— В последний раз он мне сказал, — припоминал Энтони, — что работать будет так, чтоб забыть, что работать вообще не стоит.

Мюриэл быстро ухватилась за эти слова.

— Вот и тебе нужно сделать то же самое, — торжествующе заявила она. — Я конечно далека от мысли, что кто-то захочет работать даром. Но тебе хоть будет чем заняться. Кстати, чем вы вообще тут занимаетесь? Никто уже сто лет не видел вас ни в «Монмартре»… вообще нигде. Вы что, экономите?

Глория презрительно усмехнулась, взглянув краем глаза на Энтони.

— Н-ну, — осведомился он, — и чему ты смеешься?

— Ты прекрасно знаешь, — ответила она ледяным тоном.

— Этот ящик виски?

— Да, — она обернулась к Мюриэл, — он вчера заплатил семьдесят пять долларов за ящик виски.

— И что в этом такого? Это все равно дешевле, чем покупать бутылками. И не надо притворяться, что тебе не хочется иногда выпить.

— Но я, по крайней мере, днем не пью.

— Какая высокая добродетель! — вскричал он с каким-то вялым гневом и вскочил на ноги. — Но позволь тебе заметить, что я, в конце концов, не позволю ежеминутно тыкать этой выпивкой мне в глаза!

— Но это же правда.

— Нет, неправда! И мне надоело, что всякий раз ты стараешься обсудить это при посторонних людях! — Он уже взвинтил себя до такого состояния, что руки и плечи у него заметно дрожали. — Можно подумать, что во всем виноват только я. А разве ты никогда не побуждала меня тратить деньги, и если взяться считать, ты всегда тратила на себя гораздо больше, чем я.

Макс Роуд

Теперь уже Глория вскочила на ноги.

— Я не позволю тебе разговаривать со мной в таком тоне!

ДАНУТА

— Прекрасно; клянусь Господом, тебе и не придется!

Он стремительно выбежал из комнаты. Две женщины услышали его шаги в коридоре, потом грохнула парадная дверь. Глория откинулась на спинку стула. Ее лицо казалось прелестным, спокойным и непроницаемым в свете лампы.

Часть 1

— О! — горестно воскликнула Мюриэл. — Господи, что это такое?

Глава первая. Начало

— Ничего особенного. Он просто пьян.

— Пьян? Но ведь он был совершенно трезвый. Он разговаривал…

Как известно, только плохие события происходят сразу и вдруг — бесцеремонно вторгаясь в нашу жизнь, ломая ее привычный ход. Для победы сил добра требуется время, часто довольно продолжительное. Это не аксиома, но в большинстве случаев происходит именно так. Срубить дерево, разрушить дом или забрать чью-то жизнь — это очень просто. Ломать — не созидать, лгать — не переступить через себя, сказав правду, сделать хоть что-то стоящее самому — не заниматься словоблудием, исходя желчью в отношении других людей. Тому существуют мириады хрестоматийных примеров, но и без них эта простая правда жизни не требует доказательств. Она просто есть — и точка.

Глория покачала головой.

Но все же из любого правила существуют исключения. Это уже аксиома. Разрушительные процессы не всегда имеют взрывную скорость, но в этом случае их мощь только возрастает. Многократно. Сначала незаметная, проблема медленно, но верно развивается, постепенно приобретая силу стихии, остановить которую уже невозможно. Легче предупредить болезнь, чем лечить. Ах, как это просто… просто сказать, но невозможно сделать.

— Да нет же, просто пока он стоит на ногах, по нему это не очень заметно, и разговаривает он прекрасно, пока не разволнуется. У него получается даже лучше, чем когда он трезвый. Но я тебе говорю, он сидел тут целый день и пил, если не считать того времени, когда прошелся до угла за газетой.

— Боже мой, какой ужас! — Мюриэл была искренне потрясена. На глазах у нее выступили слезы. — И часто это с ним?

Поначалу 2034 год ничем не отличался от предыдущих. Сумев избежать большой войны в 2027 году, человечество вновь начало жить как прежде. Развитие техники все так же опережало развитие общества, фобии, существующие со средневековых времен, никуда не делись из серых обывательских голов, а войны привычно свелись к отдельным конфликтам на территориях злополучной Африки и Ближнего Востока. Космос становился все ближе, и после успешных полетов на Марс, готовилась экспедиция на более близкую Венеру. Между основными мировыми игроками установился довольно крепкий паритет, основанный на понимании того, что уже не получится жить порознь. Экономика окончательно приобрела глобальный характер и сосредоточение промышленных зон происходило из вопросов целесообразности расположения, без учета национальных территорий.

— Пьет, что ли?

— Нет, вот это… уходит.

Мировое правительство, о котором говорили последние пять лет, так и находилось в стадии обсуждения, и хотя подвижки происходили, до воплощения планов в жизнь было еще далеко. Впрочем, в экономике, где царят другие законы, дело обстояло несколько иначе. Большинство фирм сплотилось в единые концерны, составленные по роду деятельности, и великое разнообразие марок, названий и лейблов, ушло в прошлое. Поглощая более мелкие предприятия, крупные фирмы смело брали от них все лучшее, раз от раза улучшая собственный продукт, а потребитель, голосуя своим кошельком, только способствовал слияниям и поглощениям, видя от них собственную практическую выгоду. Конкуренция, как основной элемент развития производства, конечно, осталась, но теперь она велась не между сотнями фирм и фирмочек, а между несколькими десятками крупных корпораций, подразделениями которых и становились поверженные конкуренты. В руках руководства этих гигантов сосредотачивалась огромная власть, даваемая миллиардными прибылями и, распространенные по всем континентам, корпорации имели реальную силу, с которой приходилось считаться даже самым сильным государственным образованиям.

— Угу… Да, часто. Среди ночи явится назад, будет плакать и умолять простить.

— А потом что?

Впрочем, все отношения носили мирный характер и не переходили ту грань, за которой пересекаются интересы государства и крупного бизнеса, наносящие непоправимый ущерб развитию страны и способствующие появлению коррупции государственных масштабов. В плане борьбы с ней за минувшее десятилетие было сделано немало, и хотя проблема не была полностью изжита, ее распространение удалось не только остановить, но и подорвать основы возникновения этих язв. Этому способствовала как сама глобализация, так и коллективные методы управления, не дающие одному лицу слишком возвыситься над остальными. Эта система была взята на вооружение в большинстве стран и абсолютном числе корпораций, а там, где новые методы руководства еще не успели прижиться, обстановка оставляла желать лучшего. Экономические рычаги давления плохо действуют в странах, производство в которых нерентабельно или полностью отсутствует, а потому они оставались такими же изгоями, как тридцать или, даже, сто лет назад.

— Незнаю. Просто живем, как живется.

Две женщины сидели при свете лампы и смотрели друг на друга, и каждая была по-своему беспомощна перед тем, что происходило. Глория все еще была хороша — насколько это было возможно: щеки ее пылали, и на ней было новое платье, которое она купила — нерасчетливо — за пятьдесят долларов. Она надеялась, что сможет уговорить Энтони пойти сегодня в ресторан, или даже в один из тех огромных и шикарных кинодворцов, где, быть может, хоть несколько мужчин обратят на нее внимание и на которых ей тоже будет не противно поглядеть. Она хотела этого, потому что знала, как пылают румянцем ее щеки, потому что на ней было новое платье, которое ей шло, делало ее юной и хрупкой. Ведь пригласить их теперь куда-нибудь могли только совершенно случайно. Но Мюриэл она ничего этого не сказала.

Поначалу 2034 год не отличался от предыдущих… Проблему заметили не сразу. Весной в Международное агентство по рождаемости и планированию семьи пришли очередные статистические данные, и только один эксперт, француз Жан Кокто, заметил, что в Монголии за первые два месяца года родилось вдвое меньше детей, чем обычно. Средний показатель в шесть тысяч младенцев за месяц упал до трех тысяч, что для двух с половиной миллионного населения страны является критичным. Кокто зафиксировал данный факт, сделал надлежащие выкладки, оправил созданный файл в базу данных, и на некоторое время тема затихла. Монголия не та страна, чьи проблемы волнуют мировое сообщество, а падение рождаемости могло было быть вызвано как объективными фактами, так и простой статистической ошибкой. Да и простой недобор трех тысяч младенцев на фоне почти четырнадцати миллиардного населения планеты, где в день рождается до семисот тысяч человек, согласитесь, выглядит слишком незначительным событием.

— Глория, дорогая, как бы я хотела вместе пообедать, но я обещала одному человеку… Сейчас уже семь тридцать. Мне нужно убегать.

Гром грянул летом, когда в середине июня поступили очередные сведения, увидев которые, Кокто, непосредственно занимавшийся Восточной Азией, пришел в нешуточное смятение. В регионе, где помимо Монголии, располагалась самая густонаселенная страна мира — Китай, а также Корея, Тайвань и Япония, общая рождаемость упала на десять процентов. До него и раньше доходили сведения, что там начался демографический кризис, но истинный масштаб выяснился только сейчас, после полной обработки всех результатов. Ученый еще и еще раз всматривался в данные отчетов, но никак не мог сформулировать для себя последний момент, за которым стоит разгадка, находящаяся совсем неподалеку. И только когда Кокто, в смятении ходивший по кабинету, бросил отрывистый взгляд на карту мира, висевшую на стене, лучик истины, скользнув через мысли, высветил доселе скрытую суть. Схватив телефон, Кокто позвонил сослуживцу, занимающемуся Средней Азией, запросил у него сведения по ней, а уже через несколько минут лихорадочно наговаривал материал для служебного отчета, результаты которого должны были стать настоящей сенсацией. Выходило, что падение рождаемости происходило не стихийно, не во всем мире. Нет, оно расползалось во все стороны, как кофейное пятно, попавшее на чистую скатерть, и серединой оказывалась все та же Монголия, в которой к этому времени рождаемость упала с трех, до двух тысяч младенцев в месяц. Все примыкающие к ней страны уже испытывали первые проблемы, но поскольку данный вопрос имел свою специфику, весьма отличную от производства, скажем автомобилей, где количество всегда утверждается планами, то никто пока даже не осознавал масштабов грядущей катастрофы.

— Ну что ты, я все равно не смогла бы. Во-первых, я себя весь день плохо чувствую. Не могу ничего есть.

Закончив отчет, француз сразу бросился к руководству. Эмилия Крафт, начальник отдела, в котором он работал, видя его взволнованное лицо, сразу отложила в сторону остальные дела и, внимательно выслушав все выкладки подчиненного, нашла их достаточно обоснованными. Кокто боялся, что его могут не услышать, посчитав волнение преждевременным, но опасения оказались напрасны. Через полчаса он уже сидел перед кабинетом директора агентства, вместе с Эмилией ожидая приема.

Проводив Мюриэл до двери, Глория вернулась в комнату, погасила свет и, опершись локтями на подоконник, стала смотреть на Пэлисейд-парк, где медленно вертящееся, сверкающее колесо обозрения теперь напоминало желтое отражение луны в дрожащем зеркале. На улице было тихо, дети разошлись по домам, в доме напротив садилась ужинать семья. Бестолково и неуклюже, они то присаживались к столу, то принимались непонятно зачем расхаживать вокруг него; выглядело все так, словно они не знали что делать — словно кто-то дергал беззаботно и бесцельно за невидимые нити, на которых они были подвешены.

Глава вторая. Кризис

Глория посмотрела на часы, было восемь вечера. По крайней мере, одной частью сегодняшнего дня она была довольна — сразу после обеда, когда, чутко принюхиваясь к множеству запахов, она прогуливалась по той части Бродвея, где он входит в Гарлем около Сто двадцать пятой улицы, ее вдруг непонятно почему восхитила невероятная прелесть каких-то итальянских ребятишек. Это странным образом возбуждало ее, как возбуждала Пятая авеню в те дни, когда, со спокойной уверенностью в своей красоте, она сознавала, что все это принадлежит ей: магазины, со всем что в них было, все эти блестящие игрушки для взрослых в витринах, все принадлежало ей — только пожелай. А здесь, на Сто двадцать пятой улице были бригады «Армии спасения», старухи, закутанные в шали всех цветов, сидящие на крылечках, липкие леденцы в чумазых ручонках детишек с сияющими на солнце волосами и излетное солнце, бьющее в стены высоких доходных домов. Все неестественно роскошное, пряное, ароматное, словно чудесные блюда французского кулинара, от которых невозможно отказаться, хотя и знаешь, что приготовлены они, возможно, из отбросов…

Профессор Эдгар Хильдебрант, директор Международного агентства по рождаемости и планированию семьи, был не только выдающимся ученым, но и весьма трезво мыслящим человеком. Множество его собратьев, находясь в плену догм и собственных убеждений, не всегда позволяющих сразу разглядеть истину, порекомендовали бы подчиненному еще раз перепроверить данные, затем подождать следующих, которые придут через квартал, и только после этого решать, что стоит делать дальше и стоит ли что-то делать вообще. Хильдебрант был не такой. Сам живо увлеченный любимой работой, написавший не один ученый труд по данной тематике, он сразу уловил суть происходящего. Кокто говорил долго, оперировал множеством цифр и сравнений, доказывая неслучайность событий и их стихийный характер, но этого даже и не требовалось. Одного взгляда на процентное соотношение деторождений по прошлым и текущему, годам, было для Хильдебранта достаточно. Продолжая слушать подчиненного, профессор уже составлял план действий, который поможет разобраться в проблеме, одновременно, не привлекая внимания всеведущей прессы, которая обязательно раздует события так, что в обществе неминуемо возникнет тревожное напряжение.

Глория вздрогнула, заслышав донесшийся с реки и прокатившийся над темной улицей стонущий звук пароходной сирены и, отклоняясь назад, пока едва видная по мраке занавеска не соскользнула с ее плеча, зажгла свет. Становилось поздно. Она знала, что в кошельке у нее есть немного мелочи, и стала соображать, стоит ли спускаться вниз, чтобы выпить кофе с рогаликом у станции, где освобожденный сабвей вырывался из грохочущей пещеры Манхэттен-стрит, или удовольствоваться осточертевшей ветчиной с хлебом на кухне. Кошелек все решил за нее. Содержимого в нем было двенадцать центов.

По окончании доклада, Хильдебрант попросил Кокто успокоиться, а затем призвал его и Эмилию к соблюдению строжайшей тайны относительно того, что прозвучало сейчас в его кабинете. Он объяснил им все возможные осложнения, могущие возникнуть при утечке подобных сведений, но заверил, что те люди, от которых будут зависеть дальнейшие действия, узнают все в ближайшее время. Напоследок профессор пообещал, что будет держать своих сотрудников в курсе всех дел, и как только будет результат, он им сообщит.

Через час безмолвие комнаты сделалось невыносимым, и она обнаружила, что взгляд ее то и дело устремляется от страницы журнала к потолку, на котором вполне бездумно замирает. Она одним движением встала, секунду постояла в нерешительности, покусывая палец, потом подошла к буфету, достала с полки бутылку виски и налила себе. Долив стакан имбирным лимонадом, она вернулась в свое кресло и стала дочитывать статью в журнале. Та касалась последней вдовы времен «Войны за независимость», которая, будучи еще юной девушкой, вышла замуж за древнего ветерана «Континентальной армии» и которая умерла в 1906 году. Глории казалось странным и причудливо романтичным, что она и эта женщина были современницами.

Так прошла неделя. Жан Кокто и Эмилия Крафт, во исполнение данного ими обещания, даже друг с другом не обмолвились ни единым словом по известной проблеме. На время прекратив все исследования, Кокто перестал посылать запросы в статистические компании, а файлы с его отчетами были зашифрованы. И вот однажды, душным вечером 12 июня в кабинете Эмилии раздался телефонный звонок:

Она перевернула страницу и узнала, что некий кандидат в Конгресс был обвинен оппонентом в атеизме. Удивление Глории рассеялось, когда она обнаружила, что обвинения оказались ложными. Кандидат просто отрицал чудо, связанное с хлебами и рыбами. Но под давлением он согласился, что испытывает полнейшее доверие к хождению по водам.

— Алло!

Прикончив первую порцию, Глория налила себе вторую. Переодевшись в ночную рубашку и поудобнее устроившись на диване, она начала осознавать, что несчастна и что по щекам у нее катятся слезы. Она не могла понять, были ли это слезы жалости к себе, и решительно попыталась не плакать, но это существование без надежды, без счастья угнетало ее, и с опушенными дрожащими уголками губ она продолжала качать из стороны в сторону головой, словно не соглашаясь с утверждением, сделанным непонятно кем и непонятно где. Она не подозревала, что этот ее жест был старше, чем сама история, что для сотен человеческих поколений нестерпимая и неизбывная тоска изобрела этот жест отрицания, протеста и недоумения перед чем-то более глубоким, более могущественным, чем сам Бог, созданный по образу и подобию человека, перед чем сам этот Бог, существуй он, оказался бы столь же бессилен. И самая суть, единственная правда этой трагедии заключается в том, что эта сила ничего не объясняет, не отвечает ни на чьи вопросы, она неосязаема как воздух и более неотвратима, чем смерть.

— Госпожа Крафт, это Хильдебрант.

Ричард Кэрэмел

— Cлушаю, господин профессор!

— Кокто на месте?

В начале лета Энтони отказался от членства в Амстердам-клубе, последнем, в котором еще состоял. С некоторых пор он посещал клуб едва ли раз в полгода, и регулярная уплата членских взносов стала непосильным бременем. Он вступил в этот клуб после возвращения из Италии, потому что это был клуб его деда и отца, и потому что это был клуб, в который, имея возможность, не колеблясь вступил бы всякий — но на самом деле Энтони предпочитал Гарвард-клуб, и главным образом потому, что в нем состояли Дик и Мори. Однако, с приходом в упадок его финансовых дел, именно Амстердам-клуб стал для него чем-то вроде последней и самой любимой игрушки… Но, в конце концов, с некоторым сожалением, и с ней пришлось расстаться…

— Да, конечно.

— Зайдите ко мне сейчас.

Его нынешние приятели представляли собой странную компанию. С некоторыми из них он повстречался в заведении под названием «У Сэмми» на Сорок третьей улице, где всякий, постучав в дверь и получив «добро» на вход после осмотра из-за железной решетки, мог сидеть в кругу возле огромного стола, попивая вполне приличное виски. Именно здесь судьба свела его с человеком по имени Паркер Эллисон, тона ничегонеделания которого уж точно не приняли бы в Гарварде, и который с максимально возможной скоростью проматывал некое большое и «дурное» состояние. Понятие о приличной жизни заключалось для Паркера Эллисона в езде на ревущем красно-желтом гоночном автомобиле по Бродвею, имея при себе двух переливающихся блестками девиц с тяжелыми взглядами. Он был из тех, кому приятнее обедать с двумя девушками, а не с одной — его воображение было практически неспособно поддерживать диалог.

— Хорошо, господин профессор. Мы уже выходим.

Кроме Эллисона, там бывал Пит Лителл, который носил сдвинутый набекрень серый котелок. У него всегда были деньги, а сам он был неизменно весел, поэтому Энтони все лето и осень напролет вел с ним долгие пустопорожние беседы. При этом он обнаружил, что Лителл не только изъяснялся, но и думал уже готовыми фразами. Его жизненная философия состояла из череды таких фраз, впитанных где попало в процессе активного и не отягощенного раздумьями существования. У него были фразы о социализме — из числа вечных истин; были фразы, имеющие отношение к существованию личного божества — что-то о том, как он однажды побывал в железнодорожной аварии; еще у него были фразы об ирландской проблеме, о том сорте женщин, который он почитал, и о бесполезности «сухого» закона. Единственный раз, когда его речь воспарила над этим месивом речений, при помощи которых он интерпретировал наиболее затейливые происшествия своей выше среднего заполненной событиями жизни, случился тогда, когда он снизошел до детального обсуждения наиболее брутальных сторон своего существования, — он, оказалось, был тонким ценителем еды и выпивки и досконально знал, каких женщин предпочитает.

Через пять минут они уже сидели в знакомом кабинете. Профессор был не один — рядом с ним, ближе к правому краю стола, сидел полный молодой человек, одетый в строгий деловой костюм.

Это был обычнейший и вместе с тем в высшей степени замечательный продукт цивилизации. Он принадлежал к тем девяти из каждого десятка, которых встречаешь на городской улице — а ведь был он всего-навсего безволосой обезьяной с двумя десятками ужимок. Он был героем тысячи романов в жизни и искусстве — и все же он был в буквальном смысле умственно отсталым, уравновешенно, с равной долей достоверности и неправдоподобия, участвуя в веренице умопомрачительных эпосов в течение шести десятков лет.

— Познакомьтесь, — Хильдебрант сделал знак вошедшим приблизиться. — Это Говард Андерсон, второй заместитель министра социальной политики Евросоюза.

И вот с такими людьми, как эти двое, Энтони Пэтч пил и дискутировал, и пил, и снова спорил. Они ему нравились тем, что ничего о нем не знали, тем что жили очевидным и не имели ни малейшего подозрения о неизбежной непрерывности жизни. Они сидели не перед экраном, глядя на последовательность кадров, а возле стародавнего чадящего волшебного фонаря, все картинки в котором потускнели, а надписи к ним давно перепутались. И все же сами они ничуть не были этим смущены, потому что смущаться в них было нечему — они просто от месяца к месяцу меняли свои фразы, как меняют галстуки.

— Очень приятно, здравствуйте! — Кокто и Эмилия пожали протянутую им руку.

И вот изысканный, утонченный, проницательный Энтони каждый день напивался пьян — «У Сэмми», с этими людьми, дома, с книгой в руке, обычно с той, которую не раз уже читал, и очень редко с Глорией, которая в его глазах начала приобретать отчетливые очертания сварливой и привередливой жены. Конечно, это была уже не та Глория давно минувших лет, которая если и болела, то предпочла бы скорее довести всех вокруг до полного отчаяния, чем сознаться, что нуждается в сочувствии или помощи. Теперь она опустилась до хныканья, до жалости к себе. Каждый вечер, собираясь ложиться, она истязала лицо какой-то очередной мазью, которая, как она безрассудно надеялась, могла вернуть сияние и свежесть ее уходящей красоте. Когда Энтони бывал пьян, он едко острил по этому поводу. А на трезвую голову он бывал с ней вежлив, временами даже нежен; в эти краткие часы он словно хотел доказать, что в нем еще сохранились следы былой способности слишком хорошо понимать, для того чтобы в чем-то обвинять — той способности, которая была лучшим его качеством и которая так безошибочно и неуклонно его губила.

— Господин Андерсон в курсе дела, — продолжил Хильдебрант. — Министр, соответственно, тоже. Могу сказать, что он весьма серьезно отнесся к результатам ваших исследований, господин Кокто, а потому особыми структурами министерства в кратчайшие сроки были проведены собственные расчеты, результатом которых и стал визит нашего уважаемого гостя. Прошу вас, господин Андерсон.

Но он терпеть не мог быть трезвым. Тогда он начинал сознавать, что кругом люди, что все вокруг пропитано духом конкуренции, жадностью, надеждами еще более горькими, чем отчаяние, непрерывным скольжением вверх-вниз, которое в любом большом городе больше всего было заметно в слоях расплывчатого среднего класса. Не имея возможности жить среди богатых, он считал, что альтернативой для него может быть только жизнь среди очень бедных. Но все было лучше, чем эта чаша пота и слез.

— Спасибо, господин профессор. Итак, — Андерсон наморщил лоб, видимо, подбирая нужные выражения, но затем громко хлопнул себя по коленям и, сбросив деловую маску, перешел на иной тон. — Итак! Мы имеем следующее: ваши выкладки, господин Кокто, полностью подтвердились. Мало того, обладая возможностями получать более пространную информацию, мы провели глубокий анализ событий и в итоге компьютер выдал вот такую карту.

Чувство всеохватной огромности жизни, никогда особенно не развитое в Энтони, в последнее время едва теплилось. Теперь очень редко какой-либо случай, какой-нибудь поступок Глории могли пробудить его воображение — но и тогда серые завесы тут же вновь и еще более тяжко смыкались над ним. И по мере того как он становился старше, вещей, которые могли его взволновать, становилось все меньше — последней оставалось вино.

Молодой человек перевел взгляд на Хильдебранта. Тот, кивнув, нажал кнопку дистанционного управления лазерными экранами и собеседники тотчас погрузились в трехмерное пространство, изображающее карту Земли. Единственное ее отличие от обычной политической карты составляли множество цифр, которыми были сплошь исписаны все государственные образования. Человеку несведущему было бы весьма непросто разобраться в этом нагромождении сухих сведений, но для присутствующих они говорили о многом.

Опьянение было добрым — оно придавало всему неописуемый зыбко-чарующий блеск, похожий на воспоминания о мимолетных, давно растаявших вечерах. После нескольких коктейлей даже в строгой громаде «Буш Терминал» являлось волшебное очарование сказок «Тысячи и одной ночи», а его исполнявшийся истинного великолепия шпиль казался золотистым призраком в недосягаемых небесах. Даже Уолл-стрит — этот самоуверенный невежа — вновь становился пресловутым символом богатства, великолепным, осязаемым; да, именно здесь великие короли держат деньги для своих великих войн…

— Смотрите — вот здесь, в этом районе, таится нечто, с чего все началось. — Андерсон провел рукой и, расширив карту Восточной Азии, указал на несколько отметок, сделанных особым красным цветом. — Как видите, это Монголия, причем, не просто Монголия, а пустыня Гоби. Территория труднодоступная, малонаселенная, а из-за этого — малоизученная. Её населяют только кочующие монгольские и татарские племена, цивилизация до которых почти не добралась. Нет, у некоторых есть машины, у всех компьютеры со связью, но в остальном за тысячи лет ничего не изменилось.

…Плод юности или лозы, мимолетное очарование краткого полета из тьмы во тьму — вечная иллюзия, что в красоте и правде есть хоть что-то неразрывно общее.

Здесь Эмилия сочла нужным вмешаться:

Однажды ночью, как раз когда он стоял, пытаясь прикурить, перед входом в «Дельмонико», к самому бордюру подкатили два извозчика и стали, в надежде на подвыпивших гуляк. Старомодные коляски были разболтанные и грязные, потрескавшийся лак изморщен как лицо старика, кожа подушек вытерта до грязно-лиловатой белизны; даже лошади были древние и утомленные, и точно такими же были седовласые кучера, которые, сидя на облучках, с преувеличенно натужным ухарством, щелкали кнутами. Реликт минувшего веселья!

— Но мы исправно получаем от них статистику, — сказала она, обводя руками данный регион. — Данные же есть, вот они и тут отмечены.

Движимый внезапным приступом печали, Энтони Пэтч двинулся прочь, рассуждая о горечи такой живучести. И получалось, что не было ничего более скоропортящегося, чем удовольствие.

Андерсон переглянулся с Хильдебрантом, а затем согласно кивнул:

Как-то, впервые за много месяцев, он встретил на Сорок второй улице Ричарда Кэрэмела, цветущего, растолстевшего Ричарда Кэрэмела, чье лицо могло поспорить с его бостонским лбом тем, что так же округло выпирало во все стороны.

— Да, данные у вас есть. Но эти данные, к сожалению, представляют собой весьма общий показатель. По большинству стран таких проблем не возникает, но Монголия и некоторые другие — это тема особая. Здесь мы имеем сведения по региону, размер которого превышает четверть территории Евросоюза, а проживает в нем лишь одна десятитысячная часть, если судить по Европе.

— Только на этой неделе вернулся с побережья. Собирался вам позвонить, но не знал нового адреса.

— Вы хотите сказать, что есть и другие данные?

— Да, мы переехали.

Андерсон внимательно посмотрел на своих визави:

Ричард Кэрэмел отметил, что на Энтони заношенная рубашка, обшлага которой слегка, но довольно явственно обтрепались, а под глазами залегли два полумесяца цвета сигарного дыма.

— Да, мы их достали… но лучше бы их не видеть.

— Вы имеете ввиду этот ноль? — Кокто ткнул пальцем в аймак Баянхонгор.

— Я так и понял, — сказал он, внимательно вглядываясь в лицо друга ярко-желтым глазом. — А где Глория, как она? Черт возьми, Энтони, даже в Калифорнии я слышал какие-то несусветные истории о ваших неудачах, а когда вернулся в Нью-Йорк, обнаружил, что вы совершенно пропали из виду. Почему бы вам не встряхнуться, не взять себя в руки?

— Видите, вы уже заметили, — заместитель министра грустно улыбнулся. — Да, именно этот ноль. Монголия делится на двадцать один аймак, но поступающие сведения обобщаются по востоку, северу, западу и югу страны, так что вы не можете видеть полную картину. Объективную — несомненно, но не полную.

— Хорошо, слушай, — начал Энтони нетвердой скороговоркой: — На долгую лекцию я не способен. Мы теряем наши деньги буквально где только можем, ну и, естественно, люди судачат об этом… что касается судебного процесса, то все уже идет к тому, что нынешней зимой все решится, определенно…

— Итак? — Кокто посмотрел на Андерсона. — Впрочем, мы и так все видим, что уж там.

Тот пожал плечами:

— Ты говоришь так быстро, что я не могу ничего понять, — невозмутимо перебил его Дик.

— Итак, в аймаке Баянхонгор рождаемость упала до нуля. То есть за последние четыре месяца там не родилось ни одного ребенка на восемьдесят тысяч человек. По близлежащим аймакам картина ненамного более радостная. Аймак Говь-Алтай — четыре ребенка, Замхан — восемь, Архангай — четыре, Умнеговь — один. Также здесь вы видите более подробные сведения по всем близлежащим странам. Падение рождаемости отмечено везде, однако чем дальше от Монголии, тем оно меньше. Но…

— Ну вот, собственно, я сказал все, что хотел, — раздраженно отозвался Энтони. — Если хочешь, можешь зайти в гости… или можешь не заходить!

— Что?

С этими словами он повернулся и направился прочь, в гущу толпы, но Дик тут же настиг его и схватил за руку.

— На основании данных за последние семь месяцев компьютер сделал анализ происходящего и вот результат, — Андерсон вынул из кармана собственный компофон, по-старинке снабженный встроенным экраном вместо его лазерного модулятора. — В районе аймаков Баянхонгор и Умнеговь произошло нечто. Что конкретно — мы не знаем, но это подлежит немедленному изучению. Судя по скорости распространения явления, можно судить о каком-то заболевании, происхождение которого неизвестно. Компьютер предполагает возможность нарушения именной структуры ДНК у мужчин или женщин, но об этом говорить рано. Никакой эпидемии известных болезней в регионе не выявлено. Рождение других видов млекопитающих происходит нормально, это подтверждают как данные по скоту и птице, так и сведения из заповедников.

— Слушай, Энтони, только не заводись! Ты знаешь, что Глория моя кузина, а ты — один из моих самых старых друзей, поэтому вполне естественно, что мне небезразлично, когда я слышу, что ты идешь прямиком к чертям собачьим… и тащишь за собой ее.

— Мне кажется, что происходит нечто ужасное, — Эмилия в волнении положила ладонь себе на лоб. — Что же дальше-то будет?

— Я не нуждаюсь в проповедях.

— Успокойтесь! — Хильдебрант налил полстакана воды и пододвинул его к ней. — Выпейте, дорогая, выпейте! Продолжайте, господин Андерсон!

— На основании анализа скорости распространения компьютер сделал следующие выводы, — Андерсон обвел всех долгим пристальным взглядом. — Первое. При сохранении текущего положения вещей через два года вся планета окажется под воздействием неизвестного заболевания, будем называть его так. Второе. Результатом станет полное прекращение рождаемости через два с половиной года. И третье — это я уже добавлю от себя. Мы не знаем ничего о том, что происходит. Неизвестны причины, симптоматика, возможности выхода из ситуации. Вот так.

— Ну ладно, хорошо… А как насчет того, чтобы зайти ко мне выпить? Я только что затарился. Купил тут у таможенника три ящика гордоновского джина.

После этих слов в кабинете воцарилась глубокая тишина. Каждый думал о чем-то своем, а потому слова, которые еле слышным шепотом произнесла Эмилия, смог услышать каждый:

И когда они уже шли вместе, он все еще не мог справиться с раздражением:

— А что с этими деньгами твоего деда? Ты их получишь?

— Да понимаешь, — отозвался Энтони, едва сдерживая негодование, — этот старый дурак Хейт, кажется, на что-то надеется, в особенности сейчас, когда у людей вырос здоровенный зуб на всех этих реформаторов. Знаешь, это может как-то повлиять, если судья, например, сочтет, что именно Адам Пэтч виноват в том, что ему стало труднее доставать выпивку.

— Без денег все равно не проживешь, — нравоучительно заметил Дик. — Ты пробовал что-нибудь написать за последнее время?

Энтони молча покачал головой.

— Интересно, — сказал Дик. — Я всегда думал, что именно вы с Мори начнете когда-нибудь писать, но из него теперь получилось что-то вроде прижимистого аристократа, а ты…

— Мы в глубоком кризисе, — она даже не шептала, а произнесла эту фразу почти про себя. — Как же неожиданно-то!

— Ну, я вообще не пример для подражания.

— Хуже, — отозвался Хильдебрант, — это настоящая катастрофа!

— Непонятно только, почему?

Глава третья. Катастрофа

— И ты, наверное, думаешь, что знаешь, — предположил Энтони, пытаясь сосредоточиться. — Знаешь, ведь и неудачник, и баловень судьбы, оба в душе верят, что у каждого из них верный взгляд на жизнь; счастливец верит в это, потому что преуспевает, а неудачник — потому что именно ему все время не везет. Только удачливый учит своего сына извлекать прибыль из капитала отца, а те, кто не слишком преуспел, учат сыновей извлекать опыт из отцовских ошибок.

— Да, профессор, это настоящая катастрофа. — Андерсон выключил свой компофон и убрал его в карман. — Именно так выразился и министр. Дело очень серьезное, но все же пока нет повода считать его смертельно опасным для человечества. Нами будут предприняты все меры для выявления, локализации и подавления этого явления. О проблеме доложено президенту Евросоюза, а он, в свою очередь, свяжется со своими коллегами из других стран. Всем сразу это знать необязательно, всему свое время, но те, кто нужен, они начнут получать исчерпывающую информацию.

— Вы сказали, что нет повода считать происходящее смертельно опасным?! — эмоциональный Кокто вскинул голову и всплеснул руками. — Сами в это верите? Да, некоторые болезни уходят сами по себе, но мы еще никогда не сталкивались с симптоматикой подобного уровня.

Заместитель министра улыбнулся:

— Не могу с тобой согласиться, — отозвался автор «Новобранца во Франции». — Когда мы были помоложе, я привык слушать вас с Мори, и обычно то, что вы говорили, производило на меня впечатление, потому что вы были так неизменно циничны, но теперь… да в конце концов, чего греха таить: кто из нас троих был призван, так сказать, к интеллектуальному служению? Я далек от пустого тщеславия, но ведь это именно я. Может, потому что всегда верил в существование моральных ценностей и всегда буду верить.

— Я сказал слово «пока», господин Кокто. Пока нет повода считать, а не «нет повода считать». Угрозу никто не отрицает, и именно поэтому мне поручено пригласить вас принять участие в исследовательской команде, которая уже послезавтра убывает на место предполагаемого очага явления. Господин Хильдебрант не имеет ничего против вашей командировки, и если вы согласны, то можете начинать готовиться.

— Не знаю, — возразил Энтони, который тоже был вполне доволен собой, — ведь даже допуская это, ты все равно знаешь, что в реальной жизни ничего не решается однозначно. Что скажешь?

Кокто в изумлении воззрился на профессора, но тот утвердительно кивнул. Он перевел взгляд на Эмилию, но та лишь коротко развела руками.

— Не могу с тобой согласиться. Не существует вещи, ради которой я мог бы поступиться некоторыми принципами.

— Мне лететь в Монголию?!

— Но откуда ты знаешь, когда именно ты ими поступаешься? Ведь как и большинству людей, тебе постоянно приходится все делать наугад. И только потом, оглядываясь назад, ты расставляешь по местам свои ценности. Только тогда ты завершаешь свой портрет, в деталях и полутонах.

— Конечно! А почему вас это удивляет? Вы первооткрыватель явления, вы специалист по данным территориям. Кто лучше вас сможет понять и откалибровать множество данных, которые неизбежно обрушатся на вас там, на месте. В команде помимо вас будут ученые, врачи, сотрудники спецслужб. Каждый будет заниматься своим делом, но достигнутый результат должен представлять собой монолит, крепко спаянный из всех полученных сведений.

Упорно не желая соглашаться, Дик горделиво потряс головой,

— Когда, вы говорите, вылет?

— Ты все тот же безнадежный циник. — сказал он. — Для тебя это просто способ самооправдания. Если ты ничего не делаешь, значит, и все вокруг не имеет никакого значения.

— Послезавтра, в 7.30 утра. Рейс 738 Эйр Франс, Шарлеруа — Хошигт Интернэшнл. Вы согласны, господин Кокто?

— Без вариантов.

— Да уж, к этому у меня большие способности, — согласился Энтони, — зато я не утверждаю, что получаю от жизни такое же море удовольствия, как и ты.

Отправленная в Монголию комиссия, составленная из крупнейших европейских экспертов, пробыла в стране без малого месяц. По мере выявления сведений к ней присоединялись все новые и новые специалисты, и в итоге их число возросло с пятнадцати, до восьмидесяти четырех человек. В прессу достаточно быстро просочилась информация, как о целях экспедиции, так и проблемах, в связи с которыми она была организована. Впрочем, мировое сообщество поначалу не восприняло происходящее слишком серьезно, а с особо ретивыми изданиями, попытавшимися начать собственное расследование или сеять панику, спецслужбами была проведена работа, после которой подобные попытки приостановились. Здесь необходимо отметить, что в данном случае решающими оказались не угрозы или возможные санкции, а простое приведение доказательств того, что опасность настолько велика, что не стоит играть с подобными вещами. Наоборот, прессу весьма настоятельно попросили не нагнетать напряженность, а постепенно и обстоятельно доводить до общества факты, не прибегая к резким маневрам, способным расшатать обстановку.

— Ты говоришь, по крайней мере говорил раньше, что счастье — единственная стоящая вещь в жизни. Значит, ты думаешь, что твой пессимизм делает тебя счастливым?

Между тем, самих фактов оказалось более чем достаточно, и на основании полученных сведений комиссия составила обстоятельный доклад, параграфы которого потрясали каждого, кто имел возможность ознакомится с ним. Вот основные его положения:

Энтони что-то нетерпеливо проворчал. Беседа переставала доставлять ему удовольствие. Напряженные нервы требовали «смазки».

1. Критическое падение рождаемости является следствием воздействия на человеческий организм неизвестного вируса.

— Черт побери! — воскликнул он, — да где же ты живешь? Не могу же я вечно так тащиться.

2. Явление, изначально отмеченное Жаном Кокто — ведущим специалистом статистического отдела Международного агентства по рождаемости и планированию, получило, как и вышеозначенный вирус, его имя. С этого момента, «синдром Кокто» и «вирус Кокто», считается официальным названием, которым следует оперировать при всех случаях обращения к данной теме.

— Значит, вся твоя выносливость относится только к области ментального? — язвительно отозвался Дик. — Вот здесь я и живу.

3. Установлено, что происхождение вируса имеет под собой неземную природу.

Он повернул к многоквартирному дому на Сорок девятой улице, и уже через несколько минут они сидели в большой, только что отремонтированной комнате с камином, все четыре стены которой были заняты книжными полками. Цветной дворецкий приготовил им джин с соком и тоником, и час пролетел незаметно в приятном потягивании из стаканов, среди отблесков легкого осенне-желтого огня в камине.

4. С долей вероятности 99.9 %, заражение произошло вследствие падения неизвестного космического тела в районе монгольского аймака Баянхонгор, недалеко от начала Гоби-Алтайского хребта. Это утверждение подтверждается высокой концентрацией вирусных соединений, найденных на месте падения космического тела, которое при столкновении землей перешло в газообразное состояние, оставив после себя лишь кусок выжженой почвы диаметром 16.97 метра.

— Искусства очень одряхлели, — изрек Энтони, нарушив продолжительную паузу. После нескольких порций коктейля нервное напряжение его ослабело, и он даже обнаружил, что вновь способен думать.

5. При исследовании найденных материалов удалось установить вирус, но объяснить его природу пока не представляется возможным. Штаммы были разосланы всем мировым научно-исследовательским центрам, но способов устранения угрозы пока не найдено, что обусловлено бесклеточной структурой вируса и отсутствием у него собственного генома, зашифрованного в ДНК и РНК. Имеющееся в распоряжение оборудование не приспособлено для проведения подобных изысканий.

— Какие именно?

6. Установлено, что вирус проникает в человека посредством любого контакта с инфицированным объектом, вне зависимости от его происхождения и природы. Любой материальный объект может быть источником инфекции. Первичные симптомы характеризуются резким беспричинным повышением температуры и сухим кашлем. Вторичные симптомы — боль в нижней части брюшины. Время течения болезни — двое суток, после чего симптомы исчезают полностью.

— Все. Поэзия умирает первой. Рано или поздно она поглощается прозой. Например, сейчас уже и красота эпитета, все сияние и блеск метафор, богатство сравнений — все принадлежит прозе. Чтобы привлечь к себе внимание, поэзии приходится напрягаться в поисках необычного слова, режущего слух, заземленного, никогда прежде не считавшегося прекрасным. Красота, как сумма прекрасных составляющих, достигла своего апогея в поэзии Суинберна. Дальше ей двигаться некуда — разве что в роман.

7. Установлено, что вирус действует исключительно на человека и полностью уничтожается его иммунной системой. Тем не менее, следствием заболевания является клиническое прекращение деления клеток в системе женских органов воспроизводства, делающее невозможным процесс зачатия. При обследовании мужчин, перенесших заболевание, изменений в детородной функции не выявлено. По выздоровлении все пациенты оказались вновь способны к воспроизводству со здоровыми женщинами.

Дик нетерпеливо перебил его.

8. Выявлено, что низкая первичная скорость распространения вируса обусловлена его появлением в малонаселенном районе с невысокой степенью миграцией его жителей. Тем не менее, даже при условии мгновенного создания зоны отчуждения в данном районе, локализация вируса не представлялась бы возможной, вследствие его высокой агрессивности и множеству возможностей передачи.

— Ты знаешь, эти новые романы меня просто утомляют. Господи! Куда ни придешь, везде найдется какая-нибудь набитая дура, которая спросит, читал ли я «По эту сторону рая». Неужели он им на самом деле нравится? Если все в нем соответствует действительности, во что я лично не верю, значит, наше молодое поколение просто идет вразнос. А вообще, меня просто тошнит от этого дешевого реализма. Я считаю, что в литературе всегда есть место романтике.

9. Установлено, что вирус имеет способности к размножению, достаточные для инфицирования всего населения земли. При текущей скорости распространения заболевания это возможно в течении шести последующих лет, но имеются указания на то, что скорость увеличивается темпами геометрической прогрессии и число переболевших им землян достигнет 100 % через два-три года.

Энтони старался припомнить, что читал в последнее время из вещей Ричарда Кэрэмела. Тот же самый «Новобранец во Франции», потом роман под названием «Планета сильных мужчин» и пару десятков рассказов, которые были еще хуже. Среди молодых и неглупых обозревателей стало традицией упоминать имя Ричарда Кэрэмела только с насмешливой улыбкой. Они называли его «мистер Ричард Кэрэмел». Труп его выставляли на поругание во всех литературных приложениях. Его обвиняли в том, что он нажил свое состояние именно тем, что писал дрянные сценарии для фильмов. По мере того как менялась литературная мода, он становился чем-то вроде мальчика для битья.

Эти выводы глубоко потрясли всех, кто имел возможность ознакомится с докладом. В экспедиции участвовали такие серьезные специалисты, что сомневаться в их объективности и правильности сделанных выводов не приходилось. Доклад был разослан во все страны мира. Вместе с ним к их правительствам отправили призыв немедленно начать собственные исследования, целью которых является создание антивируса, либо распознание его структуры, что поможет мировым центрам в их работе. Со средствами массовой информации также велась постоянная работа по недопущению возможной паники, страха, религиозной истерии, а, как следствие — всеобщего хаоса. Это возымело эффект. Люди имели полную информацию о происходящем, но она преподносилась спокойно и последовательно, так что в целом, жизнь шла своим чередом. Конечно, возникали отдельные неприятные моменты, но их удавалось быстро решать, пусть и не самыми гуманными методами. В любой стране всегда найдутся свои кликуши, бунтари, прорицатели и ушлые политики, чьи цели весьма далеки от гуманизма, так что на этот раз принцип кесарю кесарево, а богу богово, соблюдался строго и, можно сказать, беспощадно. Для человечества настали не те времена, когда каждое дело разбиралось долго и тщательно. Новый отдельный закон, принятый всеми странами, однозначно запрещал любые проявления и призывы, способные внести смятение в общество, сделать его неуправляемым. Людей, имеющих свои цели в такой тяжелый для человечества момент, отлучали от общества путем заключения под стражу, а в некоторых особо вопиющих случаях применяли для них и смертельную инъекцию. Конечно, как всегда заведено у людей, при этом возникали случаи оговора, доносы, но новейшие детекторы лжи, принятые уже повсеместно, не оставляли шанса клеветникам и проповедникам лжеправды, так что они тут же пополняли ряды себе же подобных.

Пока Энтони думал обо всем этом, Дик поднялся на ноги и, казалось, колебался — делать или нет признание.

— Я тут собрал немного книг, — сказал он вдруг.

В первые же дни, после возвращения экспедиции и представлении ею итогового доклада, была создана Международная комиссия по изучению вируса Кокто и борьбе с ним. Ей были даны чрезвычайные полномочия, предоставлен неограниченный бюджет и право привлекать к работе любого гражданина планеты, кто может оказаться в чем-то полезен. В комиссию, помимо выдающихся ученых, общественных и политических деятелей, военных, вошли уже знакомые нам профессор Хильдебрант и Жан Кокто. Ее членам предстояло координировать работу всех учреждений, занимающихся данной тематикой, перенаправлять их усилия на решение самых неотложных задач, а также подыскивать новые кадры, набирая их из лучших голов, принимающих участие в соответствующих конкурсах. Через месяц после создания, комиссией был разработан детальный план работы, разосланный во все соответствующие структуры. Подписанный ведущими мировыми фигурами, он являлся если не законом, то предписанием для них. Вот основные выдержки из него:

— Вижу.

1. Во избежании полной потери над контролем рождаемости комиссия рекомендует в каждой стране создать учреждения, куда будут помещены женщины детородного возраста в целях их изоляции от внешнего мира для возможного избежания заражения.

— Подобрал исчерпывающую коллекцию хорошей американской литературы, старой и новой. Но я не хотел следовать привычной схеме: Лонгфелло — Уитьер, большинство книг здесь принадлежит современным авторам.

1.1. Учитывая физиологию и инстинкт продолжения рода, рекомендуем проводить самый тщательный отбор желающих, коих, несомненно, будет переизбыток.

Он шагнул к одному из стеллажей; видя, что хозяин ждет этого, Энтони поднялся и присоединился к нему.

— Вот, смотри!

1.2. Производить забор донорской спермы для незамужних только после тщательнейшего медицинского анализа.

Он указал на шесть длинных рядов книг под рубрикой «Американа», прекрасно переплетенных и, видимо, тщательно подобранных.

1.2. Вести самый строгий учет, а также наблюдение над забеременевшими.

— Вот здесь современные романисты.

2. Провести многоплановое обследование всех граждан без исключения. За отказ проходить обследования применять жесткие меры наказания, как в отношении лиц, представляющих собой опасность для остального общества.

3. Завести отдельные списки, как перенесших заболевание, так и здоровых людей.

И тогда Энтони увидел то, ради чего все это затевалось. Вклинившись между Марк Твеном и Драйзером, пребывали восемь неожиданных и едва ли уместных здесь томов — труды самого Ричарда Кэрэмела. «Демон-любовник», может быть, еще имел на это какое-то право… но присутствие остальных семи, неискренних и безжизненных, не могло внушить ничего, кроме отвращения.

Энтони невольно перевел взгляд на лицо Дика и успел-таки заметить легкую тень неуверенности.

4. Все сведения должны ежедневно предоставляться в комиссию на внесение их в центральный компьютер для ежедневного мониторинга и анализа ситуации.

— Я поставил сюда и свои книги, конечно, — поспешил сообщить Ричард Кэрэмел, — хотя одна или две из них, скажем так, неровные… Боюсь, что мне приходилось писать слишком быстро, когда я работал по контрактам с журналами. Но я не признаю ложной скромности. Конечно, некоторые из критиков не уделяют мне особенного внимания с тех пор, как я достиг определенного положения. Но, в конечном счете, не критика все определяет. Они просто бараны.

5. Всем медицинским и научным учреждениям прекратить работу по всем направлениям, кроме основных. Подключить максимальное количество специалистов для работы по изучению вируса Кокто.

И тут впервые за столь долгий период, что он едва ли мог припомнить, когда это было последний раз, Энтони испытал чувство старого доброго презрения к своему другу. Ричард Кэрэмел продолжал:

6. На основании положительных результатов борьбы с вирусом Кокто человеческой иммунной системы, проводить опыты как с пациентами, так и с получаемым генетическим материалом.

— Мои издатели, ты знаешь, заявляли обо мне как о Теккерее Америки — это, имея в виду мой нью-йоркский роман.

7. Установить награду в 10 миллионов коинов тому, кто обоснует и установит причину быстрого уничтожения вируса человеческой иммунной системой при одновременной невозможности избежания первичного заражения.

— Да, — сумел выдавить из себя Энтони. — Полагаю, в твоих словах есть большая доля правды.

8. Установить награду в 100 миллионов коинов за создание препарата, блокирующего вирус Кокто или препятствующего его распространению.

Он знал, что не имеет особых оснований свысока относиться к Дику. Знал, что не колеблясь, поменялся бы с ним местами. Он ведь и сам изо всех сил старался писать неискренне, прикрываясь иронией. Да и вообще, способен ли человек без колебаний отбросить труд всей своей жизни?..

Думается, нет нужды говорить, что все положения данного документа исполнялись четко и слаженно. Перед лицом всеобщей опасности люди всегда сплачиваются, на время забывая о былых распрях и расхождениях. Распространение вируса шло все ускоряющимися темпами, а на фоне этого все прежние проблемы уже казались малозначительными и недостойными. К поискам решения проблемы, помимо государственных структур, подключились все крупные корпорации, которые, объединив усилия, создали несколько крупных центров по борьбе с вирусом. Работа в них шла днем и ночью, а вкладываемые в исследования средства в несколько раз превосходили бюджеты некоторых крупных мировых регионов. Падение спроса — вещь губительная для экономики, а поскольку по некоторым позициям это ощущалось все более, то экономить на самих себе для корпораций было опасно.

И в ту же ночь, когда опять до безобразия напившийся Энтони, распластавшись на заднем сиденье такси, ехал к себе на Клермонт-авеню, Ричард Кэрэмел находился на своем привычном посту, яростно сражаясь с неподатливыми клавишами машинки, надсаживая свои и без того слабые, разных цветов глаза, мучительно творя свой мусор, продираясь сквозь все эти безотрадные часы, когда замирает огонь в очаге, и голова плывет от слишком долгих мысленных усилий.

Избиение

Бизнес и государства прилагали все усилия, чтобы найти способ решения проблемы. Постепенно между ними возникла конкуренция, но поскольку интересы обеих сторон лежали в одной плоскости, то это только способствовало усилению качества проводимых опытов и изысканий. Награда в 10 миллионов коинов в итоге нашла своего героя. Им стал голландский ученый-генетик Хенк Дюнсте, который сумел доказать, что после распада вируса под воздействием иммунного ответа человеческого организма, образуется эндогенный мутаген, который блокирует не деление, а слияние клетки. При этом воздействие распространяется исключительно на репродуктивную систему человека, делая невозможным образование зиготы, появляющейся в результате слияния яйцеклетки и сперматозоида. Парадокс оказался в том, что если бы вирус не подавлялся иммунной системой человека, то он не был бы опасен.

С приближением зимы Энтони, казалось, охватило что-то вроде сумасшествия. По утрам он просыпался настолько взвинченный, что Глория чувствовала, как он весь дрожит, лежа на кровати, еще не овладев собой в той степени, чтобы доковылять до буфета за выпивкой. Он сделался совершенно нестерпим, за исключением тех часов, когда уже изрядно напивался, и Глория, которой казалось, что он опускается и грубеет прямо на глазах, стремилась прочь от него и душой, и телом. Когда его всю ночь не было дома, что теперь случалось довольно часто, она не только не горевала, но даже чувствовала какое-то унылое облегчение. На следующий день он мог испытывать что-то вроде раскаяния, и тогда с грубоватым юмором висельника замечал, что в последнее время, кажется, несколько пристрастился к спиртному.

С этого момента начались многочисленные опыты по клонированию, проводящиеся ускоренными темпами. Многолетний запрет был снят, но то ли сказывались годы, когда данная тематика находилась под жестким контролем, то ли вирус был недостаточно изучен — в любом случае, эффекта это не принесло. Также не дали ожидаемых результатов попытки создания изолированных зон, где к находящимся в них женщинам смогут приближаться лишь их собственные мужья, прошедшие соответствующую проверку, либо сотрудники этих учреждений, на которых лежала задача по обеспечению работы программы. Вирус, проникавший даже через дуновение свежего ветра, нашел лазейки и сюда. К 2035 году рождаемость упала на двадцать процентов по всему миру и до семидесяти пяти в Восточной и Средней Азии. Если учитывать, что в этом регионе находилась самая густонаселенная страна мира — Китай, то можно представить, какие последствия начала испытывать, как мировая экономика, так и общественное сознание.

Впрочем, это оказались еще цветочки по сравнению с катастрофой, разразившейся в следующем году. Падение рождаемости приняло лавинообразный характер, и к концу 2036 года более половины женщин более не могло испытать радости материнства. Как и предсказывали многочисленные эксперты, явление приобрело размах стихии. «Вирус Кокто» как и «синдром Кокто» стали словами нарицательными, но все чаще их заменяли одним словом — Проблема. Попытки создания антивирусного препарата по прежнему не имели положительных результатов, и на фоне этого печального факта к концу 2037 года на планете осталось не более десяти процентов людей, не перенесших еще симптомов заражения вирусом Кокто. К 2040 году таковых осталось не более одного процента (и то, проживающих в самых отдаленных и труднодоступных районах), а в 2042 году в Бразилии, в одном из племен, проживающих в бассейне Амазонки, был зарегистрирован последний случай деторождения. С этого момента мир стал другим, а новые реалии окончательно вошли в жизнь, которая изменилась навсегда. Мир начал неумолимо стареть.

Он мог часами сидеть в большом кресле, из той — его любимой — квартиры, пребывая в состоянии, похожем на ступор. Даже всегдашний интерес к перечитыванию любимых книг, казалось, покинул его. И хотя между мужем и женой еще возникали неизбежные и беспредметные перебранки, единственной темой, которая обоих интересовала по-настоящему, осталась судьба процесса о наследстве. Трудно вообразить, на что надеялась в темных глубинах своей души Глория, чего ждала в своей жизни от этой огромной кучи денег. Условия существования постепенно перекраивали ее в какое-то гротескное подобие домохозяйки. Она, которая три года назад не умела сварить даже кофе, теперь иногда готовила по три раза в день. Днем она много гуляла, а по вечерам читала: книги, журналы — все, что попадалось под руку. Если теперь она и хотела ребенка, даже ребенка от Энтони, который, напившись в стельку, еще делал попытки переползти к ней на кровать, то ни словом, ни жестом она никакого интереса к детям не проявляла. Приходится сомневаться, могла ли она вообще объяснить, чего хочет. Да и на самом деле — чего могла хотеть эта все еще привлекательная одинокая женщина тридцати лет, всю жизнь находившаяся словно в непроницаемом коконе, родившемся и существовавшем вместе с ее красотой.

Глава четвертая. Данута из Есенице

Однажды, когда снег вдоль Риверсайд-драйв в очередной раз превратился в грязь, Глория, возвратясь из похода по магазинам, вошла в квартиру и застала Энтони расхаживающим по комнате в состоянии крайней нервозности. Лихорадочно блестевшие глаза, которые он обратил к ней, были подернуты сеткой крохотных розовых жилок, которые напомнили ей узоры рек на карте. На мгновение она ощутила, как он внезапно и заметно постарел.

— У тебя деньги есть? — спросил он нетерпеливо.

Словенский городок Есенице ничем не отличался от сотен себе подобных. Уютный, милый европейский городок, расположенный в красивой межгорной долине, всего в нескольких километрах от границ Италии и Австрии. Впрочем, границы теперь считались понятием относительным, поскольку членство в Евросоюзе де-факто отменило их. Население Есенице, составлявшее в 2034 году около 15 тысяч человек, в основном работало в туристском и гостинично — ресторанном бизнесе, хотя здесь и имелся крупный металлургический завод. К 2045 году, о котором сейчас и идет речь, естественная убыль населения составила 824 человека, то есть около 6 процентов за время отсутствия рождаемости. По всему миру показатели были несколько выше — 8,5 процента населения земли или 1200000 человек. Конечно, эти цифры носили весьма усредненный характер, поскольку коэффициент смертности в разных странах отличался в разы — от 3,7 на тысячу человек в Саудовской Аравии до невероятных 20 в доброй половине стран Африки. К описываемому моменту население черного континента сократилось не менее, чем на четверть, и хотя за последние годы этот рост приостановился (в следствии убыли населения пропорционально возросло количество воды и пищи), цифры все равно оказывались ужасающе высоки.

— Какие? Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал. Деньги! Де-еньги!.. Ты по-английски понимаешь?

На фоне остальных, Есенице, как и вся Словения с ее благодатным климатом выглядели молодцом. Туристический поток не только не ослабел, но даже усилился, что позволяло инфраструктуре развиваться хорошими темпами, соразмерно повышая качество жизни. В последние годы в мире вообще складывалась тенденция к новому отношению людей, как к своей жизни, так и жизни в целом. Чувства улеглись, а когда пришло осознание неотвратимости происходящего, все вдруг успокоились. Подобное поведение свойственно человеческой психологии — так, осужденный преступник, получив приговор, становится более уравновешенным, больной, узнав правду о болезни, смиряется, а самые ужасные природные катаклизмы не вызывают у людей злобы или ненависти, поскольку являются естественным и неотвратимым явлением.

Она решила не обращать внимания, просто прошла мимо него в кладовку, чтобы положить бекон и яйца в ларь со льдом. Когда принятая доза превышала обычные нормы, он неизменно приходил в истерическое настроение. Но на этот раз он последовал за ней и, загородив двери кладовой, настойчиво повторил свой вопрос:

Каждый человек старался теперь получить от жизни максимум: люди интересовались всем тем, что мало их трогало раньше, стали любить природу и искусство, терпимее относиться друг к другу, прощать чужие ошибки мировоззрения и маленькие слабости. Детей, которые успели родиться, буквально носили на руках, молодые люди получали лучшее и бесплатное образование, в надежде, что гений одного из них сможет все-таки решить проблему. В этой ситуации сильно повезло животным. Не находя естественного выхода, родительские инстинкты человека повернули людей в их сторону и исправно рождавшиеся зверушки часто занимали место обычных детей. Уменьшение численности населения внезапно дало и положительный эффект. Появилось множество свободных рабочих мест, производство, по мере адаптации к новым реалиям, прекратило падение, а его стабилизация привела к улучшению качества товаров, обусловленное отсутствием необходимости гнать массовый продукт для все возрастающего числа потребителей. Конечно, население Земли по прежнему превышало двенадцать миллиардов человек, но когда этим миллиардам вдруг становится нечего делить, они, объединенные общей судьбой, стараются стать чуточку лучше.

— Ты слышала, что я сказал? У тебя деньги есть?

Она повернулась и в упор посмотрела на него.

Вот только насколько хрупко это равновесие… попробуйте у вашей милой ласковой домашней собачки отобрать лакомую косточку, которую вы только что ей дали и увидите, в какого зверя превращается это существо. К чему был приведен этот пример? Сейчас узнаете, читайте дальше!

— Энтони, ты совсем уже обезумел! Ведь знаешь же, что у меня нет никаких денег, может быть, доллар мелочью.

Данута Берич родилась в Есенице 29 января 2025 года. Будучи единственным ребенком в семье она получала от родителей всю любовь, на которую они были способны. Не зная отказа ни в чем, Данута, тем не менее, росла послушной, скромной и доброй девочкой. Ее отец владел сразу тремя местными отелями, так что благосостояние семьи позволяло жить на широкую ногу. В распоряжении маленькой Дануты имелся целый этаж родительского дома, две няни, водитель и прочие блага, которые цивилизация может предоставить ребенку из обеспеченной семьи. Данута получала домашнее воспитание, так что ясли и детский сад обошли ее стороной, но занятия в многочисленных кружках вполне компенсировали девочке недостаток общения со сверстниками. Нет нужды говорить, что родители определили ее в лучшую школу Есенице и несомненно, девочке было уготовано неплохое будущее, но судьба распорядилась иначе.

Он выполнил внезапный поворот «кругом» и вернулся в гостиную, где возобновил свое хождение. Было ясно — на уме у него что-то серьезное и не предвещавшее ничего хорошего; еще было совершенно очевидно, что ему очень хочется поделиться этим с ней. Войдя через несколько минут в комнату, она села на кушетку и принялась распускать волосы. Они больше не были коротко острижены, и за последний год цвет их изменился от богатого, золотого, тронутого рыжиной оттенка до лишенного всякого великолепия светло-каштанового цвета. Она только что купила жидкого мыла и хотела помыть волосы, и сейчас сидела, раздумывая, не добавить ли бутылочку пероксида в воду для ополаскивания.

Все изменилось в один день, 3 января 2033 года. Машина, в которой родители Дануты возвращались из соседнего города Блед, куда они ездили к друзьям отметить Новый Год, заскользила на обледеневшей за ночь горной дороге и сорвалась с обрыва. Елена и Адам Берич, а также водитель, погибли на месте. Так, в возрасте восьми лет маленькая Данута Берич осталась круглой сиротой. Опекать девочку взялись ее родные дедушка и бабушка. Сами еще достаточно молодые, они сумели дать ей немало от настоящего родительского воспитания, но Данута хорошо помнила своих маму и папу, четко зная, что, несмотря на всю получаемую любовь и ласку, она — сирота.

— Ну? — как бы говорила ее поза.

К сожалению, родители Адама Берича не обладали теми талантами бизнесмена, которые отличали их сына, а потому с отелями вскоре пришлось попрощаться. Неумело нанятый ушлый управляющий быстро превратил доходный бизнес в компанию-банкрота, и хотя сам он сполна получил по заслугам, семейное дело пришлось продать. Нет, Данута не бедствовала, но от прежней роскоши пришлось отказаться. Впрочем, для девочки ее возраста это не имело большого значения — жизнь только начиналась и неужели деньги — это главное?

— Этот чертов банк, — начал он, весь дрожа. — Я держал у них свой счет больше десяти лет… десять ле-ет! Так вот, у них, оказывается, есть некое самодурское правило, что ты должен иметь на счету более пятисот долларов, иначе они перестанут тебя обслуживать. Несколько месяцев назад они прислали мне письмо, в котором сообщали, что я приближаюсь к критической отметке. А я однажды выписал два необеспеченных чека — помнишь?.. ну, в тот вечер у Райзенвебера? Но на следующий же день я внес деньги. Ну, и обещал этому Хэллорану — это менеджер, сквалыга тот еще, что такого больше не повторится. Ну и думал, что все идет нормально — я регулярно проверял корешки своей чековой книжки. Вот, а сегодня пошел туда, чтоб получить наличные по чеку, выходит этот Хэллоран и говорит, что они вынуждены закрыть мой счет. Говорит, слишком много необеспеченных чеков… а я ведь никогда не выходил из этих пяти сотен, ну, там на день или на два. И вот, ну черт побери! Ты представляешь, что он тогда сказал?

Окончив среднюю школу, Данута продолжила двухгодичное обучение в гимназии, а затем, решив получить специальность врача-терапевта, поступила в Есеницкий медицинский колледж. К этому времени они жили вдвоем с бабушкой (дедушка несколько лет назад умер), в новом доме на Курилинской улице, так что Данута могла ходить на учебу пешком. В целом это была обычная девушка, смышленая, интересующаяся, увлекающаяся. С начала 2043 года она встречалась с неким Гораном Копитаром, сыном директора того самого металлургического комбината, и конечно, как и все девочки, мечтала завести семью. Ребята уже планировали свадьбу, намечая ее на осень текущего года, да и родственники были не против. Единственным, что омрачало это торжественное событие, был тот печальный факт, что Данута и Горан уже перенесли заболевание вирусом Кокто и их будущая семья никогда не сможет стать полной. Об этом свидетельствовали записи под номерами 2187 и 12364, хранящиеся в местном госпитале в журнале учета переболевших вирусом Кокто. Впрочем, ребята были не одиноки со своей проблемой, а это, как известно, позволяет человеку проще смотреть на вещи. Они любили друг друга, а это было сейчас главное.

— Что?

— Бабушка, я пришла! — Данута бросила на диван рюкзачок, который брала с собой в колледж и, открыв дверцу холодильника, стала с интересом осматривать его содержимое.

— Он сказал, что самое подходящее время закрыть счет, потому что на нем нет ни пенни.

— Хорошо, милая! — голос бабушки раздавался со второго этажа. — Я сейчас! Как твой день, как учеба?

— Ни пенни?

— Нормально, — Данута выудила из холодильника лоток с колбасной нарезкой, с аппетитом укусила большой круглый ломтик и села за стол. — Представляешь, сегодня Агата Погачник притащила в аудиторию ежика!

— Зачем?!

— Он так сказал. Оказывается, я выдал этим ребятам у Бедроса чек на шестьдесят долларов за тот последний ящик выпивки, а на счету у меня было всего сорок пять. Ну, эти парни положили на мой счет свои пятнадцать долларов, а потом выгребли по чеку все до цента.

— Нам показать, а еще говорит, что ему скучно, пока его хозяйка в колледже.

— Да, чего только не бывает! — бабушкин голос стал громче и через мгновение Вида Берич появилась на галерее второго этажа. — Проголодалась?

В своем неведении Глория сразу представила себе сцену заключения в тюрьму и бесчестье.

— Да, чего-то последнее время все время хочу есть.

— Нет, они не собираются ничего делать, — уверил ее Энтони. — Бутлегерство — слишком рискованное занятие. Они пришлют мне счет на пятнадцать долларов, и я его оплачу.

— Ну, организм молодой, растущий — так положено, — Вида спустилась вниз и подойдя к внучке, нежно обняла девушку. Затем, немного отстранившись, внимательно посмотрела на нее. — Дана, а ты чего такая бледная? Или мне кажется?

— Не знаю, — Данута повела плечами. — Наверное, устала просто. А что, сильно заметно?

— Ну, слава Богу, — она несколько секунд соображала. — Мы ведь можем продать еще одну облигацию.

— Конечно. Иначе стала бы я говорить?

Он саркастически рассмеялся.

— Мне уже второй день немного нездоровится. Как думаешь, может быть сходить к врачу?

— Да, это всегда легко. Но учти, что те немногие наши облигации, которые вообще приносят какой-либо доход, все равно стоят от пятидесяти до восьмидесяти центов за доллар номинала. Каждый раз, продавая облигацию, мы теряем почти половину ее стоимости.

— Обязательно сходи! Прямо сейчас, не откладывай, — Вида еще раз посмотрела на внучку, а затем погладила ее по голове. — А что болит?

— А что нам остается делать?

— Немного животик, иногда подташнивает, иногда слабость. Но это быстро проходит. Ты не волнуйся, бабуль!

— Конечно, что-нибудь продам, как всегда. У нас ценных бумаг на восемьдесят тысяч по номинальной стоимости, — он снова мрачновато усмехнулся. — На рынке это стоит около тридцати тысяч.

— Ну как это «не волнуйся»!? Иди сейчас же к врачу! Вернее, не иди, а бери машину и езжай.

— Я всегда была против этих вложений под десять процентов.

— Хорошо, но я сначала покушаю.

— Черта с два была! — возразил он. — Ты просто притворялась, чтобы иметь возможность упрекать меня, если дело не выгорит, а на самом деле тоже хотела попытать счастья.

— Покушай, милая. Я сделала курицу и пюре. Разогреть?

— Конечно, ты же знаешь, как я это люблю!

Какое-то время она молчала, словно прикидывая что-то в уме, а потом:

— Энтони, — внезапно вскричала она, — двести в месяц это хуже, чем ничего. Давай продадим все наши бумаги и положим эти тридцать тысяч в банк, и если мы проиграем процесс, то сможем прожить на них года три где-нибудь в Италии, а потом просто умрем. — Говоря это, она почувствовала, что впервые за много дней по-настоящему разволновалась и даже слегка покраснела.

Глава пятая. Честь врачебная

— Три года, — повторил он с нервным смешком, — три года! Ты просто сумасшедшая. Если мы проиграем процесс, то окажемся должны мистеру Хейту больше всей этой суммы. Ты думаешь он за «спасибо» работает?

Через час, плотно пообедав, Данута спустилась в гараж и набрав на центральном дисплее своего маленького «Мерседес-Бенц А 100» адрес поликлиники, выехала на дорогу. Умная машинка сама знала маршрут, а потому Данута занялась ногтями на руках, лишь изредка поглядывая на дорогу. Подъехав к поликлинике, она оставила автомобиль на стоянке и зашла в здание поликлиники. В регистратуре, выслушав жалобы девушки, ей дали талон к терапевту. Очередь была небольшая — всего две старушки, так что через пятнадцать минут Дануту уже пригласили на прием. Врач, мужчина лет пятидесяти, на бейджике которого значилось имя Алойз Роп, открыв нужный файл в компьютере, быстро изучил персональную карту Дануты, а затем осведомился о причинах посещения. Данута повторила все то, что уже говорила бабушке, добавив только, что последнее время ей хочется писать чаще, чем обычно.

— Я забыла.

— И как часто вы ходите в туалет, — после некоторой паузы спросил врач.

— Раз десять в сутки.

— Понятно. Ладно, пройдите вот на кушеточку, ложитесь и покажите мне животик.

Когда Данута выполнила указание, Роп бегло осмотрел состояние кожных покровов, а затем осторожно надавил в район пупка:

— … Таким образом, сегодня суббота, — продолжал он, не обращая на нее внимания, — у меня всего доллар с мелочью, и нам надо прожить до понедельника, пока я не свяжусь со своим брокером… И в доме ни капли спиртного. — добавил он многозначительно и с таким видом, словно это только что дошло до него.

— Так болит?

— А ты не можешь позвонить Дику?

— Нет.

— Пробовал. Его человек сказал, что он поехал в Принстон, выступать в каком-то литературном клубе или что-то вроде того. Не вернется до понедельника.

— А так? — он опустил руку чуть ниже.

— Ну, давай подумаем… Нет ли у тебя какого-нибудь приятеля, к которому можно обратиться?

— Тоже нет.

— Пробовал. Никого не могу разыскать. Хотел ведь на прошлой неделе это письмо Китса продать, так и надо было сделать.

— А как насчет тех людей, с которыми ты играешь в карты в этом заведении «У Сэмми»?

Попробовав также области справа и слева, Роп закончил пальпацию и вновь пригласил Дануту сесть на стул.

— Ты думаешь, я буду просить у них! — в голосе у него зазвенел праведный ужас.

— Животик у вас хороший, милочка: отклонений от норм нет. Впрочем, вполне возможно, что вам придется пройти осмотр у гинеколога. Может быть инфекция, но со своей стороны я ничего не обнаружил. Можно вам задать один вопрос, госпожа Берич? Правда, он может показаться вам нескромным.