — промолвил он, морщась. — А если выражаться попроще — все время меня втягивают в такие дела, которыми мне заниматься ну никак не хотелось бы. То документы появляются, которые кто-то выкрал из Комитета обороны, то какая-то компрометантная кассета. То связь обнаруживается между террористами и советским посольством. А теперь вот ты приволок прямо сюда сынка министра обороны. Ты, видать, мне смерти желаешь.
— Я приволок то, что нашел, — простодушно ответил Баум. — Если уж наша республика заваривает такую кашу, так кому-то приходится ее расхлебывать. Вот мы и расхлебываем. Я сам этому не рад. — Он позволил себе чуть-чуть улыбнуться.
— Ну и в каком он настроении, наш дорогой Бернар?
— Вот уж точно сын своего папаши. Излучает самоуважение и сознание собственной правоты. Ни на один вопрос не отвечает, что ему ни скажешь — свое твердит: буду говорить только в присутствии моего адвоката. Вот и все, чего мы от него добились.
— Больше, я думаю, ничего и не добьетесь. А нашему министру сообщили, кого поймали?
— Нет, это удовольствие предоставляется вам.
Вавр задвигался на стуле и потянулся за сигаретой.
— Выглядит это вот как. Допрашивать его — пустая трата драгоценного времени. Он соображает, что особо давить на него здесь не посмеют. Как только об аресте станет известно, его папочка всех на ноги поднимет: президента, премьер-министра, Маллара, еще кучу народу. Ради мира и спокойствия в правительстве нам скажут: выпустите его, забудьте эту историю и не мутите воду. Чем дольше мы его тут продержим в ожидании эдаких инструкций — а получим мы их наверняка, — тем больше неприятностей будем иметь. Так что я немедленно звоню нашему достопочтенному министру и угощаю его этим самым мороженым — пусть кушает.
С двух попыток Вавр дозвонился до министра внутренних дел и объяснил ему подробнейшим образом: сегодня во второй половине дня проведена облава в порту Жавель, обнаружены бомбы и другое оружие, при этом задержан, когда пытался убежать, вернее, уплыть, не кто иной, как сын министра обороны. Что с ним прикажете делать?
— Через пятнадцать минут я вам позвоню, — ответил министр с явным неудовольствием в голосе.
— Пойду-ка поработаю, — сказал Баум. — Буду у себя, позвоните мне тогда.
Ровно через пятнадцать минут у Вавра раздался звонок.
— Освободите Бернара Пеллерена под мою ответственность, возьмите только подписку о невыезде. Его отец, оказывается, уже все знает — интересно, от кого. Грозится, что подаст жалобу на ваш департамент за ущерб, причиненный имуществу его сына. Чем быстрее вы молодого человека выпустите, тем лучше для всех. И проследите, чтобы с ним хорошо обращались.
— Надо слушаться старших, — сказал Вавр Бауму по внутреннему телефону. — Плетью обуха не перешибешь.
Бернар, услышав, что свободен, но в понедельник должен явиться в ДСТ сам, нисколько не удивился и попросил вызвать такси. Через десять минут его и след простыл.
Техника из лаборатории отыскали и привезли в отдел только около одиннадцати вечера. Он вошел, извиняясь за опоздание, будто и впрямь не имел права навестить в свой выходной тетушку в Ангиенне.
— Ничего, мой мальчик, — простил его Баум. Они все собрались в лаборатории возле нового прибора.
— Это просто источник света, — объяснил техник, — но очень мощный, луч поляризуется и направляется с большой точностью. Если вот таким образом его включить и направить на бумагу, он высветит любой, самый малый дефект, если где-то хоть прикоснулись к этой бумаге или писали что-то на листе, положенном сверху. Все будет видно.
Он нажал какие-то кнопки и принялся передвигать прибор, имевший вид толстого карандаша на электрическом шнуре, водя по карте во всех направлениях тонким, сильным лучом света.
— Вот наиболее вероятные места, где могут оказаться пометки. — Толстый палец Баума указал на улицу Ройяль и на Елисейские поля. Техник несколько минут работал в молчании, наконец сказал:
— Есть карандашная линия вдоль улицы Ройяль, она пересекает Конкорд и идет вверх по Елисейским полям.
