— Да, нынче не грибное лето, — сказал солдат, — нешто постом пойдут, — и прошел мимо.

– Мыша! Мне нужна ровная площадка для развертывания полевого госпиталя. Обрати внимание, что там не должно быть ни снега, ни комаров. И то и другое для Объекта смертельно. Мы прибыли как раз вовремя, и, думаю, сумеем спасти беднягу. Кстати, Боб, найди у меня под сиденьем бланки благодарственных писем и заранее собери подписи всех, кого отыщешь в чуме. Дети и старики тоже пусть участвуют. Пообещай им по результатам подписей разыграть бесплатную кофеварку. Все равно отремонтировать руки не дойдут. Все работают быстро, не теряя ни одной минуты. За дело, команда!

Солдат понял, что тут что-то неладно. Незачем было Ивану Миронову ходить рано утром по казенному лесу. Солдат вернулся и стал шарить по лесу. Около оврага он услыхал лошадиное фырканье и пошел потихоньку к тому месту, откуда слышал. В овраге было притоптано, и был лошадиный помет. Дальше сидел Герасим и ел что-то, а две лошади стояли привязанные у дерева.

Наблюдая за тем, как спецмашина подразделения 000 разравнивает гусеницами площадку для развертывания, я лениво отмахивался от шамана, который, указывая на пыхтящую Милашку, пытался втюхать мне гель для душа:

Солдат побежал в деревню, взял старосту, сотского и двух понятых. Они с трех сторон подошли к тому месту, где был Герасим, и захватили его. Гераська не стал запираться и тотчас же спьяна во всем сознался. Рассказал, как его напоил и подговорил Иван Миронов и как обещался нынче прийти за лошадьми в лес. Мужики оставили лошадей и Герасима в лесу, а сами сделали засаду, выжидая Ивана Миронова. Когда смерклось, послышался свист. Герасим откликнулся. Только Иван Миронов стал спускаться с горы, на него набросились и повели в деревню. Наутро перед Старостиной избой собралась толпа.

– Я гель! Я гель! – предлагал шаман дешевый товар, мельтеша перед лицом бубном. Отчаявшись сбыть неликвид мне, он переключился на завершившего собирать подписи американца.

– Он тут что-то про оленью жратву талдычит, – янкель на наскоки шамана только улыбался и мелко кивал головой, – Говорит, что обеспокоен состоянием какой-то травки.

Ивана Миронова вывели и стали допрашивать. Степан Пелагеюшкин, высокий, сутуловатый, длиннорукий мужик, с орлиным носом и мрачным выражением лица, первый стал допрашивать. Степан был мужик одинокий, отбывший воинскую повинность. Только что отошел от отца и стал справляться, как у него увели лошадь. Проработав год в шахтах, Степан опять справил двух лошадей. Обеих увели.

Нам только наркоманов не хватало.

– Скажи ему, что мы этой гадостью не занимаемся. Нас Родина для других целей привлекла. Милашка! Долго еще?

— Говори, где мои кони, — мрачно глядя то в землю, то в лицо Ивана, заговорил, побледнев от злобы, Степан.

Спецмашина выпустила пар из ядерных топок и сообщила о досрочной готовности площадки.

– Боб, выкатывай из Милашки походный госпиталь. Только не перепутай с походной кухней, знаю я тебя. А я пока ножовку механическую найду. Может пригодиться.

Иван Миронов отперся. Тогда Степан ударил его в лицо и разбил нос, из которого потекла кровь.

Развертывание походного госпиталя занимает у опытного спасателя не более десяти минут. Американцу, конечно, до опытного далеко, поэтому проконтролируем работу эмигранта зорким командирским оком и дельным командирским советом.

— Говори, убью!

Первым делом залить площадку быстротвердеющим гудроном. Затем три слоя дощатого настила. Пятисантиметровый слой хлорки, разумеется. Для дезинфекции. Потом полы из мраморной плитки. И в завершение коврики из гигиенической ваты. С полами закончено.

Иван Миронов молчал, сгибая голову. Степан ударил своей длинной рукой раз, другой. Иван все молчал, только откидывал то туда, то сюда голову.

Стены…..

— Все бей! — закричал староста.

– Боб! Стены ставить не будем. Времени мало. Один навес.

И все стали бить. Иван Миронов молча упал и закричал:

– А столбы по периметру вколачивать? Может, повесить что придется?

— Варвары, черти, бейте насмерть. Не боюсь вас.

Цветы и картины в походном госпитале, это хорошо. Могут поднять настроение умирающего.

Тогда Степан схватил камень из заготовленной сажени и разбил Ивану Миронову голову.

– Добро, – согласился я на столбы, – И не забудь воду подвести.

Навес….

XV

– Боб, пожалуй, навес тоже ни к чему. Милашка говорит, что у него не все сегменты стыкуются. А зачем нам навес без всех сегментов. Навесь пару фонарей и достаточно.

Убийц Ивана Миронова судили. В числе этих убийц был Степан Пелагеюшкин. Его обвинили строже других, потому что все показали, что он камнем разбил голову Ивана Миронова. Степан на суде ничего не таил, объяснил, что, когда у него увели последнюю пару лошадей, он заявил в стану, и следы по цыганам найти можно было, да становой его и на глаза не принял и не искал вовсе.

Боб, смекнув, что командир подразделения 000, то есть непосредственно я, сильно торопится, спешно установил светильник, вкрутил краны и протер все хозяйство марлевыми тампонами с обеззараживающей смазкой. После чего, под моим одобряющим взглядом, выволок из чума кухонный стол и пару табуреток.

Походный госпиталь развернут.

— Что ж нам с таким делать? Разорил нас.

— Почему ж другие не били, а вы? — сказал обвинитель.

– Транспортируем Объект, – приказал я, отпихивая доставшего всю команду шамана в неутоптанный снег, – Милашка, пока мы его спускаем, позаботься о проветривании операционной и о влажной уборке. Нет, Герасима будить пока рано. Привлеки для мытья полов местное население в лице бубенщика. А если будет упираться, наклей на него пару пластырей касторки. И ради бога, объясни коренному населению, что во время операции нам потребуется полная тишина.

— Неправда, все били, мир порешил убить, А я только прикончил. Что ж понапрасну мучить.

Судей поразило в Степане выражение совершенного спокойствия, с которым он рассказывал про свой поступок и про то, как били Ивана Миронова и как он прикончил его.

Объект долго не хотел спускаться к походному госпиталю. Не пролазил в дверные проемы и цеплялся руками за развешенных по стенам чума рога оленей. Бобу пришлось утихомирить Объект, наложив успокоительную повязку на горло. Скорее всего, американец не спал во время лекций в училище спасателей, а добросовестно заполнял конспекты.

Степан действительно не видел ничего страшного в этом убийстве. Ему на службе пришлось расстреливать солдата, и, как тогда, так и при убийстве Ивана Миронова, он не видал ничего страшного. Убили так убили. Нынче его, завтра меня.

Походный госпиталь встретил нас гомоном работы. Милашка, как только ей это удалось, согнала на общественно-полезные работы все население чума. Три сотни народа, от мала, до велика, одевшись в белые халаты из шкур белых медведей мыли, чистили, дезинфицировали и наводили лоск на госпиталь. Руководил работами шаман, отбивая ритм бубном.

Степана приговорили легко, к одному году тюрьмы. Одежу мужицкую с него сняли, положили под номером в цейхгауз, а на него надели арестантский халат и коты.

Степан никогда не имел уважения к начальству, но теперь он вполне убедился, что всё начальство, все господа, все, кроме царя, который один жалел народ и был справедлив, все были разбойники, сосущие кровь из народа. Рассказы ссыльных и каторжных, с которыми он сошелся в тюрьме, подтверждали такой взгляд. Один ссылался в каторгу за то, что обличал начальство в воровстве, другой — за то, что ударил начальника, когда стал занапрасно описывать крестьянское имущество, третий — за то, что подделал ассигнации. Господа, купцы, что ни делали, все им сходило с рук, а мужика-бедняка за все про все посылали в остроги вшей кормить.

– Всем спасибо! – объявил я через громкоговорители Милашки, поправив ухо связь-ушанки, в которую и был вмонтирован микрофон, – Если ваш товарищ выживет, мы непременно сообщим, кто помог ему в трудную минуту не заразиться вредоносными микробами. А теперь попрошу всех удалиться в чум. Окна не открывать, через жалюзи на процесс операции не подглядывать, зеркала занавесить темным. Товарищ шаман, бейте отход.

В остроге посещала его жена. Без него ей и так плохо было, а тут еще сгорела и совсем разорилась, стала с детьми побираться. Бедствия жены еще больше озлобили Степана. Он и в остроге был зол со всеми и раз чуть не зарубил топором кашевара, за что ему был прибавлен год. В этот год он узнал, что жена его померла и что дома его нет больше…

Каждому из скрывающихся в подъезде чума пришлось лично пожать руку и подарить на память авторучку с изображением спецмашины подразделения 000. Иначе коренные массы не хотели покидать территорию.

Когда Степану вышел срок, его позвали в цейхгауз, достали с полочки его одежу, в которой он пришел, и дали ему.

Остался только шаман, который не поддался никаким посулам и героически отбивался от всех попыток запихать его в подъезд.

— Куда же я пойду теперь? — сказал он, одеваясь, каптенармусу.

– Бубен с ним, – махнул я на шамана рукой, – Пусть смотрит. Как бы по обмену опытом. Эй, шаман! Стой на месте. Будешь за санитара? Подай, принеси, вылей, закрой глаза. Понял?

— Известно, домой.

Шаман радостно заулыбался и запрыгал вокруг стола с практически покойником, колотя в бубен.

– Первозданный народ, первозданные нравы, – кивнул я на шамана, – Смотри Боб, какая девственно чистая радость у коренного населения. Никто не бастует и не бузит. В отличие от ваших вигвамцев. У нас марлевые респираторы есть?

— Дома нет. Должно, на дорогу идти надо. Людей грабить.

Ни у Боба, ни у Милашки респираторов не оказалось. Использовали все до единого для заварки кофе. Пришлось закрывать ротовую полость Объекта от вредного дыхания спасателя ухом связь-ушанки. Даже лучше стало, в рот снег не залетает.

— А будешь грабить, опять к нам попадешь.

– Приступаем к операции, – сообщил я команде и танцующему шаману, ища засунутую куда-то ножовку, – Второму номеру включить освещение. Спецмашине переехать чуть южнее и перекрыть доступ в госпиталь снежных зарядов. И вот еще что, Милашка. Настрой датчики жизнедеятельности на Объект. Гудни, если что не так пойдет. Начали.

— Ну, это как придется.

Очистив резиновые перчатки оставленной местным населением тряпкой, я откинул простынь, закрывающее тело Объекта и заглянул в испуганные глаза больного.

И Степан ушел. Направился он все-таки к дому. Больше идти некуда было.

– Ну что, старик, резать будем, или как?

Не доходя до дома, зашел он ночевать в знакомый постоялый двор с кабаком.

Объект странно не отзывался, не желая общаться с прибывшими к нему на помощь спасателями.

– Значит, резать, – рубанул я рукой, – Второй номер! Наркозный пластырь!

Двор держал толстый владимирский мещанин. Он знал Степана. И знал, что попал он в острог но несчастью. И оставил Степана у себя ночевать.

Боб, удерживая от шевеления голову Объекта, залепил умирающему нос и рот наркозным пластырем. Десять секунд, и человек в полной отключке.

Мещанин этот богатый отбил у соседнего мужика жену и жил с ней, как с работницей и женой.

– Обработать место надреза йодом. Или зеленкой? Давай и тем и другим.

Американец вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая, а где оно находится, это место надреза. Я сделал вид, что занимаюсь наточкой зубцов механической пилы. Ведь должна она, в самом деле, когда-нибудь пригодится!

Степан знал все это дело — как обидел мещанин мужика, как эта скверная бабенка ушла от мужа и теперь разъелась и потная сидела за чаем и из милости угостила чаем и Степана. Проезжих никого не было. Степана оставили ночевать на кухне. Матрена убрала все и ушла в горницу. Степан лег на печке, но спать не мог и все трещал по лучинам, которые сохли на печке. Не выходило у него из головы толстое брюхо мещанина, торчавшее из-под пояска ситцевой мытой-перемытой, слинявшей рубахи. Все ему в голову приходило ножом полоснуть это брюхо, сальник выпустить. И бабенке тоже. То он говорил себе: «Ну, черт с ними, уйду завтра», то вспоминал Ивана Миронова и опять думал о брюхе мещанина и белой, потной глотке Матрены. Уж убить, так обоих. Пропел второй петух. Делать, так теперь, а то рассвенет. Нож он приметил с вечера и топор. Он сполз с печи, взял топор и нож и вышел из кухни. Как раз он вышел, и за дверью щелкнула щеколда. Мещанин вышел в двери. Он сделал не так, как хотел. Ножом не пришлось, а он взмахнул топором и рассек голову. Мещанин повалился на притолку и наземь.

Не дождавшись подсказки командира, американец выплеснул ведро на Объект, ополоснув тело больного от пяток до макушки. Настала моя очередь.

Степан вошел в горницу. Матрена вскочила и в одной рубахе стояла у кровати. Степан тем же топором убил и ее.

– Скальпель! Боб, я просил скальпель, а не стамеску. Скальпель это то, чем ты обычно режешь колбасу. Вот, вот. С лазерной насадкой. Батарейки не сели? Перезарядил? Молодец, отмечу в рапорте.

Потом зажег свечу, вынул деньги из конторки и ушел.

Занеся режущий инструмент над Объектом, я некоторое время размышлял, откуда начинать вскрытие. Мое замешательство уловила Милашка.

– Может, Герасима разбудить? – прошептала она.

XVI

– Много твой Герасим понимает в медицине, – пробурчал в ответ я.

В уездном городе в отдалении от других строений жил в своем доме старик, бывший чиновник, пьяница, с двумя дочерьми и зятем. Замужняя дочь тоже пила и вела дурную жизнь, старшая же, вдова Мария Семеновна, сморщенная, худая, пятидесятилетняя женщина, одна только содержала всех: у ней была пенсия в двести пятьдесят рублей. На эти деньги кормилась вся семья. Работала же в доме только одна Мария Семеновна. Она ходила за слабым, пьяным стариком отцом и за ребенком сестры, и готовила и стирала. И, как это всегда бывает, на нее же наваливали все дела, какие нужны были, и ее же все трое и ругали и даже бил зять в пьяном виде. Она все переносила молча и с кротостью, и, тоже как всегда бывает, чем больше у ней было дела, тем больше она успевала делать. Она и бедным помогала, отрезывая от себя, отдавая свои одежды, и помогала ходить за больными.

– Не скажи, командор, – не сдавалась Милашка, – Он на таких штучках собаку съел.

– Герасим собак не любит, – отшутился я, не желая, чтобы мою работу за меня выполнял третий номер. Разбудишь его, если больной в себя приходить откажется. А пока, пусть отдыхает.

Работал раз у Марии Семеновны хромой, безногий портной деревенский. Перешивал он поддевку старику и покрывал сукном полушубок для Марии Семеновны — зимой на базар ходить.

Хромой портной был человек умный и наблюдательный, по своей должности много видавший разных людей и, вследствие своей хромоты, всегда сидевший и потому расположенный думать. Прожив у Марии Семеновны неделю, не мог надивиться на ее жизнь. Один раз она пришла к нему в кухню, где он шил, застирать полотенцы и разговорилась с ним об его житье, как брат его обижал и как он отделился от него.

Мозг и заложенные в него знания, продолжали активно искать место надреза. Глубоко задумавшись, я сопоставил несколько фактов и пришел к следующему выводу.

— Думал — лучше будет, а все то же, нужда.

Аппендицит! «Ап» – сидеть, стоять, лежать. В цирке видел. Значит, тазобедренная область. «Пен» – похоже на одно нехорошее слово, которое в искаженном варианте на шлакоблочных заборах пишут. Ди – четвертая буква в алфавите американца. «Ци» – что-то такое китайское, связанное с энергией. \"Т\" – точка.

— Лучше не менять, а как живешь, так и живи, — сказала Мария Семеновна.

Следовательно, точка нахождения искомого аппендицита должна находится примерно в четырех сантиметрах от энергетического седалища нехорошего слова.

— Да я и то на тебя, Мария Семеновна, дивлюсь, как ты все одна да одна во все концы на людей хлопочешь. А от них добра, я вижу, мало.

Коротко замахнувшись, я всадил скальпель в живот Объекта.

Мария Семеновна ничего не сказала.

Так. Что там у нас внутри? У-у-у! Какая гадость. И ничего знакомого.

— Должно, ты по книгам дошла, что награда за это будет на том свете.

– Боб, поставь под стол тазик. Мы теряем много крови. Что значит, тазика нет? Отбери у шамана бубен. Пусть без инструмента прыгает.

— Про это нам неизвестно, — сказала Мария Семеновна, — а только жить так лучше.

— А в книгах это есть?

Теперь самое главное, найти то, что не нужно больному. Какой-нибудь лишний кусочек кишки или мышцы. Может быть вот этот? Как-то странно данный кусок дергается. Тук-тук. Тук-тук. Места мало занимает, а беспокойный. Или, например вот этот шматок? От которого даже через защитную повязку никотином разит? Ха!

— И в книгах есть, — сказала она и прочла ему нагорную проповедь из Евангелия. Портной задумался, И когда рассчитался и пошел к себе, все думал о том, что видел у Марии Семеновны и что она сказала и прочла ему.

– Боб, вынь изо рта Объекта трубку. Спасибо.

Поковырявшись еще с десяток минут, я все-таки отыскал парочку, на мой взгляд, совершенно не нужных кусков. Один синий, другой красный. И весь вопрос был в том, какой из них отрезать. Решить столь важный для Объекта вопрос самостоятельно я не мог. Поэтому, с молчаливого согласия Боба, который всю операцию удерживал шамана на безопасном расстоянии от Объекта, я обратился к скрытым резервам:

XVII

– Милашка. Буди Герасима. Да не торопи его. Он спросонья цвета путает.

Петр Николаич изменился к народу, и народ изменился к нему. Не прошло и года, как они срубили двадцать семь дубов и сожгли незастрахованную ригу и гумно. Петр Николаич решил, что жить с здешним народом нельзя.

Через час из бокового люка спецмашины с закрытыми глазами высунулось небритое, но не потерявшее одухотворенности лицо третьего номера.

– Мм.

В это же время Ливенцовы искали управляющего на свои именья, и предводитель рекомендовал Петра Николаича, как лучшего хозяина в уезде. Именья ливенцовские, огромные, не давали ничего дохода, и крестьяне пользовались всем. Петр Николаич взялся привести всё в порядок и, отдав свое имение в аренду, переехал с женой в дальнюю поволжскую губернию.

– Доклад принят, третий номер. Вы как раз вовремя. У нас критическая ситуация. Три бубна крови, приходящий в себя, местами надрезанный, больной и два аппендицита. Красный и синий. Гера, помощи ждать неоткуда. Тебе какой цвет больше нравится, синенький, или красненький?

Петр Николаич и всегда любил порядок и законность, а теперь тем более не мог допустить того, чтобы этот дикий, грубый народ мог бы, противно закону, завладеть не принадлежащей им собственностью. Он был рад случаю поучить их и строго взялся за дело. Одного крестьянина он за покражу леса засудил в острог, другого собственноручно избил за то, что тот не свернул с дороги и не снял шапку. О лугах, про которые шел спор и крестьяне считали своими, Петр Николаич объявил крестьянам, что если они выпустят на них скотину, то он заарестует ее.

– Мм, – не совсем уверенно ответил третий номер и ткнул из люка пальцем в сторону больного. После чего исчез из поля зрения. Отдыхать пошел.

Пришла весна, и крестьяне, как они делали это в прежние года, выпустили скотину на барские луга. Петр Николаич собрал всех работников и велел загнать скотину на барский двор. Мужики были на пахоте, и потому работники, несмотря на крики баб, загнали скотину. Вернувшись с работы, мужики, собравшись, пришли на барский двор требовать скотину. Петр Николаич вышел к ним с ружьем за плечами (он только что вернулся с объезда) и объявил им, что скотину он отдаст не иначе, как по уплате пятидесяти копеек с рогатой и десяти с овцы. Мужики стали кричать, что луга ихние, что их и отцы и деды ими владели и что нет таких нравов забирать чужую скотину.

– А мне тоже больше нравится синий, – заметил Боб.

– В общем-то, я не против данного цвета, – покусывая губы, согласился я, – А что по этому поводу думает товарищ шаман?

— Отдай скотину, не то худо будет, — сказал один старик, наступая на Петра Николаича.

Шаман ничего не думал, а бился в истерике, переживая за состояние Объекта.

– Значит…, – подвел я черту, – Значит, общим и единогласным голосованием останавливаемся на синем куске. Это даже символично. Синий иней на Объекте, синий иней на проводах. Даже небо стало темно-синим.

— Что худо будет? — весь бледный, подступая к старику, закричал Петр Николаич.

Скальпель, с кусками колбасы, оставшейся от трапезы Боба, нежно перерезал единогласно выбранный синий аппендицит. Объект даже не вздрогнул. Вот что значит хорошая анестезия и качественная работа.

— От греха отдай. Шаромыжник.

– Второй номер! А где у нас мусорная корзина? Не приготовили? Тогда выливай кровь и кинь в бубен вот эту гадость. Больной! Больно-ой! Вам какими нитками зашивать? Черными, или белыми?

— Что? — крикнул Петр Николаич и ударил в лицо старика.

– Командор! Командор! – неожиданно взревела Милашка, – Там… Срочно… Директор….

— Ты драться не смеешь. Ребята, бери силом скотину. Толпа надвинулась. Петр Николаич хотел уйти, но его не пускали. Он стал пробиваться. Ружье выстрелило и убило одного из крестьян. Сделалась крутая свалка. Петра Николаича смяли. И через пять минут изуродованное тело его стащили в овраг.

Вечно он не вовремя.

Над убийцами назначили военный суд, и двоих приговорили к повешению.

– Сергеев от операционного стола слушает!

XVIII

– Сергеев…, – что-то больно у Директора голос елейный. Наверняка очередная гадость для команды, – Тут такое дело, Сергеев….

В селе, из которого был портной, пять богатых крестьян снимали у помещика за тысячу сто рублей сто пять десятин пахотной, черной, как деготь, жирной земли и раздавали ее мужичкам же, кому по восемнадцати, кому по пятнадцати рублей. Ни одна земля не шла ниже двенадцати. Так что барыш был хороший. Сами покупщики брали себе по пяти десятин, и земля эта приходилась им даром. Умер у этих мужиков товарищ, и предложили они хромому портному идти к ним в товарищи.

– Да не мнитесь вы, товарищ Директор. Режьте правду, какой бы горькой она ни была. Спецмашина номер тринадцать и ее команда готова выслушать любые новости

Когда стали наемщики делить землю, портной не стал пить водку, и, когда речь зашла о том, кому сколько земли дать, портной сказал, что обложить всех надо поровну, что не надо брать лишнего с наемщиков, а сколько придется.

– Дело такое….. Ты уж извини, майор.…По уточненным данным, вашему подразделению не нужно ничего вырезать. Требуется всего лишь вывезти труп на Большую Землю для последующего захоронения. Неправильная расшифровка голубиной почты. Вы слышите меня, майор Сергеев? Майор Сергеев!

— Как так?

Шаман, бившийся до этого в истерике, заулыбался во все щеки и, подскочив к Объекту, стал душить себя руками. Очевидно, данное проявление чувств говорило о полном согласии со словами Директора.

— Да али мы нехристи. Ведь это хорошо господам, а мы хрестьяне. По-божьему надо. Такой закон Христов.

— Где же закон такой?

Сорвав с головы связь-ушанку и сунув ее в руки обалдевшего Боба, я склонился над покойником и, стиснув зубы, прошептал:

— А в книге, в Евангелии. Вот приходи воскресенье, я почитаю и потолкуем.

– Какими нитками зашивать, гад!!!

И [в] воскресенье пришли не все, но трое к портному, и стал он им читать.

Объект, по счастливому стечению оказавшийся не больным, а как бы уже трупом, дернул уголками губ и чуть слышно прошептал:

Прочел пять глав Матвея, стали толковать. Все слушали, но принял только один Иван Чуев. И так принял, что стал во всем жить по-божьему. И в семье его так жить стали. От земли лишней отказался, только свою долю взял.

– Синими…..

И стали к портному и к Ивану ходить, и стали понимать, и поняли, и бросили курить, пить, ругаться скверными словами, стали друг другу помогать. И перестали ходить в церковь и снесли попу иконы. И стало таких дворов семнадцать. Всех шестьдесят пять душ. И испугался священник и донес архиерею. Архиерей подумал, как быть, и решил послать в село архимандрита Мисаила, бывшего законоучителем в гимназии.

– Команда! Работаем! – гаркнул я, – Милашка, срочно сюда Герасима. В любом состоянии. Но, со швейной машинкой.



XIX



Архиерей посадил Мисаила с собой и стал говорить о том, какие новости проявились в его епархии.



— Все от слабости духовной и от невежества. Ты человек ученый. Я на тебя надеюсь. Поезжай, созови и при народе разъясни.

Эпизод 7.

– Тринадцатую машину вызывает диспетчер.

– Тринадцатая машина слушает.

– Тринадцатая машина готова к работе?

– Тринадцатая машина готова к работе.

Несколько секунд тишины.

– Ребята. У вас все нормально?

Второй номер поворачивается в мою сторону.

– Командир, у нас все нормально?

– Милашка, Герасим спит? Как суслик? Значит, все нормально.

– Диспетчерская. У тринадцатой машины все нормально.

– Ни пожаров главного двигателя, ни проколов колес, ни заблудших старушек? И американец есть не хочет?

– Вроде нет, – прислушивается к тихому урчанию в желудке Боб. – Сытый я.

– Да? Ну, ладно. Все же вы после смены к психологу зайдите. Хорошо? Странные вы какие-то сегодня. А по вызову сможете выехать?

– А что нам мешает? Хоть сейчас.

– Тогда пересылаю координаты и подробности. Вы, ребята, все-таки сходите к психологу.

– Сходим, сходим. Конец связи.

Боб отключил канал. Милашка приняла координаты. Герасим перевернулся на другой бок.

– Мыша! Что нам сегодня подкинули? – я оторвался от ознакомительного пролистывания ежедневной утренней газеты «Вечерние новости».

– Вызов с Литейного переулка. Дом такой-то. В скоростном лифте застряли тринадцать человек. Звонок о помощи поступил пятьдесят две секунды назад.

– Направление Литейный переулок. Скорость выше средней. Знаки оповещения обычные. Гудок и цветные гирлянды по бортам. Вперед!

Спецмашина подразделения 000, значащаяся в списках под номером тринадцать, неторопливо вырулила с территории парка Труда и Отдыха и, пропустив колонну мусоровозов, не спеша, обгоняя транспорт четных налогоплательщиков, покатила по направлению к Литейному переулку.

– Стоп! – срываюсь я с места и пытаюсь дотянуться до панели связи.

Милашка от неожиданности тормозит всеми гусеницами и колесами, оставляя на пластике проспекта две широкие канавы глубиной до двух метров.

Второй номер, утыкается лицом в ветровое стекло, оставляя на нем отпечатки не обтертых от мороженого губ.

— Если владыка благословит, буду стараться, — сказал отец Мисаил. Он был рад этому поручению. Все, где он мог показать, что он верит, радовало его. А обращая других, он сильнее всего убеждал себя, что он верит.

В спальном отсеке слышатся кратковременные глухие удары. Видать, Герасим забрался спать на третью полку.

— Постарайся, очень я страдаю за свою паству, — сказал архиерей, неторопливо принимая белыми, пухлыми руками стакан чая, который подавал ему служка.

– Стоп, – повторяю я команду, – Срочно вызвать диспетчерскую.

— Что ж одно варенье, принеси другого, — обратился он к служке. — Очень, очень мне больно, — продолжая он речь к Мисаилу.

Милашка судорожно настраивается на волну Службы и, соединившись, моргает зелеными лампочками.

– Слушает диспетчерская.

Мисаил был рад себя заявить. Но, как человек небогатый, попросил денег на расходы поездки и, опасаясь противодействия грубого народа, попросил еще распоряжения губернатора о том, чтобы местная полиция в случае надобности оказывала ему содействие.

– Пока что майор Сергеев это. Тринадцатая машина.

Архиерей все устроил ему, и Мисаил, собравши с помощью своего служки и кухарки погребец и провизию, которою нужно было запастись, отправляясь в глухое место, поехал к месту назначения. Отправляясь в эту командировку, Мисаил испытывал приятное чувство сознания важности своего служения и притом прекращения всяких сомнений в своей вере, а напротив, совершенную уверенность в истинности ее.

– Узнали, Сергеев. Долго работать до пенсии будете.

– Я по поводу вызова….

Мысли его были направлены не на сущность веры, — она признавалась аксиомой, — а на опровержение тех возражений, которые делались по отношению ее внешних форм.

– Уточненных данных не поступало.

– К черту данные. Я не об этом. Вы куда нас посылаете? Лифтерами работать? А они чем занимаются? Мы спасатели, или мальчики на побегушках? Директор в курсе?

XX

– Отвечаю по порядку заданных вопросов, майор Сергеев. Вас посылают извлечь из застрявшего лифта тринадцать человек. У лифтеров сегодня день профилактики. Им только что наклеили противоспидывые пластыри. Вы спасатели, а не мальчики на побегушках. Директор Службы сидит рядом и пьет чай с печенюхами. Передать ему микрофон?

– Не стоит, – обида накатывает, словно морской прибой на раскаленную лаву, – У нас тут, кстати, пожар в главном двигателе.

Священник села и попадья приняли Мисаила с большим почетом и на другой день его приезда собрали народ в церкви. Мисаил в новой шелковой рясе, с крестом наперсным и расчесанными волосами, вошел на амвон, рядом с ним стал священник, поодаль дьячки, певчие, а у боковых дверей полицейские. Пришли и сектанты — в засаленных, корявых полушубках.

– Не сочиняйте, Сергеев. Датчики показывают, что у вас стабильное состояние.

После молебна Мисаил прочел проповедь, увещевая отпадших вернуться в лоно матери церкви, угрожая муками ада и обещая полное прощение покаявшимся.

– Колеса. Все. Разом.

Сектанты молчали. Когда их стали спрашивать, они отвечали.

– По теории вероятности такое возможно только раз в тысячу лет. А последний раз все колеса на вашей спецмашине спускали на прошлой неделе.

– А старух кто будет через трассы переводить? – срываюсь я в крик.

На вопрос о том, почему они отпали, они отвечали, что в церкви почитают деревянных и рукотворенных богов и что в писании не только не показано это, но в пророчествах показано обратное. Когда Мисаил спросил Чуева, правда ли то, что они святые иконы называют досками, Чуев отвечал: «Да ты переверни, какую хочешь, икону, сам увидишь». Когда их спросили, почему они не признают священство, они отвечали, что в писании сказано: «Даром получили, даром и давайте», а попы только за деньги свою благодать раздают. На все попытки Мисаила опереться на Священное писание портной и Иван спокойно, но твердо возражали, указывая на писание, которое они твердо знали. Мисаил рассердился, пригрозил властью мирской. На это сектанты сказали, что сказано: «Меня гнали — и вас будут гнать».

Диспетчерская невозмутима.

– Все учтенные, как вы изволили высказаться, старухи, сегодня сидят дома и ждут доставки пенсии. Кстати, майор Сергеев, Директор интересуется, ваш экипаж не хочет заняться развозом пенсионных вкладов?

Кончилось ничем, и все бы прошло хорошо, но на другой день у обедни Мисаил сказал проповедь о зловредности совратителей, о том, что они достойны всякой кары, и в народе, выходившем из церкви, стали поговаривать о том, что стоило бы проучить безбожников, чтобы они не смущали народ. И в этот день, в то время как Мисаил закусывал семгой и сигом с благочинным и приехавшим из города инспектором, в селе сделалась свалка. Православные столпились у избы Чуева и ожидали их выхода, чтобы избить их. Сектантов было человек двадцать мужчин и женщин. Проповедь Мисаила и теперь сборище православных и их угрожающие речи вызвали в сектантах злое чувство, которого не было прежде. Завечерело, пора было бабам коров доить, а православные все стояли и ждали и вышедшего было малого побили и загнала опять в избу. Толковали, что делать, и не соглашались.

– Мой экипаж, дорогая диспетчерская, едет вызволять тринадцать человек, которые застряли в скоростном лифте на Литейном проезде! Конец связи!

Портной говорил: терпеть надо и не обороняться. Чуев же говорил, что если так терпеть, они всех перебьют, и, захватив кочергу, вышел на улицу. Православные бросились на него.

Тумблер с треском отваливается от панели связи, и Милашка осуждающе подмаргивает красной лампочкой.

— Ну-ка, по закону Моисея, — крикнул он и стал бить православных и вышиб одному глаз, остальные выскочили из избы и вернулись по домам.

– Извини, не сдержался, – психую я, и падаю в кресло водителя, – Нет! Вы слышали, как она со мной нагло разговаривала? Ей же плевать на наши внутренние проблемы. Ей неинтересно, что мы целыми днями колеса меняем. Пенсию развозить!? Может нам еще санитарами на полставки устроиться в дом Малютки? Спа-са-те-ли!!!

Чуева судили и за совращение и за богохульство приговорили к ссылке.

Отцу же Мисаилу дали награду и сделали архимандритом.

– Я есть захотел, – наконец-то подал умные признаки жизни второй номер, – Очень захотел!

XXI

Милашка с глухим треском вовремя опускает предохранительную сетку, разделяющую правую и левую сторону кабины. Я пытаюсь дотянуться сквозь крупную ячейку сетки до американца, который спешно закидывает личные вещи в рюкзак.

Два года тому назад из земли Войска Донского приехала в Петербург на курсы здоровая, восточного типа, красивая девушка Турчанинова. Девушка эта встретилась в Петербурге с студентом Тюриным, сыном земского начальника Симбирской губернии, и полюбила его, но полюбила она не обыкновенной женской любовью с желанием стать его женой и матерью его детей, а товарищеской любовью, питавшейся преимущественно одинаковым возмущением и ненавистью не только к существующему строю, но и к людям, бывшим его представителями, и сознанием своего умственного, образовательного и нравственного превосходства над ними.

– Куда, американская мечта? Сбежать захотел? Мы тебя где угодно найдем. Хоть на краю света, хоть дальше, в твоей Америке. Не выпускать!

Она была способна учиться и легко запоминала лекции и сдавала экзамены и, кроме того, поглощала новейшие книги в огромном количестве. Она была уверена, что и призвание ее не в том, чтобы рожать и воспитывать детей, — она даже с гадливостью и презрением смотрела на такое призвание, — а в том, чтобы разрушить существующий строй, сковывающий лучшие силы народа, и указать людям тот новый путь жизни, который ей указывался европейскими новейшими писателями. Полная, белая, румяная, красивая, с блестящими черными глазами и большой черной косой, она вызывала в мужчинах чувства, которых она не хотела, да и не могла разделять, — так она была вся поглощена своей агитационной, разговорной деятельностью. Но ей все-таки было приятно, что она вызывала эти чувства, и потому она хоть и не наряжалась, не пренебрегала своей наружностью. Ей приятно было, что она нравится, а на деле может показать, как она презирает то, что так ценится другими женщинами. В своих взглядах на средства борьбы с существующим порядком она шла дальше большинства своих товарищей и своего друга Тюрина и допускала, что в борьбе хороши и могут быть употребляемы все средства, до убийства включительно. А между тем эта самая революционерка Катя Турчанинова была в душе очень добрая и самоотверженная женщина, всегда непосредственно предпочитавшая чужую выгоду, удовольствие, благосостояние своей выгоде, удовольствию, благосостоянию и всегда истинно радовавшаяся возможности сделать кому-нибудь — ребенку, старику, животному — приятное.

Милашке ничего не остается, как выполнить приказ командира. Двери заблокированы, стекла подняты, Боб мечется в поисках выхода.

– Ы-ых! – усилием воли я выпускаю из себя дух злого командира. Устал я. Стал невыдержанным. Грубым стал. Если дела так и дальше пойдут, то спишут раньше времени, – Ы-ыы-ых!

Лето Турчанинова проводила в приволжском уездном городе, у товарки своей, сельской учительницы. В этом же уезде у отца жил и Тюрин. Все трое, вместе с уездным врачом, часто видались, обменивались книгами, спорили и возмущались. Именье Тюриных было рядом с тем именьем Ливенцовых, куда управляющим поступил Петр Николаич. Как скоро приехал Петр Николаич и взялся за порядки, молодой Тюрин, видя в ливенцовских крестьянах самостоятельный дух и твердое намерение отстаивать свои права, заинтересовался ими и часто ходил в село и разговаривал с крестьянами, развивая среди них теорию социализма вообще и в частности национализации земли.

Милашка чувствует, что угроза конфликта миновала и неторопливо поднимает сетку. Я подхожу к сжавшему губы Бобу и предлагаю:

Когда случилось убийство Петра Николаича и наехал суд, кружок революционеров уездного города имел сильный повод для возмущения судом и смело высказывал его. То, что Тюрин ходил в село и говорил с крестьянами, было выяснено в суде. У Тюрина сделали обыск, нашли несколько революционных брошюр, и студента арестовали и свезли в Петербург.

– Выбирай, второй номер. Одно из двух. Или ты без нас, или три щелбана.

Турчанинова уехала за ним и пошла в тюрьму для свидания, но ее не пустили в обыкновенный день, а допустили только в день общих свиданий, где она виделась с Тюриным через две решетки. Свидание это еще усилило ее возмущение. Довело же до крайнего предела ее возмущение ее объяснение с красавцем жандармским офицером, который, очевидно, готов был на снисхождение в случае ее принятия его предложений. Это довело ее до последней степени негодования и злобы против всех начальствующих лиц. Она пошла к начальнику полиции жаловаться. Начальник полиции сказал ей то же, что говорил и жандарм, что они ничего не могут, что на это есть распоряжение министра. Она подала докладную записку министру, прося свидания; ей отказали. Тогда она решилась на отчаянный поступок и купила револьвер.

Американец выторговывает два щелбана и стоически переносит один удар по лбу. После чего мы жмем друг другу руки и расходимся по своим местам. После такой встряски янкель вряд ли вспомнит о пище ранее, чем через два часа.

XXII

– Далеко до Литейного? – ровное дыхание и карвалольного пластыря быстро возвращают тело в недавнее рабочее состояние.

– Подъезжаем, командор.

Министр принимал в свой обыкновенный час. Он обошел трех просителей, принял губернатора и подошел к черноглазой, красивой, молодой женщине в черном, стоявшей с бумагой в левой руке. Ласково-похотливый огонек загорелся в глазах министра при виде красивой просительницы, но, вспомнив свое положение, министр сделал серьезное лицо.

Милашка сворачивает с проспекта, и, чуть слышно грохоча гусеницами, останавливается у подъезда.

— Что вам угодно? — сказал он, подойдя к ней.

Сверяю номера. Все правильно. Дом такой-то.

Она, не отвечая, быстро вынула из-под пелеринки руку с револьвером и, уставив его в грудь министра, выстрелила, но промахнулась.

– Выгружаемся. Форма одежды произвольная. Второму номеру оставить в кабине продуктовую сумку. Спецмашине выключить сирену и потушить гирлянды. Незачем привлекать внимание добропорядочных граждан.

Министр хотел схватить ее руку, она отшатнулась и выстрелила другой раз. Министр бросился бежать. Ее схватили. Она дрожала и не могла говорить. И вдруг расхохоталась истерически. Министр не был даже ранен.

Но добропорядочные граждане уже разбужены и выглядывают из окон. Некоторые позевывают, а некоторые пьют утрений кофе.

Это была Турчанинова. Ее посадили в дом предварительного заключения. Министр же, получив поздравления и соболезнования от самых высокопоставленных лиц и даже самого государя, назначил комиссию исследования того заговора, последствием которого было это покушение.

– Интересно, а который сейчас час? – смущенный слишком большим количеством зевков, спрашивает американец.

– Четыре утра, – отвечаю я, хмуря брови. Как и янкеля, меня тоже охватило смущение. Но не по поводу большого количества разбуженных жильцов. Добропорядочные граждане никогда не имеют ничего против приезда подразделения 000. Еще со школьной скамьи они знают, что рано или поздно, но и в их тихий дворик ворвется, гудя гудками, колеся колесами и сиреня сиренами, спецмашина подразделения 000. Даже больше скажу. Уверен, что сейчас из домов набежит детвора, которая станет требовать заказанные на Новый Год подарки. У Милашки в грузовом отсеке до сих пор лежат три мешка писем с невыполненными заказами. Они даже про нас, про спасателей стишок нескладный сочинили:

Заговора, разумеется, никакого не было; но чины тайной и явной полиции старательно принялись за разыскивание всех нитей несуществовавшего заговора и добросовестно заслуживали свое жалованье и содержание: вставая рано утром, в темноте, делали обыск за обыском, переписывали бумаги, книги, читали дневники, частные письма, делали из них на прекрасной бумаге прекрасным почерком экстракты и много раз допрашивали Турчанинову и делали ей очные ставки, желая выведать у нее имена ее сообщников.

Здравствуй дедушка спасатель,

Министр был по душе добрый человек и очень жалел эту здоровую, красивую казачку, но он говорил себе, что на нем лежат тяжелые государственные обязанности, которые он исполняет, как они ни трудны ему. И когда его бывший товарищ, камергер, знакомый Тюриных, встретился с ним на придворном бале и стал просить его за Тюрина и Турчанинову, министр пожал плечами, так что сморщилась красная лента на белом жилете, и сказал:

Комбнезон из ваты.

Ты подарки нам привез?

— Je ne demanderais pas mieux que de lâcher cette pauvre fillette, mais vous savez — le devoir[21].

Кирки и лопаты.

А Турчанинова между тем сидела в доме предварительного заключения и иногда спокойно перестукивалась с товарищами и читала книги, которые ей давали, иногда же вдруг впадала в отчаяние и бешенство, билась о стены, визжала и хохотала.

Так о чем я? Да! О смущении. Меня в данную минуту смущает факт того, что посреди ночи тринадцать человек оказались застрявшими в лифте. Это подозрительно. Двое, четверо, это куда ни шло. Частенько случается. Но нечестное число, такое на моей памяти впервые.

XXIII

– Боб. Свяжись с десантной бригадой. Пусть будут наготове. Может понадобиться их помощь.

Получила раз Мария Семеновна в казначействе свою пенсию и, возвращаясь назад, встретила знакомого учителя.

– Думаешь, что-то серьезное?

— Что, Мария Семеновна, казну получили? — прокричал он ей с другой стороны улицы.

– Эх, Боб, Боб. У нас в России несерьезных дел не бывает. Каждый считает, что его вопрос важнее всего, что его очередь впереди всех, и что каждый начальник прав по-своему. Ясно выражаюсь?

— Получила, — ответила Мария Семеновна, — только дыры заткнуть.

Боб попытался осмыслить мудреное русское размышление, и ничего не осмыслил. Не то дошкольное воспитание. Но согласился, понимая душой, что с начальством иногда просто необходимо соглашаться.

— Ну, денег много, и дыры заткнете, останется, — сказал учитель и, прощаясь, прошел.

— Прощайте, — сказала Мария Семеновна и, глядя на учителя, совсем столкнулась с высоким человеком с очень длинными руками и строгим лицом.

– А раз ясно, то вытаскивай-ка, мой американский напарник, из грузового отсека ящик с инструментами. Да сам не пыжься. Погрузчиком воспользуйся. Милашка давно обещала его починить. Еще не починила? Ну…. Тогда, выходит, пыжься.

Но, подходя к дому, она удивилась, увидав опять этого же длиннорукого человека. Увидав, как она вошла в дом, он постоял, повернулся и ушел.

Не желая больше пререкаться с янкелем, я отвернулся и направился к подъезду, где в это ранее теплое утро сидел зеленый патруль в составе восьми бабушек, пяти дедушек и трех неопределенного возраста граждан, которые спали рядом в палисаднике, и по которым ползала большая черная муха.

Марии Семеновне стало сначала жутко, потом грустно. Но когда она вошла в дом и раздала гостинцы и старику и маленькому золотушному племяннику Феде и приласкала визжавшую от радости Трезорку, ей опять стало хорошо, и она, отдав деньги отцу, взялась за работу, которая никогда не переводилась у ней.

Человек, с которым она столкнулась, был Степан.

Мое приближение вызвало в зеленом патруле возникновение трех вопросов. Кто такой, зачем пожаловал и давно ли я вышел из запоя? Восемьдесят процентов зеленого патруля считало, что я приехал на импортной машине к прости… тучхе.. (простите, насморк) Люське. Десять процентов, что я почтальон с пенсией. Десять, что я даже и не выходил из запоя. И одна тысячная процента в виде черной мухи была твердо убеждена, что она воздержалась от лишних размышлений.

Из постоялого двора, где Степан убил дворника, он не пошел в город. И удивительное дело, воспоминание об убийстве дворника не только не было ему неприятно, но он по нескольку раз в день вспоминал его. Ему было приятно думать, что он может сделать это так чисто и ловко, что никто не узнает и не помешает это делать и дальше и над другими. Сидя в трактире за чаем и водкой, он приглядывался к людям все с той же стороны: как можно убить их. Ночевать он зашел к земляку, ломовому извозчику. Извозчика дома не было. Он сказал, что подождет, и сидел, разговаривая с бабой. Потом, когда она повернулась к печи, ему пришло в голову убить ее. Он удивился, покачал на себя головой, потом достал из голенища нож и, повалив ее, перерезал ей горло. Дети стали кричать, он убил и их и ушел, не ночуя, из города. За городом, в деревне, он вошел в трактир и там выспался.

На другой день он пришел опять в уездный город и на улице слышал разговор Марии Семеновны с учителем. Ее взгляд испугал его, но все-таки он решил забраться в ее дом и взять те деньги, которые она получила. Ночью он взломал замок и вошел в горницу. Первая услыхала его меньшая, замужняя дочь. Она закричала. Степан тотчас же зарезал ее. Зять проснулся и сцепился с ним. Он ухватил Степана за горло и долго боролся с ним, но Степан был сильнее. И, покончив с зятем, Степан, взволнованный, возбужденный борьбой, пошел за перегородку. За перегородкой лежала в постели Мария Семеновна и, поднявшись, смотрела на Степана испуганными, кроткими глазами и крестилась. Взгляд ее опять испугал Степана, Он опустил глаза.

Выстроив всех присутствующих в одну шеренгу по росту, а тех, кто не мог стоять, уложив по ранжиру, я кратко и доходчиво изложил населению цель приезда. И попросил членов зеленого патруля обойти каждую из трех тысяч квартир злополучного подъезда дома номер такой-то, дабы предупредить жильцов, что им не стоит дожидаться, когда наша команда отремонтирует лифт, а выходить на работу пораньше. Особенно жильцам верхних этажей.

— Где деньги? — сказал он, не поднимая глаз. Она молчала.

— Где деньги? — сказал Степан, показывая ей нож.

– А тех, кто не желает топать ногами, попрошу воспользоваться парашютами, но с другой стороны дома. И рекомендую, дорогие мои пенсионеры, начать обход именно с верхних этажей.