— Да, — согласился Чарли, — да. Послушай, Страйкер, почему бы тебе немного не помолчать, а?

— Прости, — заговорил еще быстрее врач, преодолевая сухость во рту, — я не хочу тебе мешать, беспокоить. Но я должен выговориться. В противном случае, если я буду долго стоять молча, — то могу вдруг от страха убежать отсюда и бежать не останавливаясь аж до Сорок второй улицы. Я не могу молчать в такой ответственный момент, извини.

— Все это напишешь и подписаться не забудь, — велел Баум. — Эта бумага останется у нас на случай, если снова вздумаешь вилять и морочить людям голову. Будешь себя вести как следует — помогу, как обещал. А пока придется тебе еще посидеть.

— Черт с тобой, болтай! — великодушно разрешил Чарли, похлопывая друга по плечу. — Выкладывай немедленно все — все, что накипело на сердце.

Теперь, располагая признаниями водителя, Баум вызвал дежурного со склада, куда обычно поступало оружие из Мейрарга.

— Я пошел на это только для того, чтобы помочь Эрнесту. — В темноте Страйкер прислонился спиной к столбу, стараясь унять дрожь в коленях, и продолжал, обрадованный поощрением со стороны Чарлза: — Я разработал тут одну теорию… Она заключается вот в чем: когда Эрнест узнает, что мы сделали с этим Лугером, он наверняка воспрянет духом, это станет для него чем-то вроде трамплина. Так я оцениваю психологическую сторону возникшей ситуации. Почему мы все же не захватили с собой какую-нибудь железку? Ну дубинку, нож, стамеску, кастет… — Он засунул обе руки в карманы пальто, чтобы его друг не видел, как сильно они дрожат. — Будет очень плохо, если мы все смажем… Как ты считаешь — плохо, если мы его упустим, а? Что скажешь, Чарли?

— Вы зарегистрировали все, что получили вчера?

— Ша! — прошипел ему Чарлз.

Дежурного как следует проинструктировали, и он с готовностью отрапортовал:

Страйкер посмотрел на улицу. Там, в конце, показалась парочка.

— Так точно!

— Это они! Сэлли, узнаю ее пальто. А рядом с ней этот негодяй, этот вшивый немец…

— Когда именно?

— Ша, Страйкер, ша!

— Около полудня, насколько помню, — дежурный сверился с какой-то запиской. — Да, контейнеровоз прибыл в 13:05.

— Как мне холодно, Чарли. А тебе? Теплая, кажется, ночь, а я…

— И вы заполнили накладную?

— Да заткнись ты, ради Бога, наконец! — вспылил Чарлз.

— Так точно.

— Покажите.

— Мы с ним справимся! — прошептал Страйкер. — Да, Чарли, я, конечно, заткнусь, охотно заткнусь, Чарли…

Дежурный протянул свою записку. «Сержант, — определил Баум. — Скоро уволится в запас. Не Бог весть какой мыслитель. Зануда, таким обычно поручают участок работы, где он навредить не может. Военные же большей частью щеголи и хвастуны, им служба не в службу, если отобрать у них все эти мундиры, медальки, ленточки разноцветные… Но этот сержант — он не такой…»

Сэлли и Лугер медленно шли вниз по Двенадцатой улице. Лугер обнимал ее за талию, и их бедра все время соприкасались при ходьбе.

— Вы своей рукой это писали? — спросил Баум, разглядывая бумажку.

— Какой хороший фильм мы посмотрели! — журчал Лугер. — Обожаю Дину Дурбин1: как молода, свежа — просто конфетка. Очень похожа на тебя. — И широко улыбнулся Сэлли в темноте, крепче прижимая ее за талию. — Такая ма-аленькая, моло-оденькая девушка… Вот такие, как ты, мне очень нравятся. — Попытался ее поцеловать.

— Так точно. — Ответ прозвучал не так бодро, как прежде, сержант чуть замешкался.

Сэлли увернулась.

Баум выдрал листок из своего блокнота, протянул вместе с авторучкой бравому вояке:

— Послушайте, мистер Лугер… — обратилась она к нему, и не потому, что он ей нравился, а просто — он человек, безрассудный, ничего не подозревающий; к тому же сердце ее гораздо мягче, чем она предполагала.

— А ну-ка скопируйте вот эту строчку, насчет детонаторов…

— Я не понимаю по-английски, — отозвался Лугер, — ему так нравилась ее застенчивость на последнем этапе к цели.

На такой случай сержант инструкций не получил и ответить отказом на просьбу, высказанную столь твердо, не решился. К тому же он каким-то шестым чувством уловил, что коротышка — важная персона, хоть с виду и неказист. Он старательно переписал строку и отдал листок, вернув заодно и авторучку. Баум глянул, сравнил две записки и поднял глаза на собеседника:

— Благодарю вас за приятный вечер, — приходя в отчаяние, продолжала Сэлли; она останановилась на тротуаре. — Спасибо, что проводили до дома. Ко мне нельзя. Я соврала вам: я живу не одна.

— Почерк-то не ваш.

Лугер засмеялся.

— Нет, мой.

— Ах ты, маленькая, пугливая девочка! Как это мило! Вот за это я люблю тебя!

Баум только вздохнул:

— Там мой брат, — продолжала Сэлли, не зная почему, — клянусь Богом, я живу с братом в одной квартире!

— Ладно, ваш. Оставим это. Скажите, сколько времени вы тут служите?

Лугер, грубо облапив ее, крепко поцеловал, поранив ей губы своими острыми зубами. Его сильные руки все глубже впивались в ее тело на спине. Она разрыдалась прямо ему в лицо, ей было больно, она чувствовала себя в эту минуту такой беспомощной. Он отпустил ее. Он смеялся.

— Ровно год.

— Пошли, — сказал он, снова прижимая ее к себе. — Пошли, мне ужасно хочется увидеть твоего брата, маленькая лгунья.

К этому вопросу сержант был явно готов.

— Ладно, — сказала она, увидав, как из густой тени вышли Чарли со Страйкером. — Хорошо, не будем волынить. Пошли побыстрее. Как можно быстрее. Для чего терять понапрасну время?

— Стало быть, знаете нашего инспектора — он регулярно вас навещает.

Лугер весело смеялся. Он был счастлив.

— Так точно.

— Ну вот, так-то оно лучше. Так и должна разговаривать рассудительная девушка.

— Как его зовут?

Они медленно приближались к столбу на постаменте. Лугер все смеялся, рука его лежала у нее на бедре. Теперь он уверен, он скоро овладеет ею.

Парень стал в тупик и, выкатив глаза, погрузился в молчание.

— Простите, — к ним подошел Страйкер, — как пройти к площади Шеридана?

— Ну, если забыли, не беда, я вам напомню. Бертран, да?

— Так точно, — с явным облегчением выкрикнул сержант.

— Ну вот, — Сэлли остановилась, — нужно…

— Благодарю вас, сержант, вы нам очень помогли.

Сержант козырнул, ловко повернулся на каблуках — не прошли даром годы практики — и шагнул к двери. Но только он взялся за ручку, как Баум негромко произнес ему вслед:

Чарли с размаху нанес Лугеру сокрушительный удар, и, услышав обычный глухой звук, когда кулак опускается на лицо человека, испуганная Сэлли бросилась прочь. Чарли, держа ее спутника за отвороты пальто на груди одной рукой, другой обрабатывал его болтающуюся из стороны в сторону голову. Затем оттащил его в плотную тень к высокой железной изгороди и повесил за воротник пальто на пику одного из железных столбиков, чтобы было удобнее работать обеими руками. Страйкер, понаблюдав несколько секунд за расправой, с отвращением отвернулся в сторону Восьмой авеню.

— Знаете, что мне сейчас пришло в голову? Я могу предать вас гражданскому суду по обвинению в попытке помешать правосудию. Давайте-ка лучше посидим да мирно побеседуем, чем затевать всякие там официальные допросы да пересуды — вы ведь из армии за милую душу вылетите, стоит лишь дать ход этому делу.

— А что я сделал? — растерялся сержант.

Чарли работал методично, нанося короткие, точные, разящие удары, напрягая все мышцы своего двухсотфунтового тела спортсмена; голова Лугера беспомощно телепалась из стороны в сторону, билась о железные острия ограды. Он нанес три мощных удара прямо в нос, и в эти мгновения кулак его действовал как тяжелый молоток в руках плотника. Каждый удар сопровождался хрустом разбитой кости или треском разорванного хряща. Покончив с носом, приступил ко рту — бил по обеим челюстям обеими руками, покуда не выпали все зубы; разбитая челюсть отвисла, — в ней теперь была видна одна окровавленная мякоть, из которой больше не торчали зубы.

— Начальство вас прикрывать не станет, ему до вашей пенсии и дела нет, неужели не понятно?

На сей раз до малого что-то дошло, взгляд его стал осмысленным, в глазах отразился испуг.

Чарли вдруг расплакался: слезы текли у него по щекам прямо в открытый рот, все тело содрогалось от рыданий, но кулаки работали безостановочно. Страйкер боялся повернуться к ним. Закрыв уши руками, он напряженно вглядывался в темноту — туда, где проходила Восьмая авеню.

— Когда уходите в запас?

Приступив к обработке глаза Лугера, Чарли заговорил:

— В июне следующего года.

— Ты подлец, ты негодяй! Ты падаль, паскуда, подлый негодяй! Будь ты проклят! — повторял он как безумный, не сдерживая ни рыданий, ни слез, нанося мощные удары кулаком по глазу правой рукой; он бил остервенело, в одну точку, разрывая плоть на лице, а кулак его после каждого удара окрашивался вязкой кровью, брызжущей из разбитой глазницы. — Ах ты, тупица, говнюк, бабник, сукин сын, негодяй! — И продолжал наносить удары правой только по одной цели — точно в разбитый глаз.

— Не лучшее время вступать в конфликт с законом, — Баум осуждающе покачал головой.

Неожиданно показалась машина: она ехала от порта по Двенадцатой улице, на углу притормозила. Страйкер вскочил на подножку.

— Но я же только выполнял приказ!

— Давай, давай, двигай дальше, — угрожающе заговорил он, — проваливай, если тебе дорога жизнь! — И спрыгнул с подножки, глядя вслед быстро удаляющемуся автомобилю.

— Не сомневаюсь. Но если скажете всю правду, обещаю вас не выдать.

— Если до моего начальника дойдет…

Все еще не уняв рыданий, Чарли колошматил Лугера, нанося ему удары в грудь, в живот. С каждым ударом Лугер стукался о железную решетку, издавая такой звук, словно кто-то выбивал поблизости ковер. Наконец воротник у его пальто оторвался, и он сполз на тротуар.

— Да не бойтесь, ничего не дойдет, — Баум старался расположить к себе собеседника и даже улыбнулся ему вполне дружески. — Ну так как дело было? Когда у вас разговор был?

Чарли отошел назад, все еще по инерции размахивая кулаками, — слезы лились у него из глаз, пот стекал с лица, пробираясь за воротник; вся одежда была испачкана кровью.

— Вчера.

— О\'кей! — произнес он. — О\'кей, ты, негодяй! — И быстро пошел вперед от знака разворота.

— Как зовут этого человека, которого вам велели заменить? Напишите его имя. — Сержант молча повиновался. — А где он сейчас?

Страйкер поспешил за ним.

— Мне сказали, что его в Компьень перевели.

Значительно позже, в больнице, перед кроватью, на которой лежал без сознания, весь в бинтах и гипсе Лугер, стоял Премингер.

— Ясно. Ступайте теперь и не бойтесь ничего.

— Да, — объяснял он сыщику и врачу, — этот человек из нашей команды. Его фамилия Лугер. Он стюард. Все бумаги при нем, в порядке.

Баум проводил сержанта суровым взглядом, собрал все записи в кучу, вызвал одного из своих помощников и дал ему подробнейшие указания — они касались того человека, имя которого назвал сержант. После чего пожелал младшему коллеге спокойной ночи и отправился в комнату, где помещался командный состав, специально, чтобы поблагодарить начальство за теплый прием.

— Как вы думаете, кто это сделал? — В голосе детектива чувствовалась усталость от такой вот повседневной рутины. — Были у него враги?

Ему было невдомек, что полицейский капрал, дежуривший в тот вечер на проходной, имел обыкновение за небольшую плату оказывать военным небольшие услуги. Зато водитель, которого Баум допрашивал, имел нюх на такие дела — в конце концов оба они южане, он и этот капрал, — так что, пока его вели через проходную, успел сунуть стражу на проходной номер телефона в Марселе и шепнул на ходу:

— Насколько я знаю, нет. Он был славный парень, его все любили. Пользовался популярностью, особенно среди женщин.

— Передай Анри, что Жалю прокололся.

Детектив пошел к двери палаты, бросив на ходу:

В обеденный перерыв капрал сбегал на ближайшую почту и выполнил поручение.

— Он основательно утратит популярность, когда выйдет отсюда.



Премингер покачал головой.



— Нужно быть очень осторожным в незнакомом городе, — заметил он на прощание врачу и вернулся на судно.

Ровно через час после того как сообщение о провале поступило в Марсель, в Париже встретились Таверне и Савари.

— Брату надо сматываться немедленно, сегодня же вечером, — волновался Таверне, он же Александр Жалю.

— Границу ему не пересечь, — хладнокровно заметил Савари.

«Я — за Дэмпси!»

— У него на этот случай припасен паспорт. Не поймают.

— Ты с ним говорил?

Из «Мэдисон-сквер гарден» валила толпа болельщиков, и вид у всех у них был печальный и задумчивый, как это обычно бывает, когда бои прошли бесцветно, не вызывая никакого восторга. Флэнеген живо проталкивал Гурски с Флорой через безрадостную толпу к стоянке такси. Гурски занял откидное сиденье, Флэнеген с Флорой устроились на заднем.

— Нет пока, я решил сначала повидаться с тобой. Отсюда пойду к нему — хотя, может, это и опасно, что, если у него на квартире уже засада?

— Выпить хочется, — заявил он, как только такси рвануло с места. — Забыть навсегда, что я сегодня увидел.

— Если сообщение верное и они развяжут ему язык — представляешь, что он… — Савари умолк. Сообщники посмотрели друг другу в глаза:

— Они были не так уж и плохи, — возразил Гурски. — Дрались по-научному.

— Тебе он, конечно, родной брат…

— Но ни одного расквашенного носа! — сокрушался Флэнеген. — Ни капли крови! И это называется тяжеловесы! Анютины глазки, а не тяжеловесы!

— Да какое это имеет значение? — искренне удивился Таверне.

— Кого подключишь к этому делу?

— Караччи.

— Думаешь, он сможет быстро все уладить?

Таверне кивнул в ответ.

— Ну а сделка в Марселе? С ней все в порядке?

— Боюсь, что нет.

Около часу ночи двое неизвестных вскрыли отмычками дверь скромной квартирки в семнадцатом округе Парижа, где проживал инспектор Рене Жалю. Все устроилось быстро и без шума, хозяин даже проснуться не успел. Один из ночных визитеров остался возле двери, другой повернул по коридору направо, где, как ему сказали, находилась спальня, бесшумно приблизился к спящему и, приставив ему к затылку дуло пистолета, выстрелил. Оружие было с глушителем, так что выстрела никто из соседей не слышал.

Утром следующего дня на рассвете на борт «Круа Вальмер» прибыл лоцман. Он поднялся с набережной по специально для него опущенным сходням, пожал руку капитану и они вдвоем пошли на мостик. Команда была полностью готова. Зазвучали привычные приказы, сигналы; с лязганьем и скрипом, растревожившим тихий утренний воздух, судно начало разворачиваться, освобождаясь от всего, что привязывало его к берегу, и становясь носом к горловине бухты. Потом, когда оно было уже у самого выхода в открытое море, к борту подкатил черный катер и лоцман, обменявшись на прощанье рукопожатием с капитаном, спустился по трапу.

— Привет, — бросил на прощание капитан. — Из-за чего вчера суматоха была?

Лоцман пожал плечами: понятия, мол, не имею. Ну, до скорого…

Когда гавань скрылась из виду, «Круа Вальмер» начал набирать скорость. До Хайфы при обычных четырнадцати узлах было четыре дня пути. Среди команды находились двое из военной разведки — их прислал Савари. А среди баллонов с топливом, стоящих в трюме, два были чуть толще и длиннее остальных, и свежая краска на них еще не совсем высохла.

— Ну, если смотреть на все это как на демонстрацию боксерского искусства, — продолжал стоять на своем Гурски, — все это показалось мне довольно интересным. Джо Луиса1 все сильно переоценивают. — Гурски подался вперед со своего маленького откидного сиденья и похлопал приятеля по коленке. — Очень переоценивают.

Глава 29

— Да, — согласился Флэнеген, — точно так, как переоценивают «Тексас». Я видел бой Шмелинга.

Не успел Таверне — он же Александр Жалю — выйти из лифта на третьем этаже своего дома на улице Спонтини, как ему преградили путь двое в штатском, оба — весьма крепкого сложения. Один из них предъявил удостоверение:

— Этот немец уже старик, — заметил Гурски.

— Контрразведка. Вы Александр Жалю, не так ли?

— Да.

— Когда Луис нанес ему удар в живот, — вмешалась в разговор Флора, — он заплакал. Как маленький ребенок. Луис вогнал ему в брюхо руку по запястье. Сама видела, собственными глазами.

— Будьте добры, пройдите с нами. Вас приглашают для беседы.

— Какой еще беседы?

— Он оставил свои прежние сильные ноги в Гамбурге, — объяснил Гурски. — Теперь хватит легкого дуновения ветерка — и он с копыт долой.

— Речь, видимо, пойдет о вашем брате.

— Ты считаешь Луиса легким дуновением? — спросил Флэнеген.

— Что с ним?

— Он весь словно из камня, — определила Флора.

— Не знаю, месье. Нам поручено только доставить вас в управление.

— Очень хотелось бы увидеть Дэмпси в бою с ним. — От этой мысли глаза у Гурски расширились. — Дэмпси — боксер в расцвете сил. Вот где кровь потечет рекой!

Внизу ждала машина. Через двадцать минут Александр Жалю сидел за столом напротив Альфреда Баума и громко возмущался тем, что ему не позволяют связаться с адвокатом.

— Луис превратит этого Дэмпси в котлету. Кого когда-либо побеждал Дэмпси? — поинтересовался Флэнеген.

— Всему свое время, месье, — пытался успокоить его Баум. — Я пока хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Ты только послушай! — В изумлении Гурски толкнул ногой колено Флоры. — Дэмпси! Это же вылитый Манасса Маулер!

— Ни слова от меня не услышите, пока здесь нет моего адвоката.

— Луис — большой мастер бокса, — настаивал на своем Флэнеген. — И он боксирует так, словно бьет бейсбольной битой двумя руками. А ты — Дэмпси! Юджин, ты просто дурак!

Баум внимательно посмотрел на посетителя, его лохматые брови чуть дрогнули, сошлись на переносице, и взгляд внезапно стал острым и холодным, как стальной клинок.

— Ребята! — укоризненно посмотрела на них Флора.

— Вы обвиняетесь в государственной измене, — произнес он. — И счет вам будет предъявлен весьма крупный.

Александр Жалю деланно рассмеялся:

— Дэмпси всегда дрался как пантера. Нанося удары, он танцует, плетет кружева. — Гурски сидя продемонстрировал, как он это делает. Котелок слетел с его маленькой, опрятной головки. — У него в каждом кулаке — разрушительный удар. — Гурски наклонился за своим котелком. — У него сердце раненого льва.

— Ну это уж ни в какие ворота не лезет! Я добропорядочный гражданин, бизнесмен…

— Осмелится выйти на ринг с Джо Луисом — уж ему основательно достанется. — Флэнеген нашел что-то очень смешное в своих словах, просто покатился от хохота, игриво шлепнув Гурски по физиономии — котелок снова слетел у того с головы.

— А ваш брат так не считает.

— Ты, кажется, забавный человек, — сказал Гурски, наклоняясь за котелком. — Очень забавный.

— Мой брат? Но ведь…

— Твой главный недостаток, Юджин, — ответил Флэнеген, — это полное отсутствие чувства юмора.

— Что?

— Вы хотите сказать, что мой брат отзывается обо мне дурно?

— Видишь ли, я смеюсь, только когда смешно. — Гурски отряхивал свой котелок.

— Вот именно. — Наступило молчание, которое прервал Баум: — Дело не выгорело. Ваш брат в тяжелом состоянии, но поговорить с ним мы сумели.

— В толк не возьму, о чем вы. Мой брат — он что, серьезно заболел?

— Разве я не прав! — повернулся Флэнеген к Флоре. — Как ты считаешь, есть у Юджина чувство юмора?

— Вам отлично известно, что сегодня ночью его пытались убить. Но знаете, эти наемные убийцы — и они могут промахнуться. Вам и вашим друзьям следует потребовать с них штраф за неаккуратную работу.

— Безумие какое-то! Ничего не понимаю — кто стрелял в брата? Где он сейчас?

— Юджин — очень серьезный человек, — рассудила Флора.

— В больнице.

— Я требую свидания с ним.

— Пошел к черту! — вырвалось у Гурски.

— Требуете? Не то у вас положение, чтобы требовать.

— Эй, легче на поворотах! — Флэнеген похлопал приятеля по плечу. — Со мной нельзя разговаривать в таком тоне.

— Поднимется грандиозный скандал, вот увидите!

— А-а-а… — протянул Гурски.

— Поднимется — кому ж это не ясно? Только мы народ толстокожий, к скандалам привыкли. Ну так вы готовы ответить на несколько совсем простых вопросов, связанных с покушением на вашего брата?

— Ты не умеешь спорить как настоящий джентльмен! — возмущался Флэнеген. — И это очень тебя портит. Все мальчишки этим грешат.

— Ни на какие вопросы отвечать не собираюсь. В присутствии моего адвоката я, возможно, постараюсь помочь следствию — но только до тех пределов, пока не затронуты мои собственные интересы. Я не позволю инкриминировать мне всякую чепуху.

— А-а-а-а!

— Постарайтесь понять, — голос Баума звучал негромко, но в нем слышалась угроза. — Ваш брат утверждает, будто вы с майором Савари продали иностранцам партию весьма опасного оружия, украденного из арсенала. Он сообщил множество подробностей. Так что положение у вас незавидное.

— Подросток, чей рост меньше пяти футов шести дюймов, вступая в спор, обязательно нервничает, волнуется. Разве я не прав, Флора?

— Это кто нервничает?! — закричал Гурски. — Я просто констатирую факт. Дэмпси вытряхнет все из Луиса, как вытряхивают пыль из ковра. Вот что я хотел сказать.

Лицо Жалю не выдало смятения, но Баум заметил, как побелели суставы его пальцев, — так крепко сжал он ручки кресла.

— Ты слишком шумишь, — заметил Флэнеген, — ну-ка, сбавь тон.

— Я видел их обоих, и того и другого! Своими собственными глазами!

— Мне нечего сказать.

— Ну что, черт подери, ты знаешь о боксе, а? — завелся Флэнеген.

— Думается мне, — Баум сменил угрожающий тон на мягкий, почти мурлыкающий, — что ко всем прочим обвинениям мы смело сможем добавить попытку преднамеренного убийства.

— «О боксе»! — Гурски даже задрожал всем телом от негодования на своем крохотном откидном сиденье. — А ты знаешь много не о боксе, а о драке, когда с пистолетом в руках поджидаешь в конце темной аллеи подвыпивших бродяг.

— Повторяю, мне нечего сказать.

Флэнеген зажал ему рот рукой. Второй схватил его за горло.

— Вот и отлично. Не могу больше тратить время впустую. Сейчас вас отведут в подвал, и если завтра я не буду слишком занят, вернемся к сегодняшнему разговору. А пока мои люди постараются склонить вас к более содержательной беседе.

— Заткнись, Юджин, я требую, чтобы ты заткнулся!

Оставшись один, Баум вызвал Алламбо:

Глаза у Гурски полезли на лоб. Громадная рука не давала ему дышать. Но Флэнеген тут же ослабил хватку и, вздохнув, убрал руку.

— Вот что, Юджин, ты мой лучший друг, но иногда я советую тебе держать язык за зубами.

— Знаешь, трюк с покойным братцем не сработал. Он, конечно, удивился, услышав, что тот жив, и испугался, но язык ему это не развязало.

— Послушайте, — попыталась утихомирить их Флора, — мы ведь едем на вечеринку. А вы сцепились, как две гориллы — большая и маленькая.

— Сколько мы его сможем тут продержать?

Дальше ехали молча. Однако сразу повеселели, когда в «Кафе дикарей» проглотили по два «старомодных» коктейля из виски, горького пива с сахаром и лимонной корочкой. Джаз-банд из колледжа, пятеро музыкантов, наяривал быстрые фокстроты, коктейли разгоняли застоявшуюся кровь, и друзья устроились за одним столиком. Флэнеген дружески похлопал Гурски по голове.

— Несколько дней — так я надеюсь. Надо его непрестанно допрашивать, задавая одни и те же вопросы, — найдется же слабое звено в его броне, хотя в данный момент ничего подобного не вижу.

— Все в порядке, Юджин. Ведь как-никак мы друзья. Мы с тобой товарищи на всю жизнь.

Однако прогноз Баума оказался чересчур оптимистичным. Уже на следующее утро секретарь министра внутренних дел позвонил шефу контрразведки Жоржу Вавру и попросил его зайти. Когда Вавр явился, лицо секретаря изобразило крайнее смущение:

— Ладно, — неохотно пошел на мировую Гурски. — Все же мы на вечеринке.

— Не хотелось бы вмешиваться в ваши дела, — признался он. — Но наш министр получил взбучку от министра обороны по поводу того, что вы задержали Александра Жалю. Он действительно у вас?

Все изрядно пили, как и полагается на вечеринке, а Флора вдруг высказалась:

— Вроде бы да.

— Послушайте, ребята, ну разве не глупо с вашей стороны: вы никогда не встречаетесь для того, чтобы спокойно поговорить, как водится среди друзей.

— Министр обороны требует его немедленного освобождения — на этом настаивает военная разведка. Этот Жалю выполнял какое-то их поручение — так они говорят. Сами знаете, что это за публика, — у них ведь не спросишь, какое задание они ему дали и почему именно ему. Во всяком случае наш пообещал, что Жалю будет отпущен немедленно.

— Все это из-за его несуразного поведения, — обиделся Гурски. — Жуткий разгильдяй, руки как у мясника, только топора не хватает, и потому всегда задирает нос.

— Очень жаль, — сухо произнес Вавр. — Он свидетель и участник серьезнейшего преступления, расследование которого ведется под личным надзором президента республики. Министра следует поставить в известность.

— А что я такого сказал? Что Луис большой мастер бокса, вот и все. — Флэнеген расстегнул воротник рубашки.

— Министр выразил мнение, что этого человека можно пригласить на допрос в любой момент. Он получил гарантии от военной разведки, что тот никуда не убежит.

— Да, это все, что ты сказал! Как будто этого мало!

— Чтобы освободить Жалю при таких подозрениях против него, мне необходимо личное письменное распоряжение министра.

— У Дэмпси сильный удар. И это все. Сильный удар. Ты помнишь, что с ним сделал этот бык из Южной Америки? Этот Фирпо? Дэмпси поднимали на ноги репортеры. Какой из репортеров когда поднимал Джо Луиса на ноги?

— Оно будет.

— Да, что он такого сказал? Что он такого сказал? — повторял обиженный Гурски. — Боже мой!

Баум, выслушав рассказ Вавра, неожиданно рассмеялся:

— Ребята, — принялась умолять их Флора, — все это давно уже в прошлом. Зачем ссориться? Отдохните, повеселитесь!

— Может, оно и к лучшему, здесь от него никакой пользы — молчит, хоть ты его режь. И никакой уверенности, что заговорит. Так пусть себе гуляет, черт с ним. Но вот официальное распоряжение насчет его освобождения в свое время нам пригодится, тут я не сомневаюсь.

— Я тоже.

Флэнеген вертел в руках свой стакан.

— А они ничего там не сказали — как с ним обращаться, когда он отсюда выйдет, как нам себя с ним вести в будущем, а?

Вавр сузил глаза и посмотрел на собеседника с таким выражением, будто ему известно, что у того на уме. Опять какой-нибудь безумный прожект, который он, Вавр, ни в коем случае не одобрит и не поддержит.

— Вон он какой, этот Юджин. Ты ему одно — он тебе другое. Как автомат! Все на свете согласны, что в этом мире не было лучшего боксера, чем Джо, а он лезет со своим Дэмпси.

— Насчет будущего они умолчали, но это вовсе не значит, приятель, что ты волен поступать с ним, как тебе вздумается. Никакой самодеятельности, слышишь?

— Без этого ничего не получится.

— «Все на свете»! — повторил Гурски. — Флэнеген, ты подумай, что ты несешь, — «все на свете»!

— Что ты еще там задумал?

— Послушайте, я хочу потанцевать, — сказала Флора.

— Нам же ясно, что этот тип — опасный преступник, — вдохновенно начал Баум. — Опаснее некуда, правда? Недаром в ход пущены все средства, чтобы его отсюда вызволить — он и для них опасен, для своих соучастников. Но ведь никто всерьез не предполагает, будто мы его отсюда выпустим — и дело с концом. Отпустим, мол, и забудем…

— Сядь! — приказал ей Флэнеген. — Я хочу поговорить со своим другом, Юджином Гурски.

— Продолжай, продолжай — хочу понять, к чему ты ведешь. Я к твоим выкрутасам привык, они на меня не действуют.

— Придерживайся фактов, голых фактов, — сказал ему Гурски. — Больше от тебя ничего не требуется — только факты.

— Устанавливаем за ним слежку. Круглосуточную. Затравим его до такого состояния, что он начнет метаться, вот тут и проколется на чем-нибудь. А тогда уж заберем его снова — и даже высокопоставленные дружки не решатся дважды повторить один и тот же трюк. — Он улыбнулся обезоруживающе. — Вот и весь мой план, что тут такого особенного?

— Человек маленького роста не может ужиться в человеческом обществе, — поведал своей компании за столом Флэнеген. — Он никогда ни с кем не соглашается. Ему место — в железной клетке.

— А когда начнется скандал — ты сам пойдешь к министру обороны объясняться?

— Могу.

— Ну вот, это в твоем духе! — возмутился Гурски. — Если ты не можешь никого убедить силой своей аргументации, в ход идут оскорбления. Ты воспринимаешь любое возражение как личную обиду. Типичная твоя реакция.

На сей раз расхохотался Вавр. Эти двое — старые друзья, давние сослуживцы — отлично понимали друг друга.

— Твой Дэмпси способен продержаться только два раунда, — два, понял? — сказал Флэнеген. — Хватит! Мне все это порядком надоело. Спор окончен. Я хочу выпить.

— Убирайся из моего кабинета, — велел Вавр. — И больше не появляйся со своими дурацкими идеями, слышишь?

— Прежде позволь мне кое-что сказать тебе, — громко перебил его Гурски. — Луис никогда бы…

— Вы, стало быть, ничего не слышали?

— Все, дискуссия окончена!

— И слышать не желаю.

— Кто сказал, что окончена? Помнишь, в Шелби, штат Монтана, когда Дэмпси…

У себя Баум с Алламбо и еще двумя инспекторами до мельчайших подробностей разработали схему наружного наблюдения за Таверне — восемь человек на машинах должны были превратить его жизнь в сущий ад.

— Мне это неинтересно.

— Сразу будет видно, когда он сломается, — сказал Баум. — А произойдет это непременно. Не могут же все наши усилия пропасть даром. Он наверняка попытается сбежать. Куда и на чем, — не знаю. Вот тут бы его не упустить. Поймаем его — это и будет момент истины. Но если он уйдет — тогда держись, ребята. Вылетите отсюда, как пробка из бутылки. В провинцию. В полицию пойдете служить. — Он обвел коллег острым взглядом и добавил, как припечатал: — Мундир напялите.

— Он там победил всех соперников — всех, с кем встречался.

Отпустив инспекторов, Баум задержал Алламбо.

— Мы его конечно выпустим, нашего друга Таверне, но не раньше полуночи. Надо успеть установить на его квартире «жучок», а чтобы его не засекли всякими там электронными штуками, лучше его поместить прямо в телефон. Телефонные разговоры — как раз самое интересное. Кто из техников сейчас свободен?

— Массе. Сделает все в лучшем виде.

— Значит, пусть устроит все сегодня же до полуночи — внуши только ему, насколько дело деликатное.

— Шум будет на весь свет, если это всплывет.

— Ты все правильно понимаешь, — усмехнулся Баум. — Стало быть, пусть не всплывает. Объясни это Массе как следует. Подслушивание организуй тоже как можно лучше, ты это умеешь. Только не поручай его людям в машине, припаркованной у подъезда, где живет Таверне, — он ведь тоже не дурак.

— Используем радиофургон?

— Можно. Пусть стоит где-нибудь за углом, на соседней улице, метрах в двухстах от дома, не ближе.

— Ладно.

— Проследи за этим сам, дружище.

Алламбо вышел, и тут же зазвонил телефон: инспектор, звонивший из Обани, задыхался от возбуждения:

— Этот парень заговорил, шеф! Он такое порассказал!

— Ну?

— Они еще и детонаторы украли.

— Детонаторы? Сколько?

— Двух не хватает. И еще кой-чего.

— Не загадывай загадки, говори быстрей.

— Он клянется, что две боеголовки исчезли, а не одна, как в отчете.

— Верить ему можно?

— Вполне, шеф!