— Ну, это понятно — так пойдут участники парада. А еще что-нибудь есть?
Техник отрицательно покачал головой. Он снова повел луч, начиная от церкви Мадлен по улице Ройяль, минуя площадь Конкорд, и теперь медленно приближался как раз к середине маршрута, к перекрестку Рон Пуан, за которым кончаются ряды великолепных домов по обеим сторонам улицы и начинаются сады и парки, к тому знаменитому месту, откуда туристы, дошедшие сюда от Триумфальной арки, обычно поворачивают обратно, и точно так же поступают проститутки.
— Будь повнимательнее вот тут. — Баум снова ткнул пальцем в Елисейские поля. — Это последняя надежда.
Луч двигался по южной стороне улицы вверх.
— Тут ничего, — сказал техник, доведя его до самого конца. — Теперь попробуем по другой стороне.
Медленно скользил блестящий пучок света, делая иногда зигзаг и расширяя таким образом пространство поисков, а люди в комнате притихли, будто их собственные жизни зависели от этого движения. Техник слегка покачивал головой — ему не верилось в удачу. Уж не везет, так во всем. Оторвали от семейного обеда, притащили в отдел — это за последние три недели, между прочим, уже четвертый раз. И если все впустую — что ж, одно к одному…
Луч скользнул через улицу Колизе и поехал вниз мимо последнего квартала домов перед перекрестком Рон Пуан. Вдруг техник свистнул и оттолкнул от себя карту. Луч в его руках замер. Потом он сильно тряхнул головой и, снова пододвинув карту, принялся шарить лучом вдоль и поперек, наклоняя ее под разными углами.
— Тут что-то есть. Слабый очень знак, но есть. — Он уже гордился своим прибором, ему не терпелось отыскать едва заметную отметку и тем подтвердить его достоинства.
— Что за знак? — Склонившийся за его плечом Баум не различал ровно ничего.
— Крестик — это точно, подвигайте немного карту, держите прибор и двигайте его тоже…
Баум задвигал руками, остальные молча наблюдали. Внезапно он увидел тонюсенькие черточки, образующие крест, и следы резинки.
— Поймал! — воскликнул он. — Это как раз за последним домом, там, я точно помню, что-то строят, какое-то большое здание. С их точки зрения место самое подходящее.
Он повернулся к Алламбо, глаза его сияли.
— Все-таки удача нас не забыла, а? Теперь за работу — надо много чего успеть, времени в обрез. Во-первых, кто-то пусть прямо сейчас отправляется на Рон Пуан и оттуда сообщит, если заметит кого-то на стройплощадке.
Алламбо по внутреннему телефону отдал распоряжение.
— Отыщите номер телефона и позвоните прямо в контору стройки. Если ночной сторож ответит — это одно дело. А если не ответит — тут уж думать надо.
Алламбо пошел добывать номер и через несколько минут, найдя его, позвонил. На том конце провода кто-то снял и тут же снова положил трубку. На повторные звонки никто не отозвался.
— Похоже, телефон отсоединили, — предположил он.
— Отлично. Сочтем это косвенным доказательством того, что крестик поставлен на карте неспроста.
Наступила полночь. До утра им надо было подготовиться к операции, вызвать людей, объяснить им предстоящие задачи, изучить карты соседних улиц. В два Баум заявил, что намерен прогуляться, и направился под покровом теплой ночи вверх по Елисейским полям через парк к тому самому перекрестку. Несмотря на ночное время, здесь было людно: туристы — народ бессонный.
Полицейские уже прибывали сюда — ведь ожидался парад. Они группами стояли под деревьями возле перекрестка, поблизости он различил в темноте несколько полицейских автобусов. Пешие патрулировали по тротуарам. Префект нынче проявлял особую заботу о безопасности своих сограждан — был бдителен как никогда.
Баум постоял, разглядывая высоченный забор вокруг стройплощадки, пытаясь представить, каким образом из-за этого забора можно атаковать колонну людей, проходящую мимо, в сторону площади Конкорд. На тротуарах по обе стороны улицы в ожидании парада уже стояли грудами полосатые, белые с красным деревянные барьеры. Утром здесь вывесят временные дорожные знаки — уличный транспорт будет пущен в объезд. По ярко освещенной нарядной улице фланировала беспечная публика, в основном мужчины, поодиночке или группами. Они заигрывали с накрашенными девицами, те тоже гуляли по одной или парами. Сделки заключались прямо на широких тротуарах: едва заметный жест согласия или, наоборот, легкое покачивание головой — и героиня несостоявшегося романа проплывает себе дальше, может, на следующем углу повезет…
А Баум все прохаживался вдоль забора, не обращая внимания на девиц. Обошел стройплощадку кругом, прошелся по авеню Рузвельт. Входные ворота заперты. На противоположной стороне площадки, видимо, в помещении сторожа горит свет. Никаких других признаков жизни не заметно.
Подошел сотрудник ДСТ:
— За забором все тихо, шеф.
— Скоро тебя сменим.
— Спасибо, шеф.
Баум не спеша вернулся на улицу Соссэ. У него в голове сложилась четкая картина завтрашних действий, он решил, что сейчас подтягивать к стройплощадке людей и технику было бы неразумно: те, кто за забором, могут заметить опасность и ускользнуть под покровом ночи.
У себя в кабинете он снова вместе с инспектором Алламбо и тремя другими принялся рассчитывать время, прикидывать, каким оружием лучше воспользоваться, как наладить связь с оперативниками и контроль хода операции. Начинать решили в 8:30 — за час сорок пять минут до того момента, когда мимо опасного места должны пройти колонны. В четыре он объявил, что собирается поспать, и посоветовал остальным сделать то же самое.
Улегшись на узкую постель в соседней комнате, Баум, к собственному удивлению, почувствовал, что, несмотря на все треволнения, засыпает, и действительно спал без просыпу до половины седьмого, разбудил его будильник. К семи помещение отдела наполнилось звуками: поспешные шаги, приветствия, клацанье металла — раздавали оружие и тут же проверяли, исправно ли оно. Внизу, в подземном гараже, стояли наготове несколько машин. Фургон с радиоаппаратурой тоже был готов, техники уже приступили к работе.
В 7:15 Баум позвонил Жоржу Вавру домой, извинился за ранний звонок, сообщил, что операция назначена на половину девятого, и подробно обрисовал место действия.
— Я нужен?
— Спасибо, думаю, это лишнее, в таком деле никогда не знаешь, как там выйдет.
— Все предусмотрели?
— Разумеется.
— Альфред, скажи мне только одно: ты сам-то на победу рассчитываешь?
— Безусловно.
— Ну, удачи тебе.
— Спасибо. — Баум повесил трубку и отхлебнул кофе из чашки, которую кто-то поставил перед ним на стол.
— В 8:20 выезжаем, — предупредил он Алламбо по внутреннему телефону. — Ты едешь со мной, наш пост в радиофургоне. Пересядем к ним там, на месте.
— Мне сейчас звонили оттуда: барьеры уже расставляют, и полиции там чертова уйма. Может, префектуру предупредить?
— Не надо. Они только помешают. Пусть полиция занимается тем, чем ей положено.
Машина, в которой ехали Баум и Алламбо, до места добралась с трудом: все выезды на Елисейские поля уже были перекрыты полосатыми барьерами и полицейскими кордонами. Первые зрители целыми группами прибывали на метро и норовили перелезть через барьеры, чтобы занять места поближе к тротуару. Между тротуарами и мостовой тоже повсюду были барьеры, и полицейские уже начали выстраиваться вдоль всей улицы.
— Пошли пешком, — предложил Баум, когда их машину остановили в третий раз. — Тут близко.
Возле перекрестка Рон Пуан они увидели множество больших полицейских автобусов с пуленепробиваемыми стеклами, которые стояли бампер к бамперу, а рядом все было черно от полицейских мундиров. Тут же толклись здоровенные, медлительные на вид парни из частей специального назначения в высоких, до колен башмаках, черных форменных рубашках и черных шлемах. Они стояли вдоль тротуара двойной линией, а несколько их офицеров о чем-то совещались посреди улицы с полицейскими офицерами в парадной форме.
— Так-так, спецназ, — протянул Баум. — Интересно, с чего это вдруг?
Они были уже возле стройплощадки и тут в толпе заметили своих в штатском, которым в данный момент следовало находиться поближе к месту будущей операции. Однако полиция и спецназ никого туда не пропускали. Ситуация непредвиденная, оперативников надо срочно выручать.
Баум пробился к группе офицеров, его плотная фигура в помятом костюме составляла с ними разительный контраст, даже полицейские выглядели щеголями по сравнению с ним.
— Кто тут главный?
Высокий немолодой полковник спросил, не двинувшись с места:
— Кто вы такой?
Баум предъявил удостоверение, вытащив его из кармана:
— Заместитель начальника департамента безопасности. С кем имею честь?
— Полковник Рок, войска специального назначения. Что вам угодно, господин Баум?
Баум жестом показал, что им следует отойти в сторону, и полковник Рок, невольно повинуясь авторитету, который угадывался в этом коротышке, сделал несколько шагов ему навстречу.
— Мы проводим свою операцию именно на этом месте, начиная с этого момента, — сказал Баум. — Дело касается государственной безопасности.
— Какое еще дело? Я не получил на ваш счет никаких инструкций.
— Не имею права вдаваться в подробности. Никаких инструкций и не требуется, вам предъявлено удостоверение — этого, господин полковник, вполне достаточно.
— А меня ваше удостоверение не интересует. Моя задача — контролировать эту территорию, вы вообще не имели права приводить сюда своих людей.
— Наша операция никакого отношения ни к вам, ни тем более к полиции не имеет. Так что, будьте добры, прикажите пропустить сотрудников контрразведки.
Полковник глянул на Баума с высоты своего великолепного роста, явно довольный этим преимуществом. У него были чрезвычайные полномочия, и он в толк не мог взять, как это с ним решаются спорить. Никого он через охраняемую территорию не пропустит. И пусть ни на какие власти не ссылаются — не поможет. Такой же приказ получил полицейский инспектор, который назначен охранять этот же участок. А на коротышку наплевать.
— Весьма сожалею, — сказал он. — Но я исполняю приказ. Приказано не пропускать никого. Вы, господин Баум, и ваши сотрудники не составляете исключения.
— Кто отдал приказ?
— Это вас не касается.
Глядя на тупую самодовольную физиономию, Баум с минуту размышлял, не сказать ли ему, в чем дело, но тут же передумал: этот тип или его коллега — полицейский офицер — ввяжутся, захотят своими силами задержать злоумышленников, начнут настаивать. Можно представить, что из этого выйдет! Он повернулся и вместе с Алламбо пошел прочь.
— Кругом нас обошли: приказано наших сюда не пускать. Устроили прямо-таки укрепленный район, хотя никаких опасных митингов и всякого такого, как известно, не ожидается. Префект все предусмотрел: заботясь якобы о безопасности граждан, на самом деле обезопасил террористов.
— Откуда тут взялись части специального назначения?
— Их вызвал префект, и они ему подчиняются — так принято в подобных случаях. — Он остановился и поскреб в затылке: — Пошли, тут мы ничего не сделаем, где наш радиофургон?
Машина стояла неподалеку, полиция ее пока, слава Богу, не приметила. Баум позвонил в отдел.
— Свяжите меня с Руассе из префектуры, — попросил он. — Не кладу трубку.
Через минуту ему ответили: Руассе на параде, проверяет, как налажена охрана. Где именно он сейчас находится, неизвестно.
— Передайте, если он будет звонить, чтобы немедленно связался с нами.
Баум взглянул на часы. 8:55. Через семьдесят пять минут на перекресток Рон Пуан вступят первые участники парада…
— Руассе необходимо отыскать, — сказал он. — Это единственная возможность пройти туда, куда нам надо. Ему охота занять свое место в истории — вот его шанс.
— А наш министр где?
— Уже на параде. От остальных никакого проку. Только Руассе может помочь. Направь людей отсюда и из отдела, кто там найдется, пусть ищут его по всему маршруту, начиная от Триумфальной арки. Пусть свяжется со мной или, еще лучше, придет сюда сам. Не позже десяти. Понятно?
Толпа на Елисейских полях росла. Время от времени полицейский на мотоцикле проносился по пустой мостовой, выделывая разные фигуры, будто радуясь собственному перевоплощению: вооружен, моторизован, весь затянут в кожаные доспехи — олицетворенная власть. Ниже по улице полиция разрешила продавцам воды и мороженого зайти за барьеры — торговля пока шла вяло, но позже наверняка оживится. Толпа была настроена весело и каждый раз встречала лихого мотоциклиста насмешливыми выкриками. Парад был посвящен памяти генерала де Голля, но не только: отмечали еще дату входа генерала в освобожденный Париж 25 августа 1944 года, а уж к этому событию чувствуют себя причастными все. Празднование специально передвинули на выходные дни, чтобы в нем могло участвовать как можно больше парижан. Левые чувствовали, что голлисты слишком уж тянут одеяло на себя, но даже коммунисты гордятся славным прошлым, так что пусть все идет своим чередом.
Вот почему тут же на улице продавался — и хорошо шел — воскресный выпуск «Юманите». На первой странице — крупный заголовок «Когда же будет покончено с террором?». Под ним — статья Армана Сейнака: он выспренно провозглашал свои республиканские принципы и наносил точно рассчитанные уколы правительству по поводу того, что организаторы взрывов до сих пор все до одного гуляют на свободе.
На шестой странице среди вороха полицейских новостей помещалась заметка о том, что возле лесной дороги, ведущей в Фонтенбло, обнаружен труп мужчины, пока не опознанный. Полиция полагает, что убийство совершено около двух недель назад. Согласно полицейской версии это результат сведения счетов между преступными группами, возможно, действовал наемный убийца.
О находке в лесу Ингрид и Серж услышали в восемь утра — в сторожке было радио.
— Наконец-то нашли, — сказал Серж. — Представляю, в каком виде!
— Пакость! — Ингрид вся передернулась и выключила радио. — Он еще и не мылся никогда, скотина! — В голосе ее прозвучало неподдельное отвращение.
— Пойду погляжу, что там делается, — решил Серж. — А потом кофе выпьем, тут у старика есть.
Он спустился по ступенькам и направился к забору со стороны авеню Рузвельт. Отыскав щель между досками, он выглянул наружу и увидел прямо перед собой черную стену — спины полицейских и спецназовцев, стоявших в ряд вдоль тротуара. Сердце у него внезапно замерло, подогнулись колени. Он осторожно пошел вдоль забора, метров через тридцать нашел другую щель и выглянул снова: то же самое! Их, выходит, окружили… Ничего себе — хорошо спланирована операция! Эта девка — фанатичка, она только о взрывах и думает, а как прикажете отсюда выбираться? Так вот почему она именно его выбрала для нынешней акции: только потому, что уверена — он все сделает, как она велит. Он-то свою часть работы выполнит. Но они же ему обещали путь к спасению — это их часть работы. Сейчас восемь, а полицейские так и кишат. Что будет через два часа? Он бегом вернулся в сторожку.
— Мы в оцеплении! Полицейские плечом к плечу стоят, по всем тротуарам — нас предали, это точно!
— Да уймись ты, — сказала Ингрид невозмутимо. — Никто нас не предавал. Я же тебе обещала — сделаем, что собирались, и уйдем.
— С разрешения полиции и спецназа, что ли?
— Не собираюсь обсуждать с тобой подробности. Сделаем дело, откроем ворота и выйдем — больше пока ничего не скажу.
— Не верю!
— Это уж как тебе угодно.
Серж замолчал. Она сумасшедшая, что ли? Или правда сговорилась с полицией? Как это они запросто отсюда выйдут — на глазах полицейских? Не могла же она договориться с каждым из них. Быть такого не может, это невероятно, врет она все. Но ведь… но ведь всегда операции разрабатывались так дотошно, полиция всегда оставалась с носом. На первый взгляд невероятно, но может, она все-таки права?
Внезапно он решился.
— На меня не рассчитывай, — заявил он. — Дело наше — это, конечно, важно, но к самоубийству я как-то пока не готов. Ты что, не понимаешь, что, если мы высунемся отсюда после взрывов, нас тут же пристрелят?! Они только того и ждут. Может, вы с кем-то там и договаривались, с большим начальством, может быть. Но уж рядовым-то только дай пострелять, разбираться они после будут…
Он резко поднялся со скамьи, на которой до сих пор сидел, не слишком хорошо представляя, что сделает в следующий момент. Ингрид сидела напротив него за столом. Взгляд его упал на пистолет в ее руке. Он перевел глаза на ее лицо — неподвижное, ничего не выражающее, и ничего не прочел в ее глазах, однако почувствовал: убить его она может, для нее это — не проблема. Он так и стоял, облокотясь обеими руками о стол.
— Я в тебе ошиблась. — Голос Ингрид, когда она заговорила, был тверд и значителен. — Доложила штабу, что ты надежен. Что ты все сделаешь по высшей марке. И никого не выдашь, если тебя схватят. Но я теперь вижу: ты просто трус. Еще ничего не произошло, а ты уже раскололся.
— Не трус, а обыкновенный человек. Рисковать я готов, но это — западня, в такие игры не играю.
— Говорю тебе — полиция нас пропустит.
— Ты лжешь — или только мне, или и себе тоже. По правде сказать, мне кажется, ты просто бредишь. Это же бред — выйти прямо под выстрелы. А еще больший бред — сидеть здесь и ждать, пока нас схватят. — Он попытался встретиться с ней взглядом, но не получилось. — У меня ни малейшего желания повидаться в их подвалах с заплечных дел мастером — ты их методы знаешь…
— Ты трус, но постарайся свою трусость преодолеть.
— Да не трус я, а просто человек. Вот этого тебе никогда не понять.
— Все трусы так говорят.
Серж почувствовал, как в нем вскипает злоба, — до тошноты, до головокружения, она придала ему храбрости. Убить его Ингрид не убьет — ей одной с минометом не справиться. Тогда она свою миссию не выполнит, а для нее только это и важно.
— Я тебе не Жан-Поль, понятно? — выкрикнул он ей в лицо. — Меня не купишь — хоть на серебряном блюде себя поднеси. Думаешь, я не понимаю, почему ты с ним расправилась? Насчет его ненадежности — это одна болтовня. Просто стыдно стало, что ты с ним спала. Сама себе этого простить не могла. Что уж там с тобой, не знаю, но только по женской части у тебя непорядок. Сама себя ненавидишь, а заодно и всех остальных, между прочим, тех, ради кого все наше дело и затеяно. Ах да, ты дело наше любишь, только эта любовь тоже какая-то истерическая. Само по себе дело никаких чувств не имеет и ни в ком не нуждается. Не то что живые люди: этим и сочувствие нужно, и понимание. А у тебя и тебе подобных такого товара не водится…
— Ах ты, грязная свинья, никогда тебе этого не прощу! Все, что ты тут мелешь, это ложь… ложь, слышишь? — Глаза Ингрид горели, голос звенел, однако палец на спусковом крючке — Серж это отчетливо видел — не дрожал, казался совсем белым, бескровным. Но почему-то он перестал ее бояться и продолжал говорить, не заботясь больше о последствиях. Слова так и рвались из него:
— Жан-Поль — он кто был? Просто бедолага, ничего хорошего в жизни не видел. Грубый, конечно, неотесанный. Образования не получил, в политике не разбирался. Ну и что? Он же был наш человек, он столько сделал! А насчет того, почему он это делал, — да кто ты такая, чтоб об этом судить?
— Заткнись ты, свинья вонючая! — Ингрид почти визжала от злобы, исчезли ее наигранное спокойствие и привычно повелительный тон. Глаза затуманились, лицо пошло пятнами, на тонкой шее вздулись жилы.
— Можешь орать сколько хочешь, не очень-то это умно с твоей стороны, стрелять ты все равно не посмеешь. Во-первых, акция твоя провалится к чертовой матери, а во-вторых, если меня тут найдут, в штабе сразу разберутся, что это ты меня шлепнула. Хоть что хочешь им наплети, один малюсенький вопросик они все равно зададут: как же это получилось, что ты жива? В чьих это интересах, чтобы Серж умер, а Ингрид живехонька осталась? И благополучно скрылась с места происшествия? Трудно будет объяснить, правда ведь? После того как ты всегда ухитрялась сухой из воды выйти… Не-ет, — они подумают, — это и вовсе уже не в дугу. И кто-нибудь — Феликс, может, как его там? — он скажет: хватит с нас таких совпадений, лучше уж развязаться с этой Ингрид, хотя польза от нее и была. И отведут тебя в тихое местечко, и всадят парочку пуль в твою красивую шейку — просто потому, что подозрения возникли… — Он замолчал и перевел дыхание, пораженный собственным красноречием. — Так что пока ты в меня стрелять не станешь. Потом, конечно, когда из миномета пальнем, тут ты свое возьмешь. Но я дожидаться не буду.
Ингрид уже снова держала себя в руках, голос ее прозвучал, как всегда, ровно:
— Хоть шаг сделаешь к двери — стреляю! Руки со стола! — Она вскинула пистолет. — Сидеть тихо!
Он убрал было руки, но тут же схватился пальцами за край стола и резко опрокинул его, одновременно бросившись на пол. Пуля ударила позади него в деревянную стену. Ингрид вскочила на ноги, но снова выстрелить не успела — Серж, рванувшись вперед, схватил ее за обе руки и выкрутил пистолет; он упал на пол, Серж поднял его.
— Легко ты стреляешь — аргументов, что ли, не хватило? Успокойся — я-то стрелять не собираюсь. А ну сядь!
Она молча опустилась на стул — спина гордо выпрямлена, голова откинута. Взгляд ее передвинулся с пистолета на опрокинутый стол.
— А ну, без фокусов. В случае чего выстрелю. Убери ноги от стола подальше.
Она послушно задвинула ноги под стул и глянула ему прямо в глаза.
— А я и не знала, что ты к Жан-Полю ревнуешь. Если дело в этом, так договорились бы как-нибудь, ты и я. Такой красивый парень, ты мне нравишься — как раз люблю сильных и агрессивных…
— Жаль, Ингрид, ты и вправду не поняла. Я не из тех мужиков, что сами плывут в ваши лапы, — вроде тех пауков, знаешь, которых самки съедают, как только они свою задачу исполнят. Ты мне и не нравишься вовсе, но за предложение спасибо.
Она не ответила, ее взгляд блуждал по стенам, видно было, что она все-таки надеется перехватить инициативу.
— Послушай-ка, — произнес Серж. — Я отсюда смываюсь. Немедленно. А ты оставайся и стреляй себе из миномета, если хочешь. И если можешь. Только предупреждаю: для этой штуки нужны двое, пока один держит ствол, второй заряжает, одному не управиться. Но это твоя проблема. Если ухитришься отсюда благополучно уйти, в штабе, конечно, расскажешь про нашу маленькую ссору. Уж непременно они мне вынесут смертный приговор. Только сначала надо будет меня отыскать…
— Из-под земли достанем. Полиция на нас поработает. А уж когда найдем…
— Хватит грозить, Ингрид.
В углу сторожки он заметил веревку, подобрал и скрутил ей руки за спиной, привязав к стулу.
— Через полчаса ты, пожалуй, и освободишься, — рассудил он. — Еще останется время установить миномет. Желаю успеха. Я бы и сам стрельнул, только потом отсюда не выберешься. Так что действуй на свой страх и риск. — Сунув в карман пистолет, он развернулся на каблуках, вышел из сторожки и захлопнул за собой дверь.
В 9:30 сотрудник ДСТ доложил, что Руассе недавно видели на одном из перекрестков, но куда он делся потом, никто не знает. «Уж не отправился ли он по своим делам?» — встревожился Баум.
Они с Алламбо в полном расстройстве сидели в радиофургоне и прикидывали, в какой момент ждать станет уже невозможно и придется сказать полиции или спецназу, что на стройплощадке прячутся террористы. И тогда те наверняка пожелают участвовать в операции. Но если хоть кто-нибудь появится на стройплощадке раньше времени, то террористам, вне всякого сомнения, позволят уйти, все дело окажется на волоске. А если упустить момент и не поставить их в известность, то при расследовании его, Баума, неизбежно обвинят: мол, сознательно утаил информацию и тем самым помешал арестовать преступников. В любом случае виноватым окажется он, если только… Словом, время сейчас решает все!
Радиооператор, сидя в наушниках, принимал донесения сотрудников ДСТ и время от времени — просто от скуки — переключался на частоты, где переговаривалась полиция. Вдруг он схватил блокнот и карандаш и начал записывать. Потом жестом подозвал Баума и протянул ему вторую пару наушников. Кто-то с перекрестка Рон Пуан беседовал с префектурой:
— Прихлопнуть их радио? Хорошо, передам инспектору… Да, где-то тут, на соседней улице… Нет, обыск мы не делали. Радиофургон на месте, а люди порасходились. Куда их послали, мы не знаем. Да, шеф…
Баум стянул наушники.
— Через минуту они появятся здесь, — сказал он верному Алламбо. — Чтобы заткнуть нам глотку. Ну и пусть, весьма кстати — потом это будет выглядеть просто замечательно. Мы отсюда исчезаем. А вы с водителем, — распорядился он, обращаясь к оператору, — вы остаетесь. Протестуйте, посопротивляйтесь немного. Если что из оборудования окажется сломанным, вам отвечать не придется. — Он усмехнулся, подмигнул и похлопал оператора по плечу. — Только чтобы сами остались целы, ладно?
— Ладно, шеф!
До 9:45 Баум безуспешно пытался связаться через свой отдел с командованием частей специального назначения, с заместителем министра внутренних дел или главным инспектором полиции, даже мэру Парижа чуть было не позвонил, но вовремя спохватился: этот-то уж наверняка на параде.
Не осталось, пожалуй, ни одного облеченного властью лица, кто мог бы разрядить ситуацию. Подумал Баум и о премьер-министре, но сразу же от этой мысли отказался: пока объяснишь этому осторожному и изворотливому политикану все, что он захочет узнать, прежде чем отдаст какое-либо распоряжение, слишком много времени уйдет. Да и кто его знает, где он проводит погожий воскресный денек…
Оставалось всего полчаса до того момента, как по Елисейским полям сверху торжественно двинутся полицейские на мотоциклах, за ними — первая колонна участников парада, наиболее достойные из них: борцы освободительной армии, ветераны уличных боев в Париже в июле — августе сорок четвертого. Вдоль тротуаров и возле перекрестка Рон Пуан стояла плотная, шумная толпа, перед самой стройкой в оцеплении толпились одни только черные мундиры. Звуки оркестра республиканской гвардии перекрывали гомон праздника. Многие пришли с детьми и теперь подняли их на плечи. Повсюду продавались разноцветные флажки: цвета Франции и с деголлевским лорренским крестом
[4], даже британские и американские. День обещал быть душным и жарким.
Баум оставил при себе двух снайперов и еще пару оперативников — все остальные были посланы на поиски неуловимого Руассе.
— Если бы он знал, что ему наконец представляется случай принять участие в историческом событии, он бы сам как миленький прискакал, — утешил Баум себя и Алламбо.
Машина ДСТ стояла в двух кварталах от Рон Пуан. В 9:53 с улицы Соссэ сообщили, что Леон нашел-таки Руассе на площади Конкорд и тот готов встретиться с Баумом. Они едут к Рон Пуан.
— Ступай перехвати его, — сказал Альфред Баум инспектору Алламбо. — Тащи его сюда поскорей. Скажи, у меня к нему личное поручение от президента.
— Он что, такой простак? Поверит?
— Вполне. У него повышенное чувство собственной значимости, этим мы и воспользуемся.
Алламбо явился на Рон Пуан как раз в тот момент, когда Руассе вылезал из машины. С ним был Леон. Пока Алламбо передавал слова Баума, офицеры полиции при виде заместителя начальника префектуры засуетились: кто-то одернул мундир, двое поспешно натянули снятые перчатки. Руассе величественно помахал им рукой и удалился в сопровождении Алламбо. Леон испытал приятное чувство самоуважения, успеха, даже профессиональную гордость — он обожал тереться возле начальства.
— Ну и как вы полагаете, я могу выполнить эту вашу просьбу? — спросил Руассе, сидя рядом с Баумом в его машине. Баум начал было объяснять, но тут вмешался водитель — он все время слушал по радио переговоры полицейских между собой:
— Извините, опять насчет нас…
— Послушайте сами, — предложил Баум собеседнику. — Думаю, это вас лучше убедит.
Снова говорили с командного поста на перекрестке Рон Пуан: