— Но согласитесь, ведь не может же все это быть реальностью. Что за внезапно возникающие голоса? При чем тут вставные зубы? У меня впечатление, что кто-то взялся меня дурачить. Специально сговорились и решили свести человека с ума.

— Да, — элегически произнес Николай Николаевич. — Да, все оно, конечно, так, но и немного не так… В конце минувшего века одна нью-йоркская газета объявила конкурс на самый короткий рассказ о привидениях. Первую премию получил Марк Твен. Цитирую по памяти: «Я сел в омнибус и сказал соседу: «Объявили конкурс на рассказ о привидениях! Вот чудаки! В наши просвещенные времена привидения полностью вывелись». Сосед искоса посмотрел на меня. «Вы так думаете?» — спросил он. И с тихим завыванием растаял в воздухе». Вот и весь рассказ.

— Очень хорошо! — сказал я. — С привидениями все ясно. С тихим завыванием они уже давно растаяли в смоге, который теперь висит над всеми большими городами. А что за история происходит на корреспондентском пункте? Может быть, меня таким образом хотят отсюда выжить? Странно. Ведь я еще не успел выступить ни с одной критической статьей.

Николай Николаевич допил кофе, почесал затылок, а затем изрек:

— Полностью с вами согласен. Моцартов с помощью таблеток и операций, пусть даже сложнейших, мы никогда не получим. Напрасно Сальери пытался алгеброй гармонию поверить. Никогда не будет создана электронная машина, которая сможет стать Пушкиным. Никогда не будет аппарата, который пел бы, как Шаляпин. Ведь Шаляпин был не просто испускающим те или иные звуки организмом, а великим артистом. Чтобы стать великим артистом, надо чувствовать искусство, ибо познать его, как можно познать основы агротехники, невозможно. Настоящее искусство, по моему мнению, всегда не столько следует закону, сколько нарушает его. И никогда нельзя будет понять характер этих нарушений, построить их график… Впрочем, это отдельный разговор. В основе каждого подлинно художественного явления лежит элемент новаторства. Но мы говорим не о Карузо и не о Шаляпине, а об обычных средних певцах с добротными голосами. Не перебивайте, я еще не все сказал. Более того, ведь есть тонко чувствующие, хорошо ощущающие музыку люди, которым, казалось бы, не хватает самой малости — небольшого, даже не очень богатого по тембру голоса. Кажется, получи они его — мир смогли бы удивить.

— При всем моем уважении к вам, господин посол, не понимаю, почему вы адресуетесь по этому поводу к нам. — Лицо заместителя министра выражало крайнюю степень невинного изумления.

— Но все это теории! — рассердился я. — А при чем тут история с Ильенко и с той знакомой Флоры, которая внезапно запела и почему-то уехала в Закарпатье?

— А при том, — спокойно продолжал Николай Николаевич, — что Ильенко значится и в моем списке.

— Насколько нам известно, «Шатила» базируется здесь, в Дамаске.

— Каком?

— Я ведь немного интересуюсь музыкой. Рецензирую оперные спектакли. И тоже обратил внимание, что несколько солистов на вторых ролях и хористов внезапно как бы обрели новые голоса. Все они выехали из нашего города.

— Если даже и так, то нам об этом ничего не известно, иначе, конечно, мы никогда бы этого не допустили. Если вы располагаете доказательствами или хотя бы какими-то данными, мы с величайшим удовольствием начнем розыск.

— Вы можете дать мне этот список?

— Конечно. Завтра же занесу или пришлю.

Посол пропустил сладкое заверение мимо ушей.

С Николаем Николаевичем мы расстались на трамвайной остановке. Мне нужен был девятый маршрут, а ему — второй.

— Вот что, — сказал он, завидев свой трамвай, — нервы и мнительность здесь ни при чем. Представьте себе, что даже в последней четверти двадцатого столетия в жизни не все открыто, не все понятно и не все поддается анализу.

— Вы, разумеется, понимаете остроту ситуации, — сказал он. — Атомный взрыв с его непредсказуемыми последствиями причинит непоправимый ущерб всему региону.

И уехал писать свои романы. Все же приятно живется классикам областных литератур! Удобно и спокойно…

В окнах корреспондентского пункта горел свет. Лестница, казалось, застонала, когда я, перепрыгивая через ступеньки, взбежал на третий этаж. Так и есть — в нижнем замке ключ, вставленный с внутренней стороны. Оставалось лишь повернуть ключом верхний, английский замок.

— Несомненно, правительство понимает это.

В ярко освещенной прихожей в креслах сидела Флора с книгой в руках.

— По какому поводу иллюминация? — поинтересовался я.

— Я уполномочен заявить, что моя страна не останется в стороне.

— Вы хотели спросить, по какому поводу здесь я? — ответила Флора, не глядя мне в лицо. — Ехала мимо… Это ведь в такой же мере мое рабочее место, как и ваше.

— До шести часов.

— Если произойдет взрыв?

— И после шести — тоже. У нас ненормированный рабочий день. В комнату, где стоит ваш диван, — будем условно именовать ее спальней — я не заходила. Это действительно ваша личная территория.

— Ладно, сойдемся на том, — пробормотал я. — Можете появляться и после шести.

— Если будет сохраняться риск. Тут есть некоторая разница, не так ли? Надеюсь, от вас не ускользнула эта тонкость.

Спасибо, — сказала Флора. — Это великодушно!

Она захлопнула книгу, положила ее на столик, поднялась и вышла на кухню. Вздохнув, я плюхнулся в освободившееся кресло, хотя вполне мог поместиться на старом стуле, который вместе с креслом и столиком составляли все убранство приемной. Оказывается, Флора читала монографию Фабиана о Клаузевице. Для чего бы это ей понадобилось? Но тут она появилась с подносом в руках, на котором стояла чашечка дымящегося кофе. Поднос, кажется, еще утром валялся под газовой плитой. Сейчас он был вымыт и начищен до блеска.

— Разумеется, есть разница. И какие же меры?.. — Вопрос повис в воздухе…

— Пейте кофе, — сказала она. — Вам это не повредит.

— На ночь глядя?

— Ничего, сегодня бессонница вас не будет мучить.

— Указаний по этому поводу у меня нет. Но, без сомнения, меры будут самыми строгими и решительными, подобно тем, к которым нам приходилось прибегать в прошлые годы.

— Мне непонятны намеки…

— Никаких намеков нет, — прервала она. — Я скоро уйду. Пейте кофе! Хочу сказать, что вам все же придется заняться историей с внезапно возникшими голосами, хоть и кажется она поначалу бредовой.

О Ливии он не упомянул — нечего распинаться перед этим заместителем министра.

— Почему придется? И почему именно мне?

— Кому же еще? Вы ведь сами пели. Вы поймете то, чего другие понять не смогут.

— Все, что вы сообщили, будет передано правительству, — сказал тот, поднимаясь в знак того, что, по его мнению, сказано уже достаточно.

— Откуда вы знаете, что я пел?

— Может быть, сама слышала… Была на спектакле.

Вернувшись к себе, посол тут же отправил отчет в отдел Ближнего Востока государственного департамента, передав слово в слово содержание беседы и присовокупив в достаточно сильных выражениях свое мнение относительно того, чего заслуживают эти чертовы сирийцы.

— Чепуха! — Я не любил, когда мне напоминали о моих давних вокальных шалостях. — Абсолютная чепуха! Вы были тогда совсем еще маленькой, а детей до шестнадцати во взрослые театры не пускают.

— Есть еще дневные спектакли. Специально для школьников.

В отделе кто-то из чиновников написал на его комментарии прямо поперек страницы «Чушь», однако, когда отчет поступил в Белый дом к советнику президента по безопасности, тот это слово зачеркнул, а взамен написал собственное заключение: «Он абсолютно прав. Насколько мы можем использовать свое давление на Сирию, с учетом того, что она имеет соглашение о ненападении и взаимопомощи с Советским Союзом?»

Я поднял руки: сдаюсь. Ведь доводилось петь и в утренних спектаклях. И не раз.

— Спокойной ночи, — сказала Флора. — Утром, когда проснетесь, выпейте сразу две чашечки кофе, чтобы не болела голова. Кстати, вы, конечно, начнете вспоминать минута за минутой весь сегодняшний день, включая этот наш разговор. Так вот, постарайтесь запомнить две вещи. Вы не похожи на неудачника. Ваша певческая карьера не состоялась только потому, что вы сами не захотели.



— Это первый пункт? — спросил я.

— Да. Теперь о втором. Так или иначе, вы все равно займетесь расследованием странного дела с голосами. Но бойтесь бывшей балерины. Она постарается не дать вам докопаться до сути. Понимаю — сама же просила. Но это было минутной слабостью. Или же ею руководили другие чувства…



То ли черный кофе подействовал, то ли слова Флоры, сам тон разговора, неожиданность его, но я внезапно как бы очнулся. И стал воспринимать все с неожиданной ясностью, четко и остро.

— А в чем, собственно, дело? — спросил я. — Вы говорите с педагогическими интонациями, да еще так, будто перед вами отстающий ученик. К тому же вы еще слишком молоды, чтобы кому бы то ни было давать советы по части жизни. В том числе и мне.

— Насчет этих двух бомб, — спросил Бен Тов. — Их действительно две, ты уверен?

— Извините, — сказала она тихо и, так и не посмотрев в мою сторону, направилась к двери. — До завтра.

— До завтра.

— Вполне.

Флора уже ушла, а я вдруг вспомнил и осознал, что сегодня вечером она была одета не так, как всегда. На этот раз не привычные свитер и брюки, а серый костюм, отделанный мехом. Я мало что смыслю в мехах. И даже не мог бы определить, был этот мех настоящим или искусственным. Но он блестел, искрился, переливался в свете электрических ламп. Юная моралистка в этом наряде выглядела очень эффектно. Да, действительно, Флора в свитере и брюках, склонившаяся над машинкой, — это хорошенькая секретарша с задорно вздернутым носиком. А Флора в вечернем костюме, отороченном поразившим меня мехом, — явление иного порядка. Может быть, такой я представлял себе Элизу Дулиттл, когда она, выиграв для Хиггинса соревнование, сорвалась и швырнула ему в голову ночные туфли… Затем я принялся думать о том, что всеобщее образование, конечно, благо. Но таится в нем и нечто опасное. Вот я, например, уже не воспринимаю Флору как красивую девушку, а почему-то зову на помощь ассоциации и Элизу Дулиттл. Уж не потерял ли я способности непосредственно воспринимать мир? Не появился ли между мною и восходом и заходом солнца мощный барьер уже кем-то выверенных эмоций, кем-то сказанных слов?

— Сюда дошло, будто всего одна, к тому же без детонатора.

Хорошо поставленный, богатый обертонами, легко льющийся голос — сам по себе ценность. Как красота Флоры. И я правильно поступил, что бросил петь. Мне судьба не подарила этот праздничный, сверкающий, искрящийся голос-уникум. Голос единственный и неповторимый. Я отдаю себе отчет, что мои вокальные возможности были лишь ненамного выше средних, что, впрочем, тоже немало. И при определенном трудолюбии, настойчивости, постоянной работе можно было бы сделать приличную вокальную карьеру. Несколько недель работы, три-четыре десятка прочитанных книг, какое-то время на спокойные раздумья, и ту же партию Роберта можно было спеть совсем по-своему, как до тебя не пели. В каких-то случаях гармония вполне поддается поверке алгеброй… Кто-то, наверное, так и поступает. И может быть, не без пользы и не без успеха.

3

Баум помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

Отношения с «центром» — редакцией — у меня складывались прекрасно. По итогам работы за квартал наш корреспондентский пункт вышел на второе место по общему количеству опубликованных материалов и на первое место — что особо ценилось — по критическим. Причем ни один из критических материалов не был опротестован. Редакции ни за что не пришлось извиняться. Обычно, если корреспондент работает хорошо, его почти перестают контролировать, не досаждают звонками и дают всяческие поблажки. И все же, если бы я попросил командировку в этот приморский город, главный редактор наверняка усмотрел бы в этом только преступное желание попляжиться. И поэтому мне пришлось лететь туда на свой страх и риск. Впереди было три относительно свободных дня — пятница, суббота и воскресенье. На звонок из редакции Флора должна была ответить, что я на какой-нибудь конференции. Пусть в том же обществе «Знание».

— Поставь себя на место военных: у тебя из-под носа увели такое оружие — ты бы тоже постарался приуменьшить пропажу, правда ведь?

Трап. Проверка документов. Волоокая стюардесса усаживает меня у окна.

Двери задраены. Ремни пристегнуты. Можно вздремнуть. Но пассажиры невероятно говорливы.

— Я — нет.

…«Вы получили трехкомнатную квартиру? Вот здорово! И нам бы так!..»

«Неужели вы сами не заметили, что в игре «Черноморца» наблюдается спад? Он длится уже пять лет кряду. И никто не знает, чем это может закончиться…»

— Ну ладно. Я сам занимаюсь этим делом и знаю точно: украдены две бомбы и два детонатора к ним.

«Сейчас в моде матерчатые. Промокают? Глупости. Зачем же лезть под дождь? Переждите в подземном переходе. Нет переходов? Постойте в подъезде какого-нибудь дома… И вообще, были бы дети здоровы! При чем здесь дождь?..»

Я засыпаю, но не надолго — до первой воздушной ямы.

— Можно на тебя сослаться?

Ну а потом был аэропорт, такси, гостиница, обед в гостиничном ресторане. И певец на эстраде, утверждавший, что «города, конечно, есть везде» и что «каждый город чем-нибудь известен…». Пел он, закрывая глаза, прислушиваясь к звукам собственного голоса. Слова произносил странно, пропуская и коверкая гласные:



Но ткого не найти ныгде…
Та-тай-да-ра-ра…
Как моя крсавица Адесса…



— Боюсь, что нет.

На певце была рубашка в полоску, костюм в полоску и галстук в полоску, и странным казалось на таком фоне его совершенно нормальное, не полосатое лицо.

Через час я отправился к Юре домой. И вот я у подъезда. Написанное от руки объявление: «Сдаются комнаты для студентов. Мраморный подъезд, сетевой газ и прочие удобства». Впрочем, подъезд был не мраморным, а выкрашенным масляной краской.

— Но почему?

Я ждал этой встречи и немного боялся ее.

На звонок вышел сам Юра. Все такой же тоненький, с осиной талией, но с грудной клеткой кузнеца. Видно, он только что принял ванну. Волосы были еще влажны и уложены с помощью сеточки-невидимки.

— И покрепче меня ребята после таких дел ехали работать в провинцию. Военные будут все отрицать до конца.

— Коля! Ты к кому?

Более нелепого вопроса задать он, конечно, не мог.

— Понятно. Но и меня пойми. Большинство наших, в том числе и мой начальник, убеждены, что «Шатила» блефует.

— К тебе.

— Почему? Объясни поподробнее.

— Ко мне? Но каким образом? Почему?

— Ты не рад встрече?

— Да нет… Совсем не то. Заходи… Налево… Тут темно. Не ударься о вешалку. Кстати, я читал твои статьи. И не только я. Мы все гордились…

— Чем?

— Из Франции дошли слухи об одной бомбе. В ультиматуме упомянуты две. Начальство больше верит французам — угроза согласно этой версии, кажется меньше, это успокаивает. Потом — они никак в толк не возьмут, что какие-то паршивые арабы умудрились спереть и переправить через границу целых две атомные бомбы. А вторая-то бомба зачем? — так они твердят. Мол, и одной бы хватило, чтобы все к черту взорвать. А вот, якобы, зачем арабы это придумали: если мы найдем эту одну, то у «Шатилы» в запасе останется еще одна и она может продолжать шантаж хоть до посинения. Поскольку второй бомбы на самом деле не существует, то и найти ее нельзя — так, мол, «Шатила» рассчитывает. Вот как наши умники рассуждают — их просто невозможно убедить в существовании второй бомбы, они до конца готовы верить слухам.

— Ну, что ты из наших… Был обычным певцом — и вдруг статьи. Мне скоро на спектакль. Как ты узнал мой адрес?

— Мне дала его Марина.

— А ты кому веришь?

— А-а, — протянул он. — Тогда вот что… Ты пока молчи об этом. Все объясню позднее.

— Я приехал послушать тебя в спектакле. Может быть, напишу статью.

— А что я? Тут у нас кормится куча всяких психологов, военно-политических теоретиков и аналитиков, этих не переспоришь.

— Обо мне?

— А почему бы и нет?

— Хорошо, я подумаю, как помочь тебе с этим разобраться.

— Странно. Не верится. Садись сюда.

И тут в комнату вошла она. Протянула мне руку. Рукопожатие было жестким. Я бы сказал, что в этой женщине все было графичным. Никаких полутонов и полуоттенков. Четко она говорила, прямо глядела в лицо собеседнику. Твердо ходила по комнате. Темные волосы, темные глаза, чуть заметный пушок над верхней губой. Высокие и сильные, как у прыгуньи, ноги.

— Времени мало, всего несколько часов.

— Это журналист и музыкальный критик. — Юрий назвал меня по имени и отчеству. — Приехал писать обо мне. Моя жена Ирина.

Я понял, что и здесь придется подчиняться правилам не очень понятной мне игры.

— Знаю. Шалом.

— Статья или рецензия?

— Видно будет, — уклонился я от прямого ответа.

Выйдя из дома на улице Абарбанел, Бен Тов внимательно огляделся. Неподалеку стоял грузовик, за рулем скучал водитель. Бен Тов усмехнулся про себя и зашагал к себе в управление. Мемуне, выходит, установил за ним слежку — воспользовался услугами ребят из группы «2», доказывает сам себе, что не так уж он глуп и в деле знает толк.

— Это единственная цель вашего визита? — спросила Ирина. — В таком случае мы с вами отправимся сегодня в театр. Юра поет в «Иоланте». Если вы напишите рецензию, мы будем вам весьма благодарны. И билеты на спектакли с нашим участием всегда будут в вашем распоряжении. А пока, учитывая жаркий день, разрешите предложить компот из холодильника…

Это «учитывая жаркий день» окончательно сразило меня, и я понял, что с темноволосой дамой шутки плохи.



Позднее, сидя рядом с Ириной в ложе, я вспомнил этот суматошный день. Самолет… полосатый ресторанный певец… компот из холодильника… Ради чего я все это затеял?

Свет в зале погас. В саду короля Ренэ появились рыцари Роберт и Водемон. Голубой Водемон нюхал цветы и восторгался всем на свете. Позднее завел пространные речи о любви. И Роберт, воспользовавшись случаем, решил рассказать, наконец, о своей возлюбленной.





Кто может сравниться с Матильдой моей?
Играющей искрами черных очей,
Как на небе звезды осенних ночей…



С восьми утра — в Израиле это уже три часа пополудни — американцы, имеющие в этой стране родственников, начали звонить им в тревоге за их судьбу. Что это за разговоры насчет атомной бомбы? Происходит что-то на самом деле, или это болтовня? Те, кто понимает арабский, пытались уяснить хоть что-нибудь из египетских и сирийских радиопередач. Наконец в шесть вечера «Уорлд сервис» свел воедино все слухи — комментатор ливийского радио передал в эфир, что Израиль в самом скором времени понесет наказание за свои неправедные деяния по отношению к арабам. Выступивший вслед за тем комментатор «БиБиСи» холодно и деловито, как обычно, дал оценку происходящему — в его устах вся история обрела весьма серьезный облик и многих напугала. В центре города начали собираться толпы, люди — даже незнакомые — обменивались своими страхами и тревогами, эмоции постепенно накалялись. Телефоны членов парламента обрывали: все жаждали узнать хоть что-нибудь конкретное.

Ария эта трудна. Можно сбиться с темпа, запеть так называемым «горловым» звуком. В свое время в консерватории я немало помучился, разучивая ее.

А Юрий пел легко. Чувствовалось, что у него хорошо поставленное дыхание, он легко брал высокие ноты. Звучали они звонко, не затуманенно. Но было в самом тембре голоса нечто странное и ненатуральное. Дело не только в том, что голос был не богат обертонами, хотя достаточно крепок и силен. Почему-то хотелось назвать этот голос стеклянным.

Вновь собрался кабинет министров, и премьер первым делом сказал с горечью: вот она, паника, которой мы стремились избежать. Началась! Секретарю кабинета велено было подготовить обращение к населению страны — вечером премьер собирался выступить по телевидению. Но о чем он мог сказать?

Я закрыл глаза, чтобы не видеть певца. Зрительный образ часто мешает точно оценить характер и особенности голоса. И вдруг мне показалось, что поет не человек, а какой-то механизм — пусть какой-нибудь сложный, сверхсовершенный магнитофон, уж не знаю, что именно. Но ощущение было точным: голос не живой. В нем не хватало, может быть, самой малости той безумной неправильности, которая, как считал Герцен, присуща каждому таланту.

Когда я открыл глаза, то заметил, что Ирина с тревогой наблюдает за мной. Аплодировал я, пожалуй, чуть энергичней, чем требовалось.

— Вот и все, — сказала Ирина. — Теперь у него несколько реплик во втором акте. Будем ждать? Вечер тих. На улицах сейчас приятно.

— Пока ничего нового, — доложил Мемуне. — Мы по-прежнему полагаем, что они стремятся доставить бомбу в Иерусалим, но доказательств, что это удалось, нет никаких. В существовании второй бомбы наши эксперты сомневаются, они полагают, что это блеф.

Мы вышли из театра. В сквере, несмотря на поздний час, бегали дети. Какой-то мальчишка на самокате чуть было не врезался в нас.

— После спектакля Юра поедет домой, — сказала Ирина.

И я понял, что так было задумано: Ирина должна поговорить со мною с глазу на глаз.

Затем члены комитета прочитали документ, составленный объединенными усилиями рабочих групп в министерствах внутренних дел и обороны. Документ представлял собой попытку прогнозировать последствия двух атомных взрывов, — попытку абсолютно неубедительную, поскольку не были известны ни возможное место этих взрывов, ни окружающая обстановка, ни погодные условия. Но, независимо от всего этого, ясно было одно: густонаселенная страна — мишень идеальная. Радиоактивные выбросы неизбежно попадут на обжитые территории. Даже если мощность взрыва будет сравнительно невелика, непригодной для жизни станет вся страна, независимо от того, где окажутся эпицентры взрывов. Единственное, что было известно точно, это мощность плутониевой боеголовки — пятнадцать килотонн. Не так уж много по нынешним понятиям, но гораздо сильнее по мощности бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Вероятнее всего, говорилось в документе, взрыв произойдет на земле, а не в воздухе — в этом случае радиоактивная пыль будет собираться там, куда ее отнесет ветер. Около шестидесяти процентов радиоактивных осадков опустится на землю в течение 24 часов, создавая очаги плотного заражения. Далее авторы документа живописали мрачную квартиру разрушений, которые причинит ударная волна взрыва.

Мы спустились по лестнице к порту, по набережной вышли к лодочной станции. Сторож уже уносил в будку весла.

— Поздно! — сказал он мне. — Завтра, завтра… Но, увидев в своей руке трехрублевку, вздохнул: — Ладно. Я подожду. Только недолго. Если водная милиция остановит, скажите, что взяли лодку засветло и задержались…

Город навис над бухтой. Он был освещен так ярко, что луна над заливом казалась лишь тусклым фонарем. Голубой, алый, желтый неоновый свет лился по волнам и слепил. Я повернул лодку кормой к берегу.

Министр иностранных дел представил два недавно поступивших отчета: срочно выехавший в Тунис дипломат встретился там с представителем Организации освобождения Палестины и получил от него заверения в том, что никакого отношения к «Шатиле» не имеет, более того, считает, что подобная акция безумна и представляет угрозу всем государствам Ближнего Востока. Посол Израиля в Вашингтоне в свою очередь сообщил, что имел беседу с советником президента по безопасности. Корабли флота Соединенных Штатов, находящиеся в данный момент в средиземноморских водах, спешно двинулись к побережью Израиля. Выраженное самым осторожным образом предположение, что можно было бы ответить на ультиматум подобным же ультиматумом Сирии, вызвало у американцев резко негативное отношение, они просто в ужас пришли.

— Вам помочь грести? Мне показалось, что у вас нет навыка. Сейчас тихо. Можно опустить весла. Так как же вам пение Юры?

Ну вот и началось главное. И сегодняшний вечер, и прогулка по морю все это достаточно странно. Но вероятно, мы оба испытывали неловкость, а потому и совершали диковинные поступки. Зачем эта лодка? Ведь побеседовать можно было и на бульваре.

— Ну и пусть, — заключил свой доклад министр. — Все равно бы это не сработало. Не думаю, что сирийцам удалось бы обуздать джинна, которого они сами выпустили из бутылки.

— Почему вы молчите?

Я решил играть ва-банк.

По вопросу, следует ли эвакуировать население, мнения членов комитета разделились.

— В голосе Юры мне почудилось что-то странное.

— Вы приехали от нее?

— Возникнет хаос, людям ведь некуда деваться, — сказал кто-то.

— Кого вы имеете в виду?

— Конечно, Марину. Кого же еще? И теперь внимательно выслушайте то, что я скажу.

— Но если мы не объявим об эвакуации, они все равно побегут. Это будет стихия, еще больший хаос.

— Выслушаю. Но не совсем понимаю, в чем вы меня подозреваете.

— Я подозреваю, — ответила она, что вы подосланы Мариной. Она неудачница. Вы должны понимать, что неудачники — люди опасные. Неуемное честолюбие… Чаще всего ничем не подкрепленное. Сначала мечты, сетования на то, что мир стал жесток и невнимателен к гениям. Затем поездки в Коктебель. Есть такой поселок. Около Феодосии. Он теперь называется Планерское.

— Уже бегут.

— Знаю.



— Там горы маленькие, но с виду вполне настоящие. Только в десять раз ниже. Милый залив. Дом творчества писателей. Правда, писатели там не очень-то творят. Все больше писательские семьи отдыхают. Да и можно ли разводить писателей в таких вот прибрежных инкубаторах? Они же не цыплята! Я там была. Знаю. Видела. Но это — любимое место Марины. Говорит, что, как выйдет на пенсию, там поселится. Так вот, в этот Коктебель каждое лето съезжаются неудавшиеся Шаляпины, Пушкины, Гоголи, Ползуновы, Скрябины и даже Наполеоны. Собирают на берегу камешки, ходят в горы. Да и почему в эти горы не пойти, если они как холмы? По Потемкинской лестнице труднее взойти. Там они сопят, как при гриппе, вдыхают запах моря и гор и говорят, что эти запахи врачуют их душу… Нет, настоящим Гоголям, Ползуновым и Скрябиным там делать нечего!

— Вы, Ирина, злой человек. Хотя в том, что вы говорите, есть доля правды.

— Все, что я говорю, правда. А если я стала злой, то по единственной причине. Я отбиваюсь.



— От кого?

— Ну, в данном случае от вас. А вообще не знаю, от кого именно… От многих. Понимаете, настали времена всеобщего равенства. И это равенство часто понимают как-то механически. Если кто-то кем-то стал, значит, и ты имеешь на это право. Но ведь не каждый может стать Эдитой Пьехой. И вратарем Третьяком с бухты-барахты не станешь. Вы заметили, что в последнее время в компаниях перестали просить спеть или почитать стихи? Знаете почему? Считают, что и сами умеют не хуже. Одна девица — кстати, моя подруга — чуть не расплакалась, когда ей сказали, что ленинградский бас Борис Штоколов лучше нее поет партии басового репертуара… Она, видите ли, не могла согласиться даже с тем, что у женщин не бывает басов. Она хотела во всем, совершенно во всем быть лучше других…

И это была сущая правда. К вечеру начался великий исход из страны Израиль. Как бы повинуясь некоему стадному чувству, все жители Тель-Авива устремились на дороги, ведущие к морю. Машины, велосипеды, автобусы застревали намертво в пешей толпе, двигающейся в том же направлении. Никто не поддерживал порядок в этой толпе, да она в этом и не нуждалась: люди двигались будто во сне, разом лишившись сил и энергии. Изредка по радио их призывали к спокойствию. Обращение премьер-министра к народу, переданное по телевидению, ни в кого не вселило уверенности. «Мы переживем это бедствие, как пережили все предыдущие, — говорил он. — Правительство не поддастся на шантаж, так поступали и все прежние правительства. Господь не оставит свой народ. Я призываю граждан сохранять спокойствие и не покидать своих жилищ, пока не поступят указания».

…Примерно такие же мысли несколько часов назад блуждали и в моей собственной голове! Сейчас нельзя было перебивать Ирину. Нужна была пауза. У журналистов это называется «вытягиванием» собеседника. Только что был общителен, разговорчив, а затем внезапно умолкаешь. В разговоре возникает некая пауза, вакуум. Если выдержать характер и не броситься его заполнять, то, как правило, нервы сдают у собеседника. Он начинает говорить — спешно, лихорадочно. Сам эту поспешность ощущает и бывает ею недоволен. Но замолкнуть уже не может. И обязательно что-нибудь существенное выболтает.

Лодку почти совсем прибило к причалу. Огни набережной нависли прямо над нашими головами.

Но к тому времени дома уже были оставлены, и паника из Тель-Авива перекинулась на другие города и поселки.

— Марине предстоит вести жизнь обычной женщины. И ее возмущает, что Юрия ждет другое. Вот она и плодит не просто сплетни, а какие-то кошмары из сказок Гофмана: мол, не было голоса, а теперь появился. Что за ересь! Заблудший Мефистофель взял душу и подарил вместо молодости талант?

В Иерусалиме между тем продолжался повальный обыск, в нем участвовали сотни и тысячи солдат и полицейских, и ни один из участников не верил в успех. В пригороде Кириат Хайовел поймали молодого солдата-дезертира и расстреляли на месте.

— Да! — сказал я возможно тверже. — И фамилия Мефистофеля мне известна.

— Будем считать, что вы пошутили.

— Порядок должен быть, — сказал офицер, командовавший расстрелом, а у самого слезы стояли в глазах.

Но я не шутил.

Она молча глядела на меня. И было в этом взгляде нечто тревожащее и заставлявшее вспомнить, что даже опереточные злодеи возникли не только по капризу авторов либретто. Многие из них имели реальных прототипов в жизни. Ведь существуют где-то и честолюбцы, способные на что угодно, только бы прославиться, и завистники, и мистификаторы. В уме мы соглашаемся с тем, что мир пестр и мозаичен. Но всякий раз удивляемся, если узнаем, что наш сосед по лестничной клетке — великий честолюбец, а старинной знакомой в сладких предутренних снах мнилось, что она стала королевой какого-нибудь далекого полудикого острова…



— С какой стати Марина вмешивается в частную жизнь других? Почему она разрешает себе распускать слухи? Какой такой Мефистофель, дарящий голоса? Нельзя же терять чувство реальности!



— Но ведь для некоторых оперная сцена — жизнь, реальность. И я лично знаком с человеком, который помог и вам, и Юре, и еще кое-кому, так сказать, найти свой голос. И был это вовсе не педагог-вокалист. Вы это знаете не хуже моего… Вот список фамилий тех, кто так же, как вы, получил в подарок голос. Как вы понимаете, с некоторыми из этих людей я уже беседовал. Они были откровеннее вас…

Вдруг огоньки опрокинулись, и я почувствовал, что лечу в высокое небо. Туда, где звезды. Но это были не те огни и не те звезды, что светили вверху. Это были другие звезды и другие огни — отражавшиеся в спокойной воде. Было неглубоко — по горло. Я услышал стук каблуков по доскам причала. А к месту происшествия уже бежал сторож.

— Эй! Что? Она вас ударила?

Незадолго до 22:00 комитет принял решение. Армии приказано было отправить команду инженеров к Стене плача и установить там оборудование для взрыва. С ними отправился наряд вооруженных полицейских. Министру внутренних дел поручили собрать мэров из пятидесяти городов и поселков на сирийской границе возле Кунейтры. Были сделаны приготовления во всех тюрьмах — предполагалось освободить около трехсот заключенных там арабов.

— Веслом.

— Может, вы нарушали галантность?

В 22:30 радио Израиля передало первое заявление для «Шатилы» — от имени правительства ей было предложено вступить в переговоры. Часом позже в итальянское агентство новостей Рима поступило ответное сообщение: никаких переговоров, требования «Шатилы» подлежат неукоснительному исполнению.

— Галантность здесь ни при чем.

— Ну ладно, давайте руку!

До полуночи пришлось просидеть в сторожке, пока просохла одежда. Мы ели знаменитую малосольную скумбрию и запивали ее ароматным чаем.

Сразу же последовало сообщение по сирийскому радио: президент этой страны, невзирая на предупреждение Соединенных Штатов, готов принять мэров в качестве заложников, поскольку считает, что тем самым откроется путь к переговорам.

— Отчего же дамочка вас топила?

— Случайность.

— Ну, пусть будет так… Странно, отчего нас женщины то спасают, то топят? Я так мыслю: она хотела сделать вид, будто это несчастный случай. Лодка перевернулась — гражданин от испуга утонул. Просто и ясно. Никакой следователь не докопается.

Видно, что сторож был любителем детективных романов. Но бог с ним, со сторожем.

Глава 32

Я обсох, обрел дар речи и способность передвигаться. Пробыл в этом городе еще неделю. Даже звонить в редакцию не стал. Попал на спектакль, в котором пела Ирина. Было ли это уже игрой воображения или правдой, но и ее голос показался неживым, с такими же холодными, «стеклянными» верхними нотами.

В атмосфере этого города — сонной, томной, где воздух напоен йодом, запахом водорослей и акаций, — мне стало казаться, что я занимаюсь чепухой, глупостями, погоней за миражами. А такое в наш мускулистый, энергичный и напористый век совершенно недопустимо и, если хотите, даже преступно. Разрешаю себе этакие вольности — болтаюсь по чужому городу без определенной цели, наконец, без командировочного удостоверения в кармане.

— То, чего вы добиваетесь, с политической точки зрения немыслимо, — сказал Вэллат. Он, как всегда, казался изможденным, интонации его были тщательно выверены, а устремленный на Баума взгляд не выражал никаких чувств. Баум усилием воли удержал на своей физиономии бодрую улыбку.

По асфальту шелестели праздные толпы. Лица были открыты и оживленны. Никто никуда не спешил. Но и эти люди были на что-то нацелены — они пытались как можно лучше провести свой профсоюзный отпуск. Ели, пили и смеялись, знакомились, чтобы обменяться поцелуями или адресами, а при расставании, может быть, даже всплакнуть. Я отмечал собственное отражение в витринах магазинов. Взъерошенные волосы, мятая рубашка, блуждающий взгляд, бледные, незагорелые, какие-то канцелярские руки. Да полно, что со мной? Надо забыть всю эту историю. И уж во всяком случае, не ходить по вечерам в театр, не пытаться снова повидаться с Ильенко.

И вдруг я увидел афишу, извещавшую о двух гастролях заезжего дирижера, того самого, который некогда уговаривал меня не уходить из театра. На фотографии он выглядел солидно, настоящим маэстро. Да и званиями и наградами, как явствовало из афиши, за последние годы не был обделен. Игорь — так звали дирижера — остановился в той же гостинице, что и я. Мы долго мяли друг другу бока, хохотали, радовались встрече, вспоминали минувшие дни и общих знакомых. Душным вечером, когда даже не открывали окон — казалось, что в номере прохладнее, чем на улице, — я рассказал Игорю в деталях обо всех событиях, приведших меня в этот город.

— Действительно, несколько необычное предложение. Но почему невозможное?

Он слушал, зажав подбородок в кулак. Потом о чем-то всерьез задумался.

— Посудите сами, господин Баум. Министр обороны утверждает категорически: похищена одна плутониевая боеголовка без детонатора. Министр, как вам, безусловно, известно, — ближайший соратник президента в коалиционном правительстве, и сугубо политические соображения не позволяют нам выступить с опровержением его слов. Это могло бы привести к нежелательным последствиям, вызвать раскол в правительственных кругах, поставить страну перед необходимостью новых выборов.

— Да помню я эту Марину, — сказал он наконец. — Отлично помню. Даже лучше, чем Юрия. Мне она никогда не нравилась. Ни как человек, ни как балерина. Было у меня такое ощущение, будто невзаправду она живет. Сама себя вообразила человеком необычным. А в чем эта необычность, одному богу известно! Почему она решила сыграть с тобой в неузнавание — загадка. Впрочем, от взбалмошной женщины всего можно ожидать… Послушай, а может, она чего-то боится?

— Тогда уж не чего-то, а кого-то. И этот кто-то, видимо, я. А меня ей бояться ни к чему.

— Что ж в этом такого ужасного?

— Бояться можно и тебя. Бояться можно и себя самой. А люди, склонные жить в мечтах и иллюзиях, попросту боятся правды и ненавидят реализм во всех его проявлениях. Аллах с нею, с этой Мариной. Выяснится со временем. Что же касается «внезапно запевших», то, поверь мне, тут какой-то бред или мистификация.

— Я и сам поначалу так думал. И все же ты послушай Юрия. Помнишь его голос?

Мимолетная улыбка пробежала по тонким губам Вэллата:

— Забыл, — честно признался Игорь. — Забыл, и сравнивать будет не с чем. Но ежели бы такое стало возможным, какая-нибудь операция или что-нибудь в этом роде… Сам понимаешь: на нормальные, «рабочие» голоса теперь голод. Нужны, очень нужны пусть не выдающиеся, но техничные певцы. Я бы сам пригласил к себе в театр дюжину таких. Послушай-ка, у меня мысль… Приходи завтра в театр. Утром репетирую «Риголетто», вечером спектакль. Кажется, Ильенко поет Риголетто. Сейчас гляну список солистов… Да, именно он. А тебя я, никого не предупреждая, введу в качестве офицера или графа Монтероне. Там всего несколько реплик. — Вот мы и посмотрим, как отреагируют на твое появление в спектакле Юрий и Ирина.

— Ни один политик не подвергнет свою судьбу такой опасности без крайней необходимости. Президент и так уж вынужден терпеть премьер-министра, чья политика для него совершенно неприемлема. А теперь еще вы хотите подорвать доверие к ближайшему союзнику, разоблачив того как лгуна. Да ведь прессе этого будет достаточно, чтобы распять нынешнюю администрацию на кресте! Выкиньте эту мысль из головы, прошу вас.

Я что-то возражал Игорю, но утром все же оказался в театре. Запахи мела, клея, краски и какой-то особой закулисной пыли. Все знакомо и уже почти забыто, казалось связанным не с моей собственной жизнью, а с чьей-то другой…

— Можем мы хотя бы конфиденциально предупредить израильские власти, что на их территории находятся две бомбы?

Да вот и Юрий. Он действительно испугался, увидав меня. Вытянулся чуть ли не по стойке «смирно» и принялся глядеть на дирижера с таким старанием и такой надеждой, будто ждал, что Игорь, как волшебник, взмахнет палочкой, и я исчезну, растаю, как призрак. Но Игорь поступил иначе. Вежливо поздоровавшись с солистами и оркестром, он сказал, что привел с собой артиста, который, может быть, не будет петь в самом спектакле, но в репетиции участие примет.

— Это означало бы, что мы признаем бомбы своими, французскими, а ведь мы до сих пор этого не сделали и не собираемся. Поступи мы так — и политическое будущее президента скажется в руках израильских властей, а уж они-то не преминут этим воспользоваться, уверяю вас. Стоит только пригрозить нам публичным заявлением — мол, французы сказали то-то — и придется выполнить любое их требование.

В сцене третьего акта я пропел Монтероне: «О герцог, напрасно ты проклят был мною, гнев неба не грянул над дерзкой главою! Влачи же в разврате позорные дни». Сразу же, следом за этой фразой вступал Риголетто со словами: «Старик, ты ошибся! Мстить буду я сам!» Но это «сам» спеть не так-то просто. Фермата может выйти удивительно красивой и эффектной, если у тебя горячий и правильно поставленный голос, свободное дыхание, наконец, если ты сумеешь войти в роль для того, чтобы эмоционально взорваться в этой фразе. Вчерашний раб Риголетто, жалкий шут в одну минуту становился вдруг личностью, грозным мстителем, которому уже не страшны ни герцог, ни его гвардейцы, ни его право казнить или миловать. Риголетто отныне сам способен покарать кого угодно. Даже герцога… Многие спешат поскорее пропеть фразу, не акцентируя ее, иные даже просят, чтобы оркестр глушил их. Чтобы подать по-настоящему, нужен сильный, красивый голос. Ежели его нет, ни техника, ни ухищрения не помогут. А Юра к тому же еще был сбит с толку, напуган…

Вэллат против обыкновения даже позволил себе покачать головой в знак отрицания самой возможности эдакого конфуза.

— Нет! — громко сказал Игорь и постучал палочкой о пюпитр. Очень вяло. А ну-ка поменяйтесь местами… Пусть Ильенко споет Монтероне, а вы Риголетто! В порядке эксперимента. Приготовиться. Повторяем сцену!

— Нет, господин Баум, нет. Более того — любая утечка информации, появление в печати каких-либо намеков вызовет против вас и ваших коллег… — Он не счел нужным заканчивать фразу, и так все было ясно.

Кто знает, то ли я соскучился по атмосфере театра, оркестровому аккомпанементу или даже просто по возможности спеть в полный голос (не запоешь же в стенах обычной квартиры — соседей напугаешь), но с первой же ноты я понял, что удалось, — попал в десятку. И возникло удивительное ощущение, знакомое многим певцам, когда ты начинаешь чувствовать, что твой голос как бы шире и больше тебя самого и что он существует вне тебя. И вскоре наступил такой момент, странный и необычный, но тоже известный каждому певцу, — когда ты уже не контролируешь собственный голос, не ты им владеешь, а он тобою.

Баум с усилием поднялся со стула:

Игорь удовлетворенно шевельнул усами, а усы у него, вправду, были видные, как у военачальника. Ему понравилось, как я спел. Тут же вступила Джильда, и мы довели до конца акт.

— Благодарю вас, господин Вэллат.

— Перерыв, — объявил Игорь. — Пятнадцать минут.

— Право, не за что. Наилучшие пожелания господину Вавру.

Я спустился по ступенькам к двери в коридор. Тут меня и догнал Юра собрался все-таки с силами, не струсил. Это было приятно, и я улыбнулся ему.

Уже на пороге Баум снова услышал скрипучий голос:

— Ты возвращаешься на сцену?

— Прошу иметь в виду — ваше мнение о том, что похищены две ядерные боеголовки, я не вношу ни в какие официальные протоколы. Ведь нет конкретных доказательств, что министерство обороны по этому поводу ошиблось.

— Нет, — сказал я. — Просто решил попробовать, смогу ли еще тряхнуть стариной.

Мы шли по узкому коридору мимо десятков дверей: костюмерные, гримировочные, комнаты солистов. Навстречу, постукивая пуантами, пробежала стайка балерин.



— Странно все вышло… Тебе, казалось бы, сам бог велел петь, а ты не поешь.

— Нет, — ответил я. — Петь я не имел права. Мне нечего было сказать в вокале. Мог лишь более или менее успешно соревноваться с великими предшественниками. Ничего своего не внес бы. А сейчас у меня пусть маленькое, но свое дело.



— Разреши прямой вопрос…

— Ничего не вышло, — сказал Баум Бен Тову. — С самого верха запрет идет. Если я ослушаюсь, тут головы покатятся и нам с тобой больше не сотрудничать: я первым вылечу.

— Давно пора поговорить прямо.

— Но ты абсолютно уверен, что две?

— Что ты намерен с нами сделать?

— С кем с вами?

— Абсолютно.

— Ну, со мной, с Ириной, с остальными.

— С вами? Да ровным счетом ничего. Но так или иначе выясню, что случилось с вашими голосами. Ведь дело не обошлось без операции?

— Как мне своих-то убедить, если они пляшут от той версии, которую им подсунули в Париже?

— И ты обо всем этом напишешь?

— Не знаю.

— Назовешь и наши имена?

— Эта версия — вранье.

— Юра, было бы много лучше, если бы ты, не забегая наперед, ничего не выведывая, попросту объяснил мне, что за операции вы перенесли, кто их вам сделал.

— Нет, — покачал головой Юра. — Нет, этого сделать я не могу. Прости Ирину… Она очень вспыльчива. И поверь, мне очень стыдно. Особенно после того, как сегодня ты ткнул меня, как щенка, носом в лужу… Я, наверное, тоже не имею права петь. Если к себе ты так строг, то что уж нам… Да, мне очень стыдно. Я сегодня звонил по междугородному Марине. Сам не знаю, что со мною делается. Такое ощущение, что спасет единственное: если, как змея, сменю кожу… Нет, даже больше — откажусь от всего, что было раньше, от себя самого…

— Понятно. Но моему шефу ничего не докажешь. Я тут на него наорал, так меня отлучили от всех контактов с министерствами и на заседания комитета больше не зовут. Вся информация через него, а он зациклился на однобомбовой теории. Она его греет. У него воображения напрочь нет. Твердит, что не может же французское правительство решиться на такую ложь! И не могут паршивые арабские террористы спереть, переправить и спрятать целых две атомных бомбы! Мало ли что Бен Тов там болтает, одна бомба — и всё!

Я всегда боялся исповедей, боялся этой готовности людей вывернуть себя наизнанку, а потому поспешил прервать Юрия:

— Постарайся найти кого-нибудь поумнее. Этому умнику вот еще что скажи: между майором Савари и сирийцами контакт что-то уж больно тесный. Это изобличает Сирию как соучастника. Вашим руководителям следует знать такие вещи.

— Значит, не скажешь?

— Что-нибудь конкретное?

— Не имею права. Вы с Мариной решили… — Он на секунду замолчал. Вы теперь вместе?

— Нет, только сам факт.

— Мы? Вместе?

— Извини, я так подумал… Ты вместо меня поешь вечером?

У себя на столе Баум нашел запись телефонных разговоров, сделанную в квартире Таверне. Нынешним утром хозяин квартиры звонил в контору:

— Юра! — сказал я с досадой. — Успокойся. В вечернем спектакле будешь петь, конечно же, ты. Постарайся быть в форме. А с Мариной у нас отношения еще более далекие, чем были когда-то. Она меня не узнала.

— Как?

— Ну, делает вид, будто впервые встретились.

«— Билет взяли?
— Да, месье. На субботу, рейс в 9:30 из Орли до…
— Понятно, понятно, незачем обсуждать подробности по телефону. Кто мне звонил?
— Господин Караччи несколько раз. Просил передать, что у вас есть время до середины дня в субботу».


— Боится, — уверенно сказал Юрий, а я вспомнил, что это же говорил вчера Игорь. — Боится. Я и сам тебя боюсь.

Баум усмехнулся, перечитал запись. Да, похоже, не только контрразведка его пасет, но и люди Караччи. Боятся, что смоется, он им наверняка должен кучу денег. Грех этим не воспользоваться